Пятьдесят оттенков

Регина быстро берет себя в руки – разлетевшаяся на мелкие кусочки статуэтка возымела желаемое действие; только вот отрезвила она вовсе не Свон. Что она творит? Женщина механически поправляет одежду и нервно оглядывает кабинет. Мебель стоит на своих местах, корешки книг, громоздившиеся на полках, выстроены в ровную линию, привычные яблоки, выложенные в огромной чаше, призывают вкусить от той тьмы, что юркой змейкой вьется в душе. Все как обычно. Но взгляд задерживается на руках – пальцы подрагивают, и позорная картинка непрошенным напоминанием вновь всплывает перед глазами. Она позволяет прикасаться к себе, слишком откровенно, слишком интимно; она дрожит от едва ощутимого касания пальцев; она хочет, чтобы Эмма была настойчивее, даже грубее; она бы позволила. Это рушит давно сложившиеся устои, меняет представление о самой себе. Карие глаза мечутся теперь по помещению, пытаясь зацепится за знакомую вещь – обстановка больше не кажется привычной. Все это безумие и ничего больше. Никогда не замечала она в себе подобной слабости, значит с ней вполне можно бороться. Отдаваться чьей-то власти - не ее доля. Ее характер - доспехи, кованое железо, тяжелое и невозможное другому; в нем нет прорехи, нет места малодушию. Руки приходится спрятать в карманы, как последнее, не уничтоженное доказательство. Проще не видеть их, ведь унять дрожь не получается. Именно тогда пальцы натыкаются на какую-то вещицу, и еще не видя ее, Регина понимает, что это такое. Флешка. Свон выполнила обещание, хотя и не вполне получила желаемое. Или получила? Чего девушка добивалась, Миллс не знает, но рисовалось все несколько иначе. Похоже, ей все же удалось отделаться малой кровью. Королева в ней ликует – выйти победителем из поединка, в котором имеющиеся на руках карты, предлагали лишь проигрыш. Это ли не триумф? Не это ли избавление от настырного внимания нахалки, присвоившей себе право наказывать? Кем она себя мнит, если смеет отказывать? Никто и никогда не решался на подобную дерзость. Регина проводит рукой по волосам, останавливаясь возле зеркала. Отражение дышит величием и неприкосновенностью, глаза пылают, как прежде, когда непокорные, глупые крестьяне смели перечить, когда деревни пылали, а земли устилала не мягкая зелень травы, а брошенные в беспорядке тела с вырванными сердцами. Кажется, она дозволила девушке больше, чем позволял ее статус. Недальновидное желание развлечься, совсем некстати возникшее и захватившее, не оправдало себя. Да, в Сторибруке отродясь не было человека, способного перечить ей, никого, кто попытался бы усмирить крутой нрав. Конечно, это сборище откровенных идиотов, послушно выполняющее приказы, давно наскучило; стадо овец выказало бы больше самостоятельности, чем исполненные добродетелью и отвратной смиренностью сторибрукцы. Но, оказалось, Свон также не способна решиться на действие – хорошо говорит, однако на этом все и заканчивается.

* * *

Предложение Грэма об ужине показалось вдруг необходимым отвлечением. В последнее время шериф часто заводил разговоры о том, что совсем не знает Регину. Ему хотелось приоткрыть завесу таинственности, которой женщина, как ему казалось, окружала себя. Она осталась для него так же неприступна и чужа, будто и не было страстных ночей, идущих в разрез с представленным окружающим образом холодной и неприступной женщины; нетерпеливых поцелуев, когда он слишком тянул; глубоких, грудных стонов. Она даже разрешала остаться на ночь; нечасто, впрочем; ровно тогда, когда чувствовала, что еще чуть-чуть и Грэм взбунтуется; с ним не хотелось хлопот. Эти разговоры не нравились Миллс. Она увиливала от совместных вечеров, ссылаясь иногда на занятость, иногда на желание провести время с сыном. Найти подходящую причину удавалось всегда, и хотя шериф всегда соглашался с аргументами, было видно, что сложившееся положение вещей перестает его устраивать. Регина ненавидела изменения. Она знала, что в этом мире, они могут стать угрозой, против которой она будет бессильна. Ее судьба может оказаться в руках другого человека, а не это ли недопустимая слабость? Сегодня же перспектива провести время в компании любовника не вызывала той оскомины, что накатывала иногда от одного его желания во всем угодить. Сегодня она будет принимать его неловкие знаки внимания, слушать унылые речи и смеяться банальным шуткам. И потом, поздним вечером, она сотрет все воспоминания о непрошенной слабости и невесомых прикосновениях. Его торопливые, заученные ласки приелись; но он будет стараться. Он всегда старается. Без неприятных сюрпризов конечно не обошлось. Грэм забыл заказать столик. Метрдотель безуспешно пытался доказать, что мест в зале нет. Имеется, правда, один свободный столик, но он забронирован, и гость должен подойти с минуту на минуту. Но Регина решительно была настроена провести вечер в обществе (пусть и столь малозначительном для нее), поэтому отступать не собиралась. И тут выяснилась совсем уж замечательная вещь. Пустующий пока столик заказала не кто иная, как Эмма Свон. Проблема решилась молниеносно. Такой расклад вполне устраивал мэра. - Мы поужинаем вместе с мисс Свон. Уверяю, она не будет против, - женщина бросила на сконфузившегося служащего выразительный взгляд и он не нашел, что возразить. Легкий кивок в качестве приветствия нескольким избранным, тихая благодарность услужливому официанту, ободряющая улыбка для Грэма, который чувствовал себя не в своей тарелке из-за глупой забывчивости. Вечер проходил вполне чинно, непринужденная беседа покрывала невидимым покровом дневные заботы, тихая музыка приятно освежала загнанные на повороте мысли, а потрескивание поленьев в камине, что был устроен напротив их столика, и вовсе делало атмосферу по-домашнему уютной и теплой. Брюнетка усиленно изображала интерес - улыбалась, когда следовало, что-то спрашивала, поддерживая диалог; ей даже удавалось сдерживать предательские зевки, которые совсем некстати показывали неприкрытую палитру эмоций. Скука. Как не извертывайся, а воробью не стать орлом. Эмма появилась как раз вовремя. За окном спустились сумерки, но тусклый свет уличных фонарей не волновал посетителей - плотные занавеси надежно укрывали от любопытных глаз. Люди продолжали негромко переговариваться и, улыбаясь, вспоминали приятные моменты. Иногда по залу проносился несдержанный порыв смеха, и парочки прерывали разговор, с интересом осматриваясь вокруг, будто желали вникнуть в причину веселья. А Миллс не могла отделаться от навязчивой мысли: что она сделала не так? Ведь и ей подобное времяпрепровождение должно быть интересно. Люди, сидящие за соседними столиками, кажутся вполне довольными жизнью. Они стремятся провести больше времени с тем, кого избрали, насладиться короткими минутами таких вот особенных вечеров, закрепить узы, которые вовсе не сдаются обременительными. Их спутники, разве они идеальны? В них без особых трудностей можно найти целый ворох недостатков, на фоне которых Грэм покажется посланником небес, способным успокоить ее смятенную душу. Так почему ее воротит от нежных прикосновений, внимательного взгляда и связывающего по рукам и ногам ощущения постоянного нахождения рядом того, кто всегда будет опорой? Неужели, перенесясь сюда, она не усвоила повадки современного мира, и пробует подойти к нему с не выдержавшей проверку временем меркой? Другое дело, Свон. Она и не пытается притворяться, что ее хоть сколько-нибудь заботят переживания Регины. Она упорно гнет свою линию и способна отказаться даже там, где никто другой не смог бы. Как она подходит к столику. В самой походке чувствуется дух победителя, шаг уверен, поступь легка. - Мисс Свон, надеюсь, вы не против компании? - Миллс лучезарно улыбнулась, предвосхищая любые протесты и недовольства девушки. - Свободных столиков не оказалось, а мы непременно хотели провести вечер вне дома. У нас сегодня годовщина, - заговорщицки добавила она, чуть наклоняясь в сторону Эммы. Маленькая ладошка проскользнула в широкую мужскую и легонько сжала пальцы. Карие глаза засветились такой безграничной нежностью и всепоглощающей любовью, какие блондинка и не предполагала в их обладательнице. Но довершением действа стал целомудренный поцелуй, ради которого женщине пришлось привстать. Полные уста едва коснулись губ шерифа, но в этом касании было столько невысказанного и общего, что в душе девушки проснулась зависть. В ее жизни не было длительных отношений, которые и предполагали такие моменты. Она всегда следовала инстинктам - они никогда не подводили. Верные товарищи, и сейчас были на страже интересов, однако жизнь, наполненная погоней за призрачным превосходством, показалось сырой. Или она просто не за теми гналась? - Ну что же, примите мои поздравления. А дальше начался спектакль, потому что иначе, как искусным представлением все, что происходило в зале, назвать было нельзя. Регина вдруг открылась с иной стороны. Улыбающаяся, разговорчивая и дружелюбная, она рассказывала забавные истории, что приключились со дня их знакомства; делилась подробностями, о которых Свон вовсе не желала знать. Зачем ей сведения о том, что первый поцелуй парочки случился под начавшимся внезапно ливнем? Или о чудесных выходных в домике на берегу озера, куда они выбрались однажды? Девушка сидела молча, хмуро следя за точеными пальцами, что поглаживали грубоватую ладонь шерифа. Действия брюнетки были преувеличенно нежными и правильными. Будто она понаслышке знала, как это нужно делать. Однако выходило все слишком ненатурально, неискренне. Эмма, конечно, понимала, что игра устроена лично для нее. Мэр действовала грубо, нисколько не пытаясь скрасить свое выступление настоящими чувствами. Или она не желала этого делать на людях, или же их попросту не было. Но напоминание о том, что ночи Миллс принадлежат (или дарованы, что более вероятно) другому, угнетало. Она пыталась спрятаться за улыбкой, но та получалась высеченной из камня. Да и глаза явно не горели добродушием. Регина мстила. И хуже всего было то, что у нее получалось. Когда шериф оставил дам ненадолго и сам до конца не веря в такую разящую перемену в женщине, которая привыкла держать эмоции в туго затянутом узле, Свон не преминула воспользоваться случаем. - Не особенно складно получается, мадам мэр, - голос был сладок, а тягучий тон, словно ей известен каждый шаг наперед, делал слова еще более неприятными. Но брюнетка не собиралась поддаваться. - Даже Грэмми, похоже, не может поверить в свое счастье. Злобная искорка взметнулась в карих глазах при издевательско-ласковом коверкании имени любовника. Она могла зажечь пламя, а стала мягким огоньком спокойствия, пламенеющим и притягательным. - Декорации не имеют значения, мисс Свон. Главное, что Грэму не придется засыпать одному; не придется остывать под холодным душем. Ваша тяга к контролю сыграла злую шутку. Впрочем, у вас есть пара часов. Успеете добраться до Бостона. Там, наверняка, найдется особа, подпадающая под все критерии. Возможно, она даже станет полезной. Насмешка была не только в пронизывающем взгляде и в источающих удушающий аромат словах. Все лицо Миллс светилось убежденностью победителя. Пусть в мэрии она проиграла, но вечер останется за ней. Ресторан она покинет с гордо вскинутым подбородком, напоследок поправляя несуществующий изъян в тщательно зачесанной русой шевелюре. Эмме остается лишь проводить их взглядом. Как с ней можно следовать правилам, если женщина, смеясь, топчет их.

* * *

Миллс дернулась и резко проснулась – ее снова навестил давний кошмар. Сон повторялся с завидной частотой, и избавиться от навязчивого видения не удавалось. Прошлая жизнь не отпускала. Там она стояла, прикованная к столбу, а безродный пастушок, по воле случая ставший принцем, нес излюбленную ересь о невинно убиенных, искалеченных и замученных руками ее стражников. Она слушала с презрением, благодушно позволяя ему говорить. Слишком узкие браслеты, сковавшие запястья, нещадно врезались в кожу, а грубая ткань балахона раздражала тело. Отъявленная преступница, которая должна быть на ее месте, гадкая лгунья и обманщица усиленно пыталась высказать сожаление, всем своим видом показывая, что крайняя мера лишь необходимость. Однако Регина знает, что скрывается за милым личиком принцессы, поднявшейся на трон, ее истинная сущность давно раскрыта женщиной. Черная ткань уже ложится на глаза и даже Злую Королеву пробирает ледяной ужас: в этот раз все по-настоящему, ее некому спасать. Секунды тянутся вечностью, способной заставить просить о помиловании самого стойкого, а ведьма лишь гордо вздергивает подбородок. Ей слышится свист стрел, готовых разорвать плоть – слепые слуги чьих-то гнусных замыслов всегда действуют безотказно. И в этот момент она просыпается, преисполненная первобытного страха за свою жизнь, что всегда настигал отчаянно бьющееся сердце. Требуется пара минут, чтобы брюнетка пришла в себя, и окончательно убедилась, что это лишь кошмар. Успокоившись, она обычно сильнее натягивала одеяло и снова пыталась заснуть, отмахиваясь от видения ухмыляющихся крестьянских рож, смотревших победоносно, уверено встречаясь теперь с янтарными очами. Но сегодня что-то не так. Миллс хочет сделать глоток из стакана с водой, что ночью всегда стоит на тумбочке, и не может пошевелить руками. Ноги не слушаются также, и в панике Регина понимает, что связана. Она разворачивается на спину, пытаясь понять, что происходит и яркие солнечные лучи бьют по глазам, на мгновение ослепляя. Женщина жмурится, откидывая голову на подушки, стараясь увернуться от настырных вестников утра и рассмотреть что-нибудь. На ее счастье плотные портьеры на окнах тут же задергиваются, создавая приятный для глаз полумрак. - Доброе утро, мадам мэр. Что такое, кошмары замучили? Перед кроватью стоит Эмма Свон. Широкая улыбка играет на губах, руки скрещены на груди, ноги уверенно расставлены. От нее так и веет решительностью и безграничной убежденностью в собственном превосходстве. - Я ведь советовала следить за словами. Верно? И даже предупреждала о последствиях. Но советов ты не слушаешь. Хотя иногда и стоило бы. Не оказалась бы в таком незавидном положении. Регина не успевает даже рта раскрыть, как полоска серого скотча ложится на губы. Она что-то раздраженно мычит, отчего улыбка девушки становится еще шире. Эмма аккуратно разглаживает липкую ленту, будто лаская уста через незначительную преграду, и брюнетка пробует избежать прикосновения, отвернувшись. Но цепкие пальцы грубо разворачивают голову обратно, впиваясь в подбородок. - Я соберу Генри в школу и вернусь. Эмма скрывается за дверью, плотно прикрывая ее. В коридоре уже слышна возня сына, который нехотя спускается к завтраку, таща по полу любимый рюкзак. Завязывается разговор и в голосе мальчика слышится удивление. Слов не разобрать, но, похоже, Свон сумела придумать правдоподобную ложь, потому что шаги удаляются и вскоре совсем затихают. Предоставленная самой себе, Миллс и не думает спокойно лежать, ожидая своей участи. Она пробует ослабить то, что сковывает руки, двигая запястьями в разные стороны. Материал незнакомый: не веревка и не наручники. Что-то тонкое и затянутое так крепко, что врезается в кожу при малейшем движении. Женщина не обращает внимания на боль – времени не так много. Осмотреть руки нет никакой возможности, с ногами дело обстоит намного легче. Быстрого взгляда вниз хватает, чтобы понять, что конечности стянуты кабельной стяжкой. Осознание того, что ее скрутили, словно животное, не удосужившись использовать хотя бы веревку, вызывает прилив бешенства. Это уже не просто злость - гневалась она раньше, теперь женщина готова вцепиться в глотку, если потребуется, обречь на медленную мучительную смерть. И наравне с неистовой яростью ее охватывает непривычная покорность судьбе; на глаза просятся слезы – расцарапанная кожа горит, а плохо обработанная внутренняя поверхность захватов оставляет глубокие ссадины. Но позволить себе слабость снова женщина не может. Только когда руки начинают нещадно ныть, Регина прекращает бесполезные попытки. Остается скотч: избавиться бы от него и позвать Генри – при нем Свон не посмеет что-либо предпринять. Брюнетка подтягивается к тумбочке и старается отодрать липкую ленту об ее край. Дело продвигается медленно. Скотч прилегает очень плотно и лишь после десятка попыток удается отодрать небольшой участок. Миллс прижимается ним к гладкой поверхности и осторожно тянет, но лента все время соскальзывает, заставляя начинать сначала. Судорожные попытки практически не приносят результата, но женщина не останавливается. Все ее внимание сконцентрировано на маленьком уголке, который немного поддается под неустанным натиском. Она не слышит, когда дверь открывается. - Что это ты делаешь? – в голосе девушки слышится явное недовольство. Она пересекает комнату и возвращает Регину на спину, всматриваясь в результаты ее трудов. – Вздумала звать на помощь? Не самая лучшая идея. Эмма замечает на лице скрываемые следы физической боли, явно большей, чем неприятные ощущения от затекших суставов, и хмурится. - Что ты сделала? – Миллс лежит, не шевелясь. Карие глаза смотрят с ненавистью и злобой, будто хотят испепелить на месте. Но у Эммы нет времени на препирательства. Она сильнее вдавливает заведенные за спину руки в матрас и повторяет, разделяя каждое слово: - Что ты сделала? Резь пронзает так резко, что у Регины не получается справиться с ней и она зажмуривает глаза, пытаясь унять наступающую волну. Свон все понимает. Девушка разворачивает Миллс легко, словно куклу, и осматривает запястья. Грубая пластмасса измазана кровью; раны видны не полностью, но даже сейчас блондинка понимает, что это не просто поверхностные царапины. Эмма снова возвращает брюнетку на спину, действуя, впрочем, нежнее; старается не тревожить руки. В сером взгляде проскальзывает забота и сожаление, от которых женщине хочется спрятаться. - Я перевяжу запястья, но после того, как Генри убедится, что с тобой все в порядке. Он беспокоится и хочет тебя увидеть. Я сказала, что у тебя простуда. Так что будь добра подтверди. Мы же не хотим усугублять твое непростое положение, верно, Регина? - можно подумать, что Свон уговаривает, настолько мягок голос, столько заботы в склоненном лице. Вот только вы ошиблись бы, безрассудно поверив прихваченным для фона атрибутам. Ее слова обманчивы, словно нежное поглаживание пантеры, при малейшем ослушании готовой выпустить когти. Свон смотрит на искаженное злобой лицо и удивляется, что женщине так долго удавалось водить ее за нос. Обычно девушке не представляет труда угадать истинные намерения или распознать ложь. Но Миллс – случай особый. С ней всегда нужно быть начеку. Правила тут теряют силу, а система рушится, подминая тебя под обломками. Она натягивает одеяло повыше, скрывая руки. Поправляет у ног, стремясь придать застывшей брюнетке естественности. Внешне выглядит неплохо, и Эмма надеется, что мальчуган ничего не заметит. - Я сниму ленту. Мне ведь не придется жалеть об этом? – притворная забота, уже вся испарилась, освобождая место неусыпному контролю. Регина молчит. Она неотрывно следит за манипуляциями блондинки, горя желанием поправить правильные черты ее лица гримасой страха и отчаяния, заменить выверенные, правильные движения трясущимися, нерешительными. Пока это неосуществимо, но Свон точно поплатится за то, что успела сделать. И за то, что еще сделает. Одним рывком Эмма срывает скотч. Снова больно. Но стон удается сдержать, напомнив себе, что плата будет соразмерной. - Я жду ответа, - в голосе звучит угроза, но Миллс не сомневается в своих силах. - Я уничтожу тебя при первой же возможности. И статус биологической матери меня не остановит. Будешь гнить в лесу, будто ненужное отребье. Никто не найдет твоей могилы, не принесет цветы. Тебя вообще не вспомнят, словно и не было короткой, незначительной жизни, - брюнетка садится в постели, одним махом комкая одеяло. Она приближает лицо так близко, что девушка видит узор ее радужки. Угроза вовсе не кажется фальшивой; это не те слова, что бросают на ветер. Свон впору бояться. Вот только ей не страшно. Она снова опрокидывает Регину на спину, зная, что она упадет на руки. Блондинка делает это специально, желая увидеть гримасу боли. И лишь удовлетворенно хмыкает, получая желаемое. - Жить будущим – глупая затея. Особенно, когда в настоящем предвидится столько интересного, - гадкая ухмылка растягивает тонкие губы, и Королеве даже удается забыть о саднящих запястьях – настолько сильно сейчас желание убить выскочку. Когда Свон открывает дверь, Генри врывается в полутемное помещение, словно вихрь, едва не снеся ее. Он мигом бросается к матери и плюхается на кровать, опасно сдвигая одеяло в сторону. Мальчик действительно обеспокоен. Ведь сколько он себя помнит, Регина никогда не болела и, тем более, не пропускала работу. Почему-то это не казалось странным – маму он всегда воспринимал как данность, а мысль о том, что и у нее что-то может болеть, никогда не приходила в детскую голову. - Мам, ты как? Тебе плохо? Может, я останусь и посижу с тобой? – вопросы сыпались, словно град. Маленькая ручка легла на плечо и легонько сжала, желая подбодрить. Брюнетка немного задерживает с ответом, с грустью вспоминая, что сын давно не был так внимателен к ней. Она смотрит на его волнующуюся мордашку и сдерживает подступившие снова слезы, зная, что не сможет отереть их. В последнее время мальчишка полностью погрузился в выдуманный мир сказок, примеряя на реальных людей совсем уж невероятные роли. Его сравнения с беспощадной Злой Королевой разрывали материнское сердце. Ведь он действительно верил, что она – любящая и заботливая мать, заменившая самого дорогого человека на свете, - способна на подобную жестокость. - Генри, давай ты пойдешь в школу, а когда вернешься, почитаешь мне, - как бы Регина не хотела, чтобы сын остался, она не собиралась его пугать. Женщина не сомневалась, что Свон найдет способ занять мальчика, если вдруг ее план сорвется. Пусть уж все это выглядит как обычная простуда. Казалось, Генри обрадовался возможности быть полезным. Он обнял маму со всей силы, на которую был способен, утыкаясь носом в шею. Его волосы едва слышно пахли шампунем и еще чем-то родным. Ее малыш, ее сын. И никакая Свон этого не изменит. Брюнетка чуть пошевелилась, освобождаясь от хватких ручонок. - Давай, милый. Тебе пора в школу. - Мам, после уроков я сразу домой. Поправляйся, - он еще раз прижался щечкой к ее щеке и только потом выбежал. А Эмма просто стояла и смотрела. Она видела, как ее сын обнимает чужую женщину и называет ее «мама», она видела искреннюю заботу и желание помочь. Он действительно любит ее. И, наверное, это правильно. Но ведь это ее сын. По воле обстоятельств она должна была отказаться от него. Не потеряла ли она что-то бесценное, когда в последний раз целовала кричащий комочек и уверенно отдавала в чужие руки? Эмма посадила сына в автобус и, захватив по пути аптечку, двинулась к спальне, где ее ждали. Девушка была готова к тому, что брюнетка вновь попытается освободиться, приготовилась к отпору и новым выпадам. Но Миллс неподвижно лежала, отвернув голову от двери. Она никак не отреагировала на появление блондинки. Замершая фигура кольнула в сердце трагичным образом – Свон захотелось узнать, о чем она думает, какие чувства бушуют в ней, выведать страхи и переживания. И забрать их все, оставляя только самое светлое, что может быть в жизни. Порыв был неожиданным даже для самой девушки. Прежде ей хотелось лишь брать, грубо и жестко, доводя до отчаяния, лишая самой крохотной надежды на нежность. В этом была вся она, и блондинке вполне нравилась роль хищника. Сейчас же она отчетливо осознала, что жестокость вовсе не означала превосходство. То больше походило на слабые попытки защититься и спрятаться. Эмма испытывала совершенно новые для себя чувства. И чувства эти вызывала женщина, не желающая ее присутствия. Конечно, она не подпустит к себе, не даст себя любить. Но упорство всегда было отличительной чертой блондинки. - И что же наш милый шериф не остался на ночь? Или ему не позволено спать рядом с Вашим Королевским Величеством, - Свон решила перенять привычку Генри называть маму Злой Королевой. Она знала, что Миллс это не нравится. И результат не заставил себя ждать. Брюнетка резко развернулась, глаза снова пылали, а ноздри гневно расширялись, часто втягивая воздух. - Не смей называть меня так, - ее голос был похож на змеиное шипение. И то была не просто опасная, изворотливая гадина. Но предводительница опасного племени василисков, способная не просто отравить, а разом задушить в обманчиво раскрытых объятиях. На то, чтобы перевязать руки уходит совсем немного времени. Другое дело, снова зафиксировать их за спиной. Суставы затекли, и Регина отчаянно сопротивляется, не давая словить обе кисти одновременно. Но она лежит, уткнувшись лицом в подушку, и мало что может сделать. Эмма же не желает причинять лишнего дискомфорта и, закрепляя стяжку, использует другой способ, что позволяет брюнетке немного размять плечи. Небольшое усилие со стороны девушки, и Миллс снова оказывается на спине: пора приступать к самому главному. Блондинка неспешно расстегивает шелковую рубашку. Маленькие пуговицы охотно поддаются пальцам, сдавая последние позиции. Отодвигая прохладную ткань, Эмма не спешит; это ее подарок и она намерена тянуть так долго, как сама того пожелает. Под пижамной рубашкой оказывается тончайшей ткани майка. Прозрачные бретельки с готовностью открывают, словно высеченные умелой рукой прославленного скульптора, нежные ключицы. В беззащитной ямке меж ними нервно бьется жилка. Смуглая кожа манит и чарует, будто излучая невидимое оку сияние. Тонкая ткань не способна скрыть ни единой детали. Аккуратная грудь с темными сосками порывисто вздымается, безуспешно пытаясь скрыть волнение. Эмма проводит пальчиком по ребрам и, заметив, как Миллс дернулась от прикосновения, наклоняется к напряженному лицу: - Нужно знать оружие, которым пользуешься. Тогда можно использовать все сильные стороны. Женщина все еще связана, но липкая лента не стягивает губы. Она может протестовать, осыпать самыми изощренными ругательствами и унижать. Однако не делает этого. Регина с глубоко запрятанной тревогой следит за каждым новым порывом, что исходит от девушки. Она ждет действий. Что толку протестовать, если это повлечет лишь насмешку? Никакие слова не смогут остановить ее, так зачем даже пытаться? Регина не замечает, как в пальцах девушки оказывается кубик льда. Девушка не намерена затягивать развязку – путь был слишком долгим, но волнующая игра лишь увеличивает удовольствие и она ненадолго увлекается. Эмма не касается желанного тела. Она знает, брюнетка жаждет этого больше всего сейчас: ее протесты так же сильны, но обмануть Свон непросто. Лед в ее руках – средство, с помощью которого она однозначно добьется нужного эффекта. Первое касание самое важное. Холодный кубик едва касается груди, танцуя возле правого соска, заставляет его сжаться и еще явственнее проступить через тонкую ткань. Она не собиралась снимать последнюю преграду, Эмме вполне достаточно открывшегося вида и с видом знатока она наблюдает за реакцией тела. Майка быстро намокает, прилипая, и блондинка проделывает то же самое с левой грудью. Это никогда не надоест: мягко воздействовать, безошибочно определяя нарастающее желание, давать ему разгореться, пока разум не отключится полностью, наблюдать за сладкими метаниями, слушать стоны. Каждый раз так знакомо и так ново. Из приятных мыслей Эмму выводит ехидное замечание. Впрочем, голос звучит не так уверенно, как раньше, хотя яда в нем меньше не стало. - И как это должно действовать? Знаешь, Свон, я была лучшего мнения о твоих способностях. Брюнетка, кажется, готова разразиться целой речью, но попытка пресекается на корню. Девушка будоражит сосок горячим дыханием, обхватывает его губами, отдает на растерзание умелому языку. После обжигающе холодных прикосновений льда все это имеет нереальное действие, а когда в игру вступают зубы, легко прикусывая, стон сам срывается с губ, выдавая истинное положение вещей. - О, боже, - единственное, что может вымолвить Миллс, резко выдохнув. Контраст ощущений захватывает ее полностью, рождая напряжение внизу живота. Блондинка ласкает ее через ткань и этого чертовски мало. Она хочет чувствовать ее кожей, каждым оголенным нервом. Пусть она кусает, пусть уродует тело собственническими метками – все это неважно. Лишь бы усилить контакт, почувствовать жар ее тела. Но Эмма берет новый кубик и продолжает выводить свои мерные узоры. Она спускается на живот, довольно отмечая, как тот подрагивает. Особое внимание уделяет пупку, слегка задержавшись, а потом снова возвращается на чуть выступающие ребра. Когда приходит время сменить тактику, Свон кусает заметно сильнее, посылая новые волны дрожи. Невесомо касается губами и снова кусает, вырывая хриплый стон. Майка мешает и сковывает ощущения, но девушка не намерена менять тактику. - Поцелуй меня, - просьба срывается с полных губ и Эмма откровенно удивлена – она-то думала, что женщина сможет продержаться дольше. Свон смотрит в карие глаза, в которых желание медленно плавится и одновременно бурлит, будто лава. От этого взгляда она сама готова потерять голову и броситься очертя в омут. – Пожалуйста, - тихая просьба, сорвавшаяся с уст без игр и выступлений на публику, становится последней каплей. Девушка накрывает желанные губы в неистовом, жестком поцелуе. Как будто до сих пор желает утвердиться, как будто не получила еще доказательств своей власти. Регина отвечает тем же, не позволяя языку блондинки взять верх – это похоже на смертельный танец, в котором выживет лишь один. Все слишком неистово, слишком безаппеляционно, и Эмме хочется сделать борьбу мягче. Напоследок она нежно проводит по верхней губе языком, призывая успокоиться. Миллс вполне понимает этот жест и следует ему. Вот только после того, как на нижней губе девушки беспощадно смыкаются зубы, прокусывая до крови. На королевских устах остается несколько драгоценных капель и женщина с наслаждением слизывает их. - Потеряла контроль, дорогая? – куда только делась вся страсть, что недавно пылала в ней; в янтарных глазах снова вызов, снова насмешка. Свон зло смотрит на женщину, неосознанно дотрагиваясь до прокушенной губы. Ей хватает секунд, чтобы послать все к черту. Несколько мгновений – и ноги освобождены от стяжки, еще немного – и пижамные брюки вместе с трусикам летят куда-то на пол. Регина совершенно не ожидала подобной реакции: она рассчитывала, девушка снова станет изводить ее дразнящими касаниями. Тогда бы она обсмеяла ее всласть, используя проявленную слабость. Женщина неуклюже старается защититься, сгибая правую ногу в колене и прикрываясь. Вот только у нее ничего не получается. Блондинка с силой впечатывает эту самую коленку в матрас, наверняка причиняя дискомфорт слишком грубым движением. Она действует на эмоциях, адреналин бурлит, и ей ничего не стоит удерживать ногу в нужном положении. Однако у женщины не хватает времени, чтобы разобраться в собственных ощущениях. Без всякого предупреждения пальцы врываются в нее, заставляя забыть обо всем. Она так долго ждала, что забывает о дальнейшем сопротивлении. Она могла бы не пустить, могла бы отпихнуть другой ногой, которую никто не держит. Вместо этого Миллс отдается планомерным толчкам, правильным и будоражащим. Эмма топит в неистовых движениях весь гнев и ярость, что успели накопиться за короткое время знакомства. Она не доставляет наслаждение, она мстит и легкая улыбка играет на тонких губах. Девушка слышит стоны, которые даже не пытаются удержать, отмечает встречные движения бедер. Она чувствует начинающиеся сокращения внутренних мышц, влаги на пальцах становится все больше. Сейчас самое время остановиться, опять не давая кончить. Она повторяется? Что с того, если это приносит ни с чем не сравнимое удовольствие. Кажется, женщина разгадывает ее мысли. Миллс открывает глаза и с тревогой смотрит в самую глубину серой стали, стараясь предугадать действия блондинки. И хотя Свон продолжает двигаться, темп замедляется, намекая, что ждать продолжения не стоит. Возможно, она ждет мольбы, вот только полные губы плотно стиснуты, давая понять, что мэр не станет взращивать ее эго. Прекратить сейчас, в эту секунду и оставить – именно этого и ждет Регина. Она читает все эмоции на лице девушки. Ей лишь остается смириться. И Свон принимает решение. Она склоняется над брюнеткой, коротко касаясь язычком клитора. Потом снова и снова мимолетные ласки ниспадают на набухшую плоть. Пальцам же возвращен прежний темп. Она целенаправленно подводит женщину к разрядке, зная, что сдержаться она не сможет. Регина кончает неистово, выдыхая имя мучительницы. Она обхватывает стройный стан блондинки свободной ногой, желая почувствовать еще несколько толчков. Тело сотрясает судорога, а реальность отходит на задний план. Она не тонет, она, будто опустилась на дно океана, и блаженно наблюдает за происходящим из недоступных никому другому глубин. Когда Эмма принимается освобождать руки, брюнетка тянется за поцелуем. Теперь ей действительно хочется ощутить ту нежность, от которой она отказалась. Но женщина, конечно, не получает желаемого. - Не так уж плохо. По-крайней мере, для первого раза, - слова хуже пощечины достигают возвращающееся сознание. Свон вообще больше не касается Регины. Она собирает разрезанные стяжки. Потом ее взгляд падает на ведерко со льдом - девушка забирает и его тоже. И все-таки Эмма смотрит на брюнетку напоследок, но быстрее отводит очи, пряча эмоции. Тихое «жаль» срывается с ее губ возле самого порога. Свон могла остановиться, и это было бы похоже на очередной раунд, который остался за ней. Такие победы недолговечны, они скоро изглаживаться из памяти. Теперь за ней битва. - И что это должно значить? Отвечай, Свон! - крик женщины доносится со второго этажа и скатывается следом, когда Регина догоняет блондинку у входной двери. Она явно вне себя от ярости, если не удосужилась даже накинуть халат. Запахнутые полы рубашки едва прикрывают ягодицы, и взгляд девушки скользит по стройным ногам. Раскрасневшаяся, с беспорядочно ниспадающими на лицо прядями. Светлая ткань держится на честном слове, нисколько не сдерживая вновь разгулявшуюся фантазию. Несвоевременная мысль о трусиках почти переполняют чашу: надела ли она хотя бы их? В этот момент Эмма отчетливо понимает, что добилась своего: броня отчужденности и безразличия пробита. - И кто теперь потерял контроль, дорогая? - обращение горчит. Свон откровенно издевается, и Регина отшатывается, поняв вдруг, как это выглядит со стороны. - Убирайся вон! - брюнетка открывает дверь ровно настолько, чтобы девушка могла выйти. И захлопывает с такой силой, что обеспокоенные соседи тотчас же спешат проверить, все ли в порядке.