Пятьдесят оттенков

Отбирая Генри у матери, Эмма искренне думала, что Миллс непременно станет донимать ее советами и рекомендациями, а звонить и вовсе станет каждый час, проверяя, чем занимается сын. Девушка внутренне ликовала, представляя, как трудно будет брюнетке побороть гордость и набрать номер, который в любой другой ситуации точно бы попал в черный список. Она видела словно воочию, как искаженные гневом правильные черты превращаются в злобную маску, уродующую любого, любого, но не Регину Миллс. Тонкие пальцы без притворства и игры на публику остервенело ударяют по ни в чем не повинным клавишам, непременно промахиваясь с первого раза и голос, отвечающий после недолго звучащих гудков, вызывает недоумение. Лишь взгляд на светящийся дисплей помогает определить, в чем дело. И снова приходится повторять то, против чего протестует вышколенный в борьбе с собой и миром характер. К удивлению Свон беспокойная трель звонка не раздалась в огромном доме ни к вечеру первого дня, ни в субботу. И даже до самого вечера блаженного воскресного безделья мэр не дала о себе знать. Лишь субботним утром наведался знакомый уже помощник и передал курточку Генри, на случай вечерней прохлады. Но это нельзя было брать в расчет. Эмма присматривалась к мальчику, играющему во дворе, и пыталась понять, что чувствует. Привязанность к нему не заполонила сердце, в один миг перечеркивая привычный расклад, в котором заботиться нужно было лишь о себе и о близких людях. Не о сыне. В венах Генри течет ее кровь, в отличие от многочисленных родных, появившихся вместе с приемными родителями. После многих неудачных, а иногда и выжигающих страшное клеймо на детском сердечке, попыток, белокурой малышке вдруг повезло. Настоящая семья, о которой мечтают все брошенные дети, приняла ее тепло и радушно, брат с сестрой сразу приняли в свои игры, опекуны отдавали все свое время, окружая заботой и любовью. За много лет они стали по-настоящему родными и дорогими, но мальчишка, носящийся за радостно лающей собакой, настолько близкий, насколько это вообще возможно. Этот факт нельзя отбрасывать, от него не отделаешься, как от назойливой мошки: с ребенком нужно наладить отношения, ведь он и сам хочет того же. Эмма не спрашивает себя, хочет ли она. Она должна хотеть.

* * *

Девушка невольно вздрагивает, когда низкий, гулкий перелив дверного звонка разносятся по озаренной догорающими лучами гостиной. Она все не может привыкнуть к этому заунывно звучащему, муторному звуку и содрогается каждый раз, когда дом тревожат гости. На крыльце стоит мэр Миллс. Счастливая, неподдельная улыбка озаряет лицо, усиливая, оттеняя красоту, будто соревнуясь с последним светом, играющим на темных прядях. На ней строгий деловой наряд, не взирая на катящееся к закату слепящее воскресное солнце. Поверх блузки накинут пиджак, хотя вполне можно было обойтись и без него. В руках заботливо обернутый толстым полотенцем покоится контейнер, в какие обычно складывают готовые блюда. Сквозь плотно прикрытую крышку просачивается все же будоражащий запах печеных яблок, и блондинка вспоминает вдруг рассказы мальчика о Злой Королеве, давшей отведать отравленный плод падчерице, о вечном сне, что под силу разрушить поцелую. Она снова улыбается выдумкам ребенка и поспешно приглашает гостью в дом. - Это вам, мисс Свон. В качестве благодарности. - Женщина протягивает непонимающей блондинке вместилище сладко-приторного аромата, и снисходительно поясняет, читая недоумение в серых глазах. - За то, что побыли с Генри. Понимаете, за последние десять лет мне редко удавалось найти время для себя. Сначала он был таким маленьким и беспомощным, что было страшно оставлять его хоть на минуту. Не поверите, я даже носила его с собой в мэрию, боясь доверить чужому человеку. Потом он подрос, но забот не стало меньше, просто я волновалась уже не об острых углах и мелких деталях, которые он запросто мог проглотить, а о сбитых коленках и разбитых в мальчишечьих драках носах. Они так и стоят, чуть ли не на пороге, и Эмма откровенно не понимает, зачем Миллс все это рассказывает. Со стороны женщины похожи на добрых подруг, обсуждающих трудности воспитания детей. Вот только ребенок у них один на двоих. И вовсе они не подруги. - Эти два выходных стали для меня просто подарком. Мы замечательно провели время, и мне захотелось вас отблагодарить. Из услышанного Свон улавливает лишь «мы» и, не задумываясь, приличным или не очень покажется следующий вопрос, просто задает его: - И кто это «мы»? - Мы с шерифом Грэмом, конечно же. Вы должны его помнить, он был в моем доме, когда вы привезли Генри. Да и в участок вы наведывались. Я и забыла, как замечательно, когда целый дом в твоем распоряжении, и не нужно думать, что за стенкой спит ребенок. - Регина рассматривала абстракцию на стене, пребывая очевидно где-то далеко, и блаженно расплылась в улыбке, припоминая что-то свое. – Если хотите, можете забирать Генри через выходные. Вам ведь нужно проводить время вместе, чтобы узнать друг друга. При упоминании шерифа Эмма едва не швыряет приятно пахнущий презент в стену, желая толкнуть брюнетку в другую и доходчиво объяснить, почему не стоит ей видеться с этим маменькиным сынком, почему не стоит пренебрегать ее прямо высказанными желаниями. Мэр была сама доброжелательность. Она сама предлагала то, что Свон думала, придется добиваться долгими переговорами и спорами, блондинка не ожидала, что женщина не только не будет против их общения, но даже станет его инициатором. Все это было странно, и девушка не могла понять, какую игру затеяла Миллс. Да еще и это упоминание о шерифе и отданном в полное распоряжение доме. Она не скрывает, что провела выходные с мужчиной. Наоборот, Регина машет этим фактом перед хозяйкой дома, словно красной тканью перед разъяренным быком, прекрасно зная какую реакцию это может вызвать. И тут блондинка улавливает суть. Она захотела выразить благодарность только затем, чтобы поведать о ее причине, чтобы перевести разговор в нужное русло. И Эмму охватывает такое глубокое, пронизывающее насквозь сожаление, что впору взвыть, оставляя царапины. Болезненные, с прорывающимися кровяными капельками царапины на спине. Ее спине. Чтобы она в полной мере ощутила набегающими разрушительными валунами эмоции, срывающие любые преграды: установленные и нет. Блондинка сожалеет, что не всевластна над ней, что Миллс не дрожит от каждого движения, страшась наказания за пустячный проступок – глупо сорвавшееся неуважительное слово. Хочется довести брюнетку до состояния, когда она уже не сможет сдерживать рвущийся наружу крик, когда он зальет просторную комнату яркими красками, из тех, что надолго впитываются в стены. Но она недосягаема. Не давая согласия – осознанно или нет, - Регина защитила себя лучше, чем могла надеяться. Эту черту Свон не имела права переступать. Подобный ураган охватывает девушку впервые: то, что принадлежит ей, никто не смел трогать. Порой доходило до абсурда – блондинка не привыкла делиться, даже если дело касалось мелочей. А тут ее женщины смеет касаться бесхребетный червь, не достойный даже в ногах валяться. Чтобы не сорваться и не наговорить лишнее, Эмма решила перевести разговор на нейтральную тему. Далось ей это непросто. - Генри наверху, в своей комнате. Они отлично поладили с псом, которого я решила завести для охраны. Городок хоть и тихий, места тут дикие, так что предосторожность лишней не будет. Не расстается с ним ни на минуту, - добавила Свон, вспоминая жалобу мальчика о том, что женщина не позволила оставить щенка, которого он приволок с приюта. Уколоть ее хоть этой мелочью – малая отрада, но девушка с легкостью соглашается и на нее. - Я не сомневалась, что вы будете потакать всем его прихотям, мисс Свон. Легкий путь для завоевания доверия, но он обычно приводит в никуда. За пустячным разговором женщины прошли на кухню. Регина сообщила, что в контейнере пирог, и захотела, чтобы девушка отведала его сейчас же. Свон не хотелось его есть, удержаться от того, чтобы сразу же не выбросить его в мусорное ведро стоило ей больших усилий, но пожелания гостя – закон, а Эмма была добропорядочной хозяйкой. Небольшой кусочек был отведан, и мэр получила восторженные комплименты в свой адрес, но доедать выпечку блондинка не собиралась. Вдруг женщина зашлась неприятным сухим кашлем, и блондинка с тревогой нахмурилась. Регина опиралась рукой на стол и было видно, пытается успокоить душащие ее хрипы. Они не прекращались, но немного поутихнув, дали Миллс время передохнуть. Быстрым взглядом она окинула помещение и увидела стоящие в дальнем углу ярко красные каллы. - У меня на них аллергия, - где-то между приступами успела вставить мэр. И в мусорное ведро отправился не пирог, но любимые цветы Эммы Свон.

* * *

Брюнетка не оборачивалась, восстанавливая дыхание, и лишь спокойнее вздымающаяся спина указывала на то, что Регина в порядке. Женщина отвернулась, упираясь ладонями в столешницу, и мерно дышала. Эмма окинула взглядом плечи и спину, затянутые легкой тканью. Она с удовольствием сорвала бы сейчас пиджак, разорвала блузку, не считаясь с протестами. Хотелось ощутить наконец ее кожу под пальцами, отметить поцелуем каждый позвонок. Но у девушки нет на это права, она не может сделать ни единого шага навстречу, пока не получит разрешения. Ситуация кажется Свон дикой и неправильной – блондинка никогда прежде не ждала так долго, ей не доводилось добиваться расположения, и уж конечно она не терпела колкие замечания и дерзкие шутки. Девушка отвела глаза, не желая поддаваться искушению – подобное означало бы потерю контроля, а Эмма знала, что не может позволить себе слабость, особенно перед Миллс. Серые глаза наткнулись на яблочный пирог. В памяти тотчас же всплыла плохо скрываемая торжествующая улыбочка, тронувшая пребывающие под запретом губы, наглый блеск в очах, липкий полусмех, наполненный злорадством и ядом. В ней снова закипел гнев, и он требовал немедленного выхода. Эмма не раздумывала больше ни секунды. Она приблизилась к женщине, словно охотник, жалеющий жертву и дающий несчастной последние минуты. Теперь время истекло. И плевать на то, что контракт не подписан – она сможет остановиться вовремя, ей просто нужна маленькая передышка. Подойдя, Свон выхватила из подставки нож, и, удерживая руку женщины за сжатые в кулак пальцы, глубоко засадила его в деревянную столешницу, пробивая ткань пиджака. Регина не успела ни испугаться, ни возмутиться, как правая также была привинчена к столу. Инстинктивно она рванула руки на себя, сначала легко, потом сильнее, но ткань, так легко поддавшаяся остро отточенному лезвию, даже не треснула. Брюнетка дернула снова, вкладывая теперь всю силу, на которую была способна, с пугающей быстротой осознавая, в каком положении оказалась, понимая, кто стоит за спиной. Ткань не поддавалась. Собственная одежда стала оковами: избавиться от пиджака не представлялось возможным, оставаться в одном помещении со Свон, не имея возможности защититься, недопустимо. - Свон, ты сумасшедшая?! Ты могла зацепить меня! Ты вообще соображаешь, что творишь? Подобные выходки плохо заканчиваются, - Миллс старалась не сорваться на крик, чтобы не потревожить Генри, и от необходимости сдерживать эмоции последние слова прозвучали зловеще. Блондинка молчала, наблюдая за биениями бабочки на тонкой иголке, от которой нет спасения. Она помалкивала, давая бешенству набрать силу, достигнуть наивысшей точки. Тогда интересней вступать, тогда партия оказывается заранее выигранной. - Свон, немедленно освободи меня! Ты не смеешь ничего делать. Женщина повернула голову, желая встретиться с противником взглядом, но пригвожденные руки не давали возможности развернуться, а в открывшемся пространстве кухни блондинки не было. Она не представляла, что можно предпринять, растеряно блуждая глазами по стене. Что ей делать? И что станет делать Эмма? Внезапно – либо блондинка передвигалась совершенно бесшумно, либо Регина, поглощенная захлестнувшими ее неясными предчувствиями, отвлеклась – свет резко выключили, Регина не заметила, когда Свон оказалась у выключателя, что находился на стене рядом. - Эмма, прекрати. - Она не заметила, как в нетерпящий возражений тон проскользнули просящие нотки, не заметила, что с губ сорвалось ненавистное имя. Девушка не прекратила. Прохладные ладони легли на талию, сразу забираясь под короткий пиджак, оставляя между нетерпеливыми пальцами и желанной целью лишь шелковую ткань. Тепло тела, недоступного слишком долго, снесло последние доводы разума, и Свон прижалась к женщине всем телом, притягивая как можно ближе. Неожиданно для себя мэр задрожала, испугавшись неприкрытого желания, и того пути, на который оно может завести девушку. Она не хотела того, что может произойти прямо сейчас, не хотела становиться лишь инструментом в удовлетворении чужих потребностей. - Я буду кричать, - Миллс постаралась придать голосу твердость, она не хотела поддаваться страху, а тем более признаваться в нем. Эмма убрала волосы, оставляя влажный след на шее, и глухо прошептала, будто отвечала не ей, а приводила беспроигрышный аргумент в споре с самой собой: - С удовольствием послушаю. - Девушка говорила так жарко, так вызывающе, что мэр не заметила, что больше внимания обращает уже не на слова, а на приятное тепло, разлившееся вдоль позвоночника. Двусмысленность, проскользнувшая в ответе, на одну десятую секунды убрала барьер и непрошеная, непозволительная мысль успела проскользнуть в сознание. Как бы это было? Этот тревожный звоночек страшит даже больше, чем все испытания, через которые довелось пройти в обоих мирах, чем любые действия, на которые пойдет блондинка. Когда вопрос осмыслен и осознан, рано или поздно захочешь найти ответ. А в поисках ответов часто заходишь много дальше первой пугающей неизвестности. Блузка вряд ли долго могла служить преградой на пути у блондинки, чувствовавшей и дрожь, и страх, и волнение, охватившие Миллс: выхватить ее из-за пояса – секундное дело. И вот под пальцами кожа, такая нежная и гладкая, что девушке приходится сдерживаться, чтобы не впиться зубами. Ее обычная метка, и хоть, как правило, она алеет на бедре любовницы, сегодня Эмма готова довольствоваться любым доступным участком. Теперь женщина стала даже более желанна: от простого прикосновения кровь так заиграла, что, кажется, тонкие сосуды не выдержат натиска, а неистово стучащее сердце готово разорваться в клочья. - Ты не можешь ничего делать. - Мэр не оставляет попыток повлиять на блондинку, чье тяжелое дыхание ударяет в затылок. - Я и не стану. Только загляну под обертку. Я не привыкла ждать, Регина. Она и правда не делает ничего. Если под ничего можно считать настойчивые прикосновения тонких пальцев, порхающих по животу, лишь немного заходя на ребра. Свон не делает попыток продвинуться дальше и не просит разрешения, она просто взяла ту малость без которой не смогла обойтись. Утратила контроль – пусть так, но ощущение мягкой кожи божественно и девушка полностью отдалась ему. А что же Регина? Она путается, отталкивает и поддается. Абсолютно противоположные желания захлестнули мэра: то она хочет позвать сына, уверенная в том, что блондинка не позволит ребенку видеть ее в таком состоянии и отпустит; то обругать нахалку отборными ругательствами, произнести которые в любой другой ситуации она бы не посмела; то совсем невиданное – согласиться здесь и сейчас, и плевать, как глубоко затянет омут, найдется ли путь назад. Брюнетка не знает, что чувствует, но важно одно – она чувствует. Впервые за много лет прикосновения не механические, заученные, правильные, они сумбурны и хаотичны, но плоть под ними горит и безумно хочется, чтобы неистовый танец не заканчивался. Темнота лишь усиливает ощущения, давая сконцентрироваться на самом главном. - Эмма?! Это мама приехала? – звонкий голос вырывает обоих, грубо вытаскивает, и хотя он спасает, обе, очутившись в реальности, испытывают недовольство. Впрочем, ни одна из женщин не спешит его выразить. - Похоже, ты совсем не прочь подчиниться, Регина. Телу так же сложно соврать, как тебе сказать правду. И если проблема лишь в приемлемой причине – за этим дело не станет. - Дыхание все еще будоражит шею, что напоследок снова отмечена поцелуем, и, несмотря на то, что руки уже свободны, женщина даже не пробует пошевелиться. Миллс с ужасом понимает, что ей сложно будет оказать достойный отпор, потому что она не уверена, что захоти Эмма спросить о согласии повторно, ответ был бы столь же категоричным.