Пятьдесят оттенков

Регина Миллс редко нервничала, а еще реже показывала переживания окружающим. Если подобные казусы и происходили, то случалось это нечасто, и редким свидетелям лучше было забыть об увиденном, и уж точно никогда не упоминать в присутствии мэра о неприятном для нее инциденте. Брюнетка была из той породы людей, что держит в крепко сжатом кулаке все подконтрольные ей жизни (а справедливости ради стоит заметить, управлять получалось многими; почти всеми), но и себе никогда не позволяет спуску. Правило, или даже жизненная философия, достойная, чтобы стать ее воплощением. Но сегодня, как это часто бывало в последнее время, спокойно заняться утренними делами не удавалось. Через час было назначено очередное заседание комиссии по модернизации консервного завода, а значит, среди прочих собравшихся будет и Свон. Ее-то прихода брюнетка и опасалась больше всего. Биологическая мать ее сына - девица без должных моральных принципов, плюющая на общественные правила и нормы поведения. А значит, ждать от нее можно чего угодно. Стыдно признаться, но документы, требующие неотложного рассмотрения, без внимания лежали раскрытыми перед главой городского совета. Вместо того чтобы окунуться в работу и утвердить хотя бы несколько из них пока есть время, Регина крутила в руках ручку и прислушивалась к каждому шороху, что доносился из коридора. Она слышала, как помощник отправился заварить себе кофе и как обжегся, когда беспечно глотнул обжигающий напиток, не дожидаясь, пока он немного остынет; слышала, как мистер Френч интересовался, может ли мадам мэр принять его незамедлительно и, получив отрицательный ответ, покорно записался на прием на будущую среду; слышала, тихую возню, причиной которой стало новое поступление почты и подозрительное перешептывание ее помощника с девчонкой-рассыльной, время от времени прерываемое премерзким хихиканьем последней. Миллс слышала все эти посторонние и раздражающие звуки, однако это было не то, чего она ждала. Блондинка не появлялась, а время встречи неумолимо приближалось. Эмма предстала на пороге главного кабинета в городе ровно за десять минут до назначенного на десять собрания. Она приветливо улыбнулась напрягшейся вмиг женщине и зашла внутрь, плотно прикрывая за собой дверь. Внешне девушка казалась вполне довольной, в хорошем настроении и, похоже, не собиралась мстить за выходку, что учинила Миллс накануне. Открытое, дружелюбное лицо, светлые локоны, как всегда, рассыпаны по плечам (будто мысль о том, чтобы собрать их в прическу, или хотя бы в хвост, даже не приходила Свон в голову), протянутая в приветственном жесте ладонь. Вот только блузка, что надета на ней, сильно напоминает ее собственную, и Регина хмурит брови, недовольная тем, что кто-то другой пользуется ее одеждой. - Ты заметила? Я, кстати, пришла немного раньше только ради того, чтобы вернуть тебе блузку. Не люблю ходить в должниках, - и, не добавляя больше ничего, девушка начала расстегивать пуговицы, освобождая тело от плена шелковой ткани. Женщина едва рот не открыла от удивления: за дверью уже начали собираться члены комиссии, а блондинка беспардонно раздевается перед ней, нисколько, не переживая, что ее могут заметить. - Свон, ты ненормальная? Немедленно оденься, - вещь тем временем уже лежала на столе. - Сейчас сюда люди зайдут. Или ты хочешь выглядеть посмешищем? Эмму же, похоже, перспектива быть обнаруженной в кабинете мэра в столь компрометирующем виде нисколько не беспокоила. Она прошла к установленному в глубине помещения журнальному столику, выбрала себе из корзинки самое спелое яблоко и, улегшись на диване, начала увлеченно жевать фрукт, откусывая большие куски. Спокойно рассматривая стоящие на камине фигурки, она и вовсе перестала обращать внимание на хозяйку кабинета. А вот Регине срочно нужно было что-нибудь придумать, иначе слухов потом не оберешься. Она так и представила себе вытянувшиеся лица представителей комиссии, когда они войдут. Удивление удастся перебороть достаточно быстро, но ему на смену придут животные инстинкты, и девушка станет предметом пристального рассматривания. Совсем не хотелось, чтобы по стройному телу блуждали голодные взгляды, а похотливые мечтания этих недосамцов наполнились ее образом. Из задумчивого разглядывания фаянсовых фигурок, которые показались смутно знакомыми, Эмму вывело прохладное прикосновение шелковой ткани. Незащищенная кожа непроизвольно отреагировала и девушка вздрогнула. Возвращаясь к действительности, она увидела, что брюнетка уже стоит рядом, а блузка опала на ее теле в причудливой форме. - Эмма, эти дикари и обнаженных женщин-то толком никогда не видели. Не считая, конечно, своих обрюзгших жен. Так что оденься и хватит валять дурака. Кажется, Миллс решила избрать тактику ласкового уговаривания. Властное и жесткое, что обычно преобладало в женщине, вдруг исчезло, будто испарилось под воздействием невидимой силы. Лицо окрасила мягкая улыбка, а в карих глазах и вовсе можно было увидеть отголоски искренней доброты и заботы. Словно она разговаривала с непослушным ребенком, которого не желала наказывать, а потому была вынуждена избрать другой путь. Вот только Эмма ребенком не была, и провести себя так просто не позволила. - Попроси, - возвращая глазам смешинки, а губам издевательскую усмешку, сказала девушка. Регина остолбенела. Застыв на мгновение, женщина с неустанным упорством вперила напряженный взгляд в лежащую перед ней нахалку. А потом все вернулось на круги своя: Миллс снова изливалась потоком брани, которую позволяло воспитание, а блондинка блаженно потягивалась, наслаждаясь праведным гневом, словно это было любимое лакомство. Никакие слова давно не действовали, но ведь брюнетка об этом не знает. Так зачем отказываться от удовольствия, если оно само идет в руки? Перепалка, совершенно не подкрепленная ответными репликами Эммы, могла продолжаться еще долго, но прервала ее приоткрывшаяся без стука дверь. Любопытный нос помощника тут же попытался разузнать, отчего же поднялся такой крик, который отлично был слышен в коридоре. Благо, вовремя среагировавшая брюнетка успела подскочить к двери и предотвратить катастрофу, не давая открыть ее полностью. - Начнем через несколько минут, господа, - удивительно, но ее тон мгновенно преобразился в деловой, исключая любые лишни эмоции. – Подождите несколько минут. Тонкая перегородка, которая служила дверью, снова отгородила женщин от остального мира. А Свон даже не шелохнулась, пока Регина пыталась удержать ситуацию под контролем. Ее все происходящее в кабинете не касалось вовсе – она выразила свое желание, а если брюнетка не желает следовать ему, что можно сделать? Только ждать. А в данном случае этого будет вполне достаточно. - Хватит этих показательных выступлений! Надень уже эту чертову блузку и слезь с моего дивана! – терпение Миллс было на исходе – время шло, а дело все не сдвинулось с мертвой точки. - Мадам мэр, разве пристало леди так выражаться? На вашей должности должно иметь просто ангельское терпение. Похоже, с этим у вас большие проблемы, - притворное беспокойство раздражало даже больше, чем наигранное безразличие, и женщина была уже недалека от того, чтобы расцарапать издевательски скривившуюся физиономию блондинки. - Единственная моя проблема – это ты, Свон. Да и то, не большая, а вот такая крошечная, - указательный и большой пальцы почти сошлись вместе, наглядно показывая, какое место занимает девушка в ее жизни. – Стоит мне приказать, тебя вышвырнут из города, как безродного пса. Постой, сравнение как раз по тебе. Регина сияла: Свон наконец-то удалось зацепить; не просто оставить едва ощутимую царапину, а попасть в самое яблочко. Кровь резко отхлынула от лица девушки, и будь их отношения более дружелюбными, мэру впору было волноваться о ее здоровье. Но она не беспокоилась. Брюнетка торжествующе возвышалась над побледневшим врагом и упивалась этой победой. - Знаешь что, Миллс! Только попади в игровую комнату, и я покажу тебе, почему не стоит бросаться такими словами. К удивлению самой женщины, Эмма встала и начала одеваться. Очевидно, что играть на терпении мэра ей больше не хотелось. Как не хотелось наблюдать за ее метаниями в поисках выхода. Зато девушку обуревали теперь другие желания, и хорошо, что Регина не могла знать того, что рисовалось в белокурой голове. Иначе она бы и близко больше не подошла к Свон.

* * *

Безвременно освобожденных от своих прямых обязанностей сторибрукцев следовало обеспечить работой, и сделать это нужно было как можно скорее. Пока они не привыкли к безделью, не пожелали получить легких денег, промышляя грабежом; пока, в конце концов, не подняли бунт, подпитываемыми собственными страхами и пламенными речами какого-нибудь сумасброда. Случись горожанам дойти до подобного, это грозило Миллс утратой контроля над городом. Она это прекрасно понимала, и доводить горожан до крайней черты не собиралась. Достаточно и того, что они напуганы и барахтаются в неопределенности, как слепые котята. Свои возможности женщина показала, теперь пора побеспокоиться об их благополучии. Было в Сторибруке место, где мало кто соглашался работать. Конечно, платили там немного, но привилегии в виде полной медицинской страховки и продленного отпуска полагались работникам со дня поступления. Мало кого удавалось привлечь на эту работу, а еще меньше людей задерживались на ней больше нескольких месяцев. Поэтому лишние руки там нужны были всегда. Решение, что пришло в голову мэра, позволяло сохранить людям заработок и заодно помочь предприятию, где всегда не хватало рабочих. Встречу решено было провести прямо на новом месте, чтобы сторибрукцы могли ознакомиться с обстановкой и понять, где предстоит трудиться. Первое, что встречало любого, кто подъезжал к огражденным высоким каменным забором сооружениям, был запах: нестерпимая вонь стояла на несколько миль вокруг, не давая шанса сделать полноценный вдох. Отвратительный смрад был постоянным спутником этого места, и никакие, даже самые современные технологии, не помогали от него избавиться. Очистительные сооружения – а именно о них идет речь – стояли на отшибе, отделенные от Сторибрука широкой полосой деревьев. Только девственный, густой лес спасал от тошнотворного зловония, что стояло там постоянно. Оно пропитывало одежду, впитывалось в волосы, забиралось под кожу; не отпускало даже дома – сколько не добавляй ароматических добавок в горячую ванную, сколько не втирай в себя благовония – ничего не спасало от преследующего запаха. В большей мере, именно из-за этого желающих работать на очистительных сооружениях не находилось. Теперь же ситуация в корне поменялась. У людей просто отобрали право выбора. Мадам мэр лично явилась на собрание, на котором происходило ознакомление с очистительным комплексом. Недолгое собрание в зале, короткая речь главы города и длинная поучительная – директора, и только потом продолжительный осмотр всех зданий. Людей разделили на смены, распределили по участкам, за каждой группой из пяти новобранцев закрепили наставника – ведь заблудиться в нескончаемых лабиринтах зданий ничего не стоило. Но самое удивительное, что никто больше не бурчал по поводу неприятного запаха, не сбегал с завода, едва оказавшись в громаднейшем помещении с впечатляющими размерами резервуарами, в котором что-то бурлило, распространяя еще большее зловоние. Казалось, предела вони здесь просто не существовало – едва привыкал к спертому, душному воздуху одной комнаты, как в следующей на тебя накатывала такая волна, что колени сами подгибались, а в голове мутилось. И, несмотря на все это, люди послушно следовали за своими провожатыми, прикладывая к носу сложенный в несколько раз платок, чтобы хоть как-то спастись от смрада. Понурые, лишенные надежды на любую другую работу, послушные, избегающие глядеть в глаза даже своему соседу, которого постигла такая же участь – такими они нравились мэру гораздо больше. Вся их смелость и желание бороться, проснувшиеся вдруг с приездом Свон, просто задохнулись в этом удушающем аромате. - Неужели нельзя было найти для них другую работу? – оказалось, и эта нестерпимая девица оказалась здесь; куда уж без нее, теперь она появлялась повсюду, будто без ее вмешательства город и дня прожить не сможет. – Здесь просто невозможно находиться. Как они будут проводить в этом месте по восемь часов в сутки? Эмма нагнала брюнетку в пустынном коридоре, когда она отстала от сопровождающего ее руководства, отвечая на звонок. Невероятно, но и в этом месте Миллс умудрялась сохранить какой-то неуловимый, притягивающий шарм. Ее будто совсем не волновало зловоние, что пропитало здесь каждый дюйм пространства – она даже не морщилась, вдыхая тяжелый воздух. Тогда как самой девушке едва удавалось перебороть тошноту, что одолевала с самого прибытия на очистительные сооружения. Коридор был слабо освещен – толстые каменные стены, тянувшиеся на много ярдов вперед, полностью избавляли от опасности свалиться в один из резервуаров, - но они остановились прямо под свисающей с потолка лампой, потому собеседника можно было прекрасно рассмотреть. Регина была полностью поглощена работой и, возможно, поэтому ее лицо не выражало того триумфа, какого девушка ожидала увидеть. Складывалось впечатление, что она так же подавлена необходимостью отправлять людей на подобную работу, как и те, кому придется здесь задержаться. Только Эмма знала, что это не так. Она успела неплохо изучить женщину, и подозревала, что в душе она бесстыдно ликует, разглядывая понурые фигуры горожан. - Мисс Свон, я делаю все, что могу, чтобы обеспечить людей работой. Я бы с радостью предложила им что-нибудь другое, но, к сожалению, в городе не так много вакансий. По правде говоря, выбирать попросту не из чего: либо они будут работать на очистительном заводе, либо сидеть на ничтожном пособии по безработице. Регина говорила так уверенно, аргументы были настолько правдоподобными, что девушка почти поверила. Но за свое недолгое пребывание в Сторибруке Эмма усвоила одно правило: никогда не стоит недооценивать Миллс, даже когда кажется, что она сдалась – это лишь попытка запутать и собрать силы для ответного удара. - А ты никогда не думала, что и тебе может понадобиться помощь – моя или даже жителей города? Думаешь, кто-то захочет помочь тебе после того, как ты обошлась с ними, Регина? Кто придет на выручку, когда другие варианты будут исчерпаны или не принесут спасения? - Ваши методы спасения, мисс Свон, мне известны. И могу заверить вас, что к вам я не стану обращаться, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. А что касается жителей, они смирятся, как делают это уже много лет. Тут их прервали – кто-то из приставленных к Миллс для сопровождения заметил наконец, что мэра долго нет, и поспешил ее разыскать. Эмма осталась одна посреди голых стен, гулко отражающих каблуки отдаляющейся брюнетки. Эта женщина была невыносима, заносчива и горда без меры. В этот самый момент Свон поняла, что она никогда не будет принадлежать ей безраздельно, без остатка, никогда не признает ее власти над собой. Но это не значит, что ее нельзя ломать раз за разом, сбрасывая в пучину желания, где она будет барахтаться, как рыба, выброшенная на берег – без возможности спастись, без права на помилование. И Эмма никогда не устанет это делать. Сопротивление – а оно уже казалось все менее выраженным, что не могло не радовать – лишь распаляло, делало игру все более интересной. Миллс придется затянуть ошейник потуже – ведь любое попустительство с ее стороны будет выглядеть, как слабость.

* * *

В один из дней Генри вернулся из школы, просто светясь от счастья. Он везде ходил за Региной, увлеченно рассказывая о намечающемся походе, в который они отправятся на выходных, о ночевке в палатках и поздних посиделках возле костра. Мальчишка смешно морщил нос, бегая с листком бумаги, куда вписывал все, что нужно взять, спрашивал совета и порывисто обнимал, когда она делала особенно дельные, по его мнению, замечания. Он был таким, как раньше, когда не нужно было бороться за его любовь, когда слова мамы было достаточно, чтобы верить сказанному без оговорок. Без преувеличения можно сказать, что это был самый счастливый вечер в жизни Регины Миллс за последний месяц, и она ловила каждую его минуту. Энтузиазма мальчику хватило еще на день, а на следующий он появился дома только под вечер – хмурый, насупленный и очень расстроенный. - Нам не хватает еще одного взрослого для сопровождения. Почти никто из родителей ребят не сможет пойти, они теперь работают по две смены подряд, чтобы хватало денег на жизнь. А все из-за того, что ты закрыла завод. Генри сидел на диване и даже не смотрел на Регину. Похоже, что он готов был расплакаться от того, что поход срывается. - Может, Эмма сможет пойти. Ты спрашивал у нее? – слова дались женщине с трудом, но Свон была сейчас единственным спасением. Сама она пойти не могла – оставить город на три дня не представлялось возможным. Да и что она будет делать там, среди дремучего леса и густого кустарника. Дети будут дурачиться и играть, а присутствие мэра только стеснит и отравит им радость. Она будет там чужой, и, в конце концов, Генри не рад будет, что пригласил ее. Идея попросить Эмму пришлась мальчику по вкусу, и он тут же умчался за телефоном, чтобы немедленно выяснить, сможет ли она пойти. Вернулся он хоть и не такой сумрачный, как был до этого, но все же его лицо не светилось безраздельным счастьем. - Она сказала, что очень занята, но если ты поможешь ей в одном деле, то сможет освободиться. О чем она говорит, мам? Брюнетка едва не заскрипела зубами. Только присутствие сына удержало ее от замечания о том, что она думает о методах Свон. - Малыш, это наши взрослые дела. Давай я все разузнаю, а ты делай пока уроки. Не переживай, пойдешь с ребятами в поход, - Миллс ласково потрепала его темную макушку и крепко обняла уткнувшегося ей в живот сына. Маленькие ручки обнимали ее так крепко, и в этом было столько надежды, что женщина готова была проклясть Свон на месте. - Мам, помоги ей, пожалуйста. Ты обещаешь, что сделаешь все, что сможешь? – мальчуган отлип на мгновение и заглянул в глаза. Как она могла отказать, когда в них было так много предвкушения. В затерянный в лесу особняк Регина поехала только на следующий день, уверив сына, что нужна будет его биологической матери с утра. Она вполне справедливо полагала, что лучше ей сегодня переждать; может, за ночь девушка немного поостынет, ведь жалеть ее Эмма точно не станет – слишком близко приняла она историю с заводом. Но ночь выдалась бессонной. Она не знала, что ее ждет, и эта неопределенность не давала заснуть. Миллс поймала себя на мысли, что вовсе не думает о предстоящем с отвращением, которого ожидала. Наоборот, ее обуревает волнение, приятное волнение, когда отдаешь себя другому человеку, доверяясь его воле. Вот только доверять она не могла. - Рада, что ты все поняла правильно, - Эмма и не пыталась скрыть удовольствия – ее лицо едва не светилось. – Сегодня нам предстоит испробовать, наконец, игровую комнату. По-настоящему. И ты сделаешь все, что я велю. Иначе малышу не видеть похода, как собственных ушей, - издевательское сожаление проскользнуло счастливым ликом. Она говорила что-то еще: о полном повиновении, о недопустимости отказа. Много ненужных слов, надуманных правил. Которым все же придется следовать. А Регина думала лишь об одном: зачем она здесь? Из-за того, что прихоти этой девицы сказываются на сыне. Но только ли из-за него? Похоже, есть что-то еще; то, в чем она не признается даже себе. Или делает вид, что не признается. - Сколько ты будешь манипулировать Генри? – и, усмехнувшись. – Хотя добиться своего с помощью ребенка – единственный твой шанс. – Миллс вклинивается в средине фразы, обрывая тираду без всякого зазрения совести. И Эмму позлить, и прекратить эти ненужные разглагольствования – ей-то они ни к чему, а значит, слушать она не станет. Девушка замолчала, испытывающее глядя на брюнетку – все время ходит по краю, даже не пытается уберечь себя. - Пойдем, - бросает Свон. Дорога наверх – несколько ступенек. Но они могут стать переломными. Возможно, оттуда она выйдет другим человеком, и это не преувеличение. Признать над собой власть – ни для кого не проходит бесследно. - Раздевайся. Полностью. Теперь она и не думает помогать – уселась на кровати, откинувшись на прямые руки, и намерена насладиться зрелищем. Глаза жадно следят за каждым движением, и не понятно, контролируют они или смакуют. Это унизительно снимать с себя одежду так – когда кто-то открыто следит, не отпуская хищного взгляда ни на секунду. Получается медленно, потому что пальцы дрожат, хоть она и поклялась держать себя в руках. Брюки и пиджак уже на полу, блузка летит следом. Труднее всего с бельем – последней защитой перед чужим господством. - Повтори правила, Регина. Миллс обнажена перед ней, и как бы она не храбрилась, хочется прикрыться, спрятаться. Но Эмме этого мало. Теперь она хочет, чтобы Миллс отчитывалась перед ней, как школьница. Конечно женщина не станет этого делать. Тем более что правил она не помнит – очевидно, они были среди той болтовни, что Эмма несла внизу. Она стоит, не шелохнувшись, упрямо смотря в глаза. Наверное, подобное здесь так же запрещено, но кому до этого есть дело? - Я смотрю, придется начать с демонстрации? – Эмма не собирается отдавать женщине ни единой позиции. Сегодня нужно переломить ситуацию, она и так долго тянула. Получив приказ лечь на кровать, Миллс лишь фыркнула. Однако исполнила. Сразу же вокруг сведенных вместе локтей начинает виться веревка, надежно соединяя. - Никакой фантазии, - женщина разочаровано поджала губы. – Может тебе подучиться новым приемчикам, Свон. Наверняка есть какие-то курсы. Ты узнай. В ответ ей достался лишь злой блеск стальных глаз, опасно блестящих и обещающих. Зачем ей такая длинная веревка? Локтями больше не пошевелить, а осталось еще много. - Согни и подожми колени, - ответ приходит быстро. – Сильнее. И только когда они почти соприкасаются с локтями, оставшаяся веревка ныряет под коленные чашечки, продолжая свой захват. Накатывает первая волна паники – она слишком открыта; она не хочет быть такой для Свон. К тому же снова не может пошевелиться. Больше всего беспокоит беспомощность, но странным образом она же и возбуждает. Что ей уготовано? Какой план созрел в извращенном воображении этой девицы? Попытка пошевелить конечностями ни к чему не приводит – Эмма вяжет надежно, замысловатые хитросплетения веревки не распутать так просто. - В скаутах научилась узлы вязать? Уверена, они бы удивились, узнай, как ты используешь полученные умения. Хотя, ты же вроде бродяжничала в том возрасте. Взрослые дяденьки, наверное, показали. А чему они еще тебя научили, Свон? Регина все не устает бросаться колкими замечаниями и это действительно начинает раздражать. Атмосфера в комнате совершенно иная, чем, та в которую девушка обычно погружается с великим удовольствием. Эмма злится и на себя, и на брюнетку. Но у нее осталось еще несколько козырей про запас. Девушка легко переворачивает Миллс и ставит на согнутые колени. Раз она не хочет принимать правила, будет стоять с выпяченной задницей. Что же, пожелания нижней – закон. - Кажется, мы еще не обсудили стоп-слово. Какое выберешь? Женщина не успевает даже возмутиться новому положению, а ее еще и отвечать вынуждают. Как будто, так и должно быть?! - Какое, к черту, стоп-слово?! – Регина мгновенно взрывается; крутит головой, стараясь увидеть блондинку, что исчезла из поля зрения. – Раньше нельзя было решить этот вопрос? - А тебя что-то не устраивает? – Эмма довольна, что удалось, наконец, заставить ее нервничать; добавить столько дискомфорта, что она потеряла контроль. - Свон, оставь свои дешевые приемчики! Если твои бостонские шлюхи только и ждут, чтобы их оттрахали, как последних сучек, это их проблемы. Я не собираюсь терпеть подобное отношение, - Миллс была в ярости, и если бы не хорошая звукоизоляция, ее крики были бы слышны далеко за пределами комнаты. - Сколько мы знаем грязных слов, мадам мэр. Вы просто кладезь сквернословия. Вот уж не ожидала, - заметила Эмма таким тоном, будто журила провинившегося подростка, застуканного за просмотром взрослых передач. Она нависает над женщиной, проскальзывая между ее рукой и телом, и сильно сжимает мягкую, податливую грудь. От неожиданности Регина не успевает помешать ей, а потом тихий вздох срывается с полных губ. – К несчастью для вас, это средство универсально – всегда действует безотказно. Даже на таких высокомерных и заносчивых леди, как вы, - девушка не оставляет груди, мягко играя с соском. Брюнетка перестала дергаться и, похоже, полностью отдалась ощущениям. Только тяжелое дыхание, грозившее перерасти в стон при малейшем увеличении воздействия, выдавало ее. – И что-то мне подсказывает, что вы совсем не против оказаться на месте этих самых шлюх сейчас. В следующее мгновение Эмма отстраняется, и внезапный удар приходится по промежности. Женщина сжимается, пряча голову в согнутые локти. Резкая боль тонкими иглами впилась в тело, заставляя мгновенно отбросить все несущественное – и сын, и завод, и повседневные проблемы стали далекими и несущественными. Осталось лишь «здесь» и «сейчас», и впервые Регине приходит мысль, что она ведь может и не выдержать. - Я планировала заняться твоим задом, Миллс, но могу чуток сместиться. Так что либо ты начнешь слушаться, либо пару дней сидеть будет несколько неудобно. Свон не собиралась калечить брюнетку, не последовало бы даже второго удара, не говоря уже об остальных. Она никогда не причиняла сильную боль, лишь ту, что могла добавить в наслаждение новые нотки, поднося его на высший уровень, никогда не переходила черту. Но ведь женщина знает об этом только из контракта, который наверняка изучила до последней буквы. На практике все впервые, и ей однозначно страшно. На этом страхе она и сыграет. - Будешь послушной? Девушка склоняется к лицу, убирая мешающие пряди, и легонько поглаживает щеку. Миллс никак не реагирует, пряча взгляд. Она не знала, чего именно стоит ждать, когда ехала в этот дом. Но те ощущения, что приходят сейчас, повторять не хочется. А если это только начало и дальше будет только хуже? Вполне ожидаемый утвердительный ответ оказался тихим и каким-то затравленным. Последнее обстоятельство неприятно кольнуло, и едва не заставило прекратить. Но Эмма заставила себя продолжить: сегодня все нужно довести до конца. - Так какое стоп-слово? - Подкидыш, - зло бросает женщина. Намек настолько ясен, что Свон даже застывает на мгновение. Одно только это слово способно описать ее жизнь, и оно же зеркалом отобразилось в судьбе сына. Напоминание отрезвляет лучше ушата холодной воды; подсказывает, что хотя Регина и сдалась, ее характер никуда не делся, и с этим нужно считаться. - Твое право, - замечает блондинка и берется за приготовленный на сегодня стек. Удары приходятся в основном на ягодицы, лишь изредка жалящий кусок кожи ложится на бедра. Теперь, в сравнении, они кажутся чуть ли не лаской; такое вполне можно терпеть. Дело лишь в самой ситуации и в унизительной позе. А Эмма изо всех сил старается не бить сверх меры, не выместить на упрямой женщине злобу за ее выбор. В конце концов, она может отдать предпочтение любому слову; просто захотела отомстить. - Думаю, на сегодня хватит. Регина снова оказывается на спине, свобода возвращается к ней за считанные мгновения. Внимательные руки тянутся к затекшим коленям, чтобы растереть и помочь восстановить кровообращение. Женщина дергается в сторону, пытаясь уйти от заботы, что внушает лишь гнев, но попытка выглядит слишком слабой и неуверенной, и Свон легко добивается своего. - А теперь пора закончить то, на чем ты остановилась в прошлый раз, - девушка расстегивает молнию джинсов и стягивает их вместе с трусиками. Миллс ловит себя на мысли, что совсем не против, чтобы события развивались в таком русле. Но почему, черт возьми, она не против?! Мэр совсем запуталась. Она должна ненавидеть Свон, противостоять ей даже сейчас, а не соглашаться с ее предложением. Как будто она и сама этого хочет, только никогда не признается. Как будто сопротивляется она лишь следуя привычке. Женщина садится в кровати, ожидая, пока Эмма ляжет, но тут же снова оказывается опрокинутой на спину. Она не понимает, что от нее хотят, однако девушка все поясняет: - Так мы уже пробовали. И закончилось все не совсем так, как я рассчитывала. Придется выбрать другой вариант. Свон взбирается на кровать у самого изголовья и устраивается над лицом женщины. В правой руке снова зажат стек и его кончик мягко ложится на клитор, поглаживая, а затем легонько ударяет. Брюнетка вскрикивает от неожиданности. - Не заставляй меня использовать его. Регина притягивает Свон ближе и несмело касается языком. Она ловит себя на отчетливой мысли, что хочет этого не меньше девушки. Эта странная, зловещая комната – единственное место, где она хочет быть сейчас. А Эмма, похоже, единственная за многие годы, кто действительно знает, чего хочет и добивается этого – именно тот человек, что нужен ей. И совершенно невероятное осознание: ей нравится, что ее добиваются так открыто, временами, даже грубо; блондинка не считается с ее мнением, не представляя ситуацию, в которой Миллс может отказать. Это невероятно заводит и вызывает желание поддаться, проверить, как далеко может зайти эта игра. Женщина никогда не чувствовала ничего подобного, и эта новизна, смешанная с уверенностью и наглостью Свон превращаются в опасный коктейль, который она подносит к губам, отбрасывая все сомнения. Может, ей суждено обжечься. Что же, хоть вспомнит, каково это – гореть. Эмма не может сдержать даже первого стона. Это прикосновение так желанно, она так долго добивалась своего, что без раздумий отдается нахлынувшим ощущениям. Не замечает странной покорности, охватившей вдруг женщину, не отдает себе отчета в том, что больше не принуждает ее. Блондинку беспокоит лишь язычок, порхающий возле клитора, мягкий захват зубов и ритмичные надавливания, заставляющие вцепиться в простыни. Она чувствует ее и внутри и снаружи, и упускает момент, когда ноги начинают неконтролируемо дрожать, а бедра сами подаются навстречу ласке. В неконтролируемом порыве Свон утыкается в живот брюнетки, оставляя короткий, благодарный поцелуй. Оргазм застает ее тут же, заставляя выгнуться в позвоночнике и издать громкий, протяжный стон. Она застывает так, ощущая лбом теплую кожу и легкую пульсацию в лоне Миллс. Только через несколько мгновений она перекатывается на кровать, собирая рассыпавшееся сознание. - Куда это ты собралась? Регина пыталась отыскать свою одежду в этой непонятной комнате, чтобы побыстрее сбежать. Зловещая обстановка, которая оставила не самые приятные впечатления вначале, теперь странным образом совсем не пугала. В какой-то миг она поняла, что все хитроумные приспособления, которые Свон прятала в больших ящиках комода, вовсе не предназначены для боли, как показалось в первый ее визит сюда. Месяц назад никакие слова не смогли бы ее убедить в обратном, а теперь она спокойно окидывает взглядом полыхающие стены и не чувствует никакого беспокойства. Будто новая реальность нашла отклик в ее собственной душе, и правильные ноты, с особой тщательностью подобранные умелым исполнителем, сложились в нужный аккорд. Миллс смотрит по сторонам и не замечает нужных деталей – комната невелика, но она не видит ни брюк, ни пиджака. Сложно разобраться, что происходит внутри, но все это не дает уйти так быстро, как хотелось бы. Воспользоваться моментом, пока девушка снова не получит право остановить. - Ты не уйдешь отсюда, пока я не разрешу. Иначе сделка не будет соблюдена. К тому же кое-кто не получил свое. К своему стыду женщина понимает, что планы Свон полностью в ее интересах, и злится. Лучше бы она была необоснованно жесткой, деспотичной, пусть даже садисткой. Пусть избила бы тогда без всякой жалости. Тогда бы у нее появился шанс избежать этого падения (найти другое определение у брюнетки не получается, и она с легкостью останавливается на том, что подбросило теряющее контроль над мозгом подсознание), найти выход и напрямую следовать к цели. Но возникшая недавно уверенность, что она сама же не хочет этого, до сих пор не покидает. Что ей искать, если вокруг вдруг начали полыхать краски? Если пасмурный день не беспокоит грозовыми тучами, потому что здесь ее вселенная полнится яркой палитрой и широкими уверенными мазками? Непривычно и нелепо. Ей нужно бежать, а она застыла в самом глупом положении, спиной ощущая тяжелый взывающий взгляд. - Иди сюда. Обернись она, Регина ощутила бы дрожь, пронзающую тело. И это от одного только невинного движения ладони по простыне. От одного вмиг ставшего теплым и нежным призыва серых глаз, утягивающих в свои владения. А она никогда не покидала своих. Только испробованные методы, только привычная местность, только комфортные условия. Не такие, когда не знаешь, что будет в следующий миг и за тем, что последует минутой позднее. Не такие, когда тело благодарно реагирует хотя она сотни раз приказала не выдавать ее. Ей не нужно было видеть, чтобы знать; не нужно было получать доказательства, чтобы продолжать падать. Регина вернулась. Эмма не сделала ни малейшего движения, чтобы подтолкнуть ее, она и не собиралась предпринимать что-либо. Мимолетное прикосновение отозвалось где-то в пояснице и женщина уже вжата в приятно обволакивающую ткань. Склоняющаяся в поцелуе Свон даже не утруждается поинтересоваться, удобно ли ей. Брюнетка подозревает, что собственное дыхание сбилось вовсе не от устанавливающей свои правила девушки – она так возбуждена, что последним усилием заставляет себя остаться на месте, игнорируя предельную, волнующую близость бедра как бы случайно проходящего по ноющей плоти. Она уверена, Свон подобная несдержанность понравилась бы, подпитала бы тщеславие, дала убедиться в собственном могуществе. Но укоренившуюся привычку к сопротивлению никто не отменял, и Регина хватается за нее снова. Девушка довольно мурлычет, оставляя губы и спускаясь ниже. Она упивается открывающейся в неторопливых ласках брюнеткой, ее беззащитной шеей, приглашающей пройтись языком, прикусить, если нужно. Регина тихо стонет, надеясь, что сможет протянуть до развязки; впитывает обостренной ощущениями кожей каждое нежное касание. Оказывается, Эмма может быть и нежной, и внимательной. Но почему она вспомнила об этом в момент, когда этого совсем не требуется?! Когда губы опускаются на грудь, она тянется, зарывается в белокурые пряди и разом выпускает всех весь воздух из легких. На долгие мгновения она и вовсе перестает дышать, выгибаясь навстречу зовущему дыханию и беззаботно танцующему языку. Заряды, которые удавалось сдерживать до сих пор, ринулись по ее телу, находя путь к цели. Все, будто сговорившись, они добегают до живота, оставляя за собой покалывающие дорожки. И уже там гудят, ширясь, посылая изредка волны ослабевшим ногам. Если силы, чтобы не переходить хоть эту границу у Миллс и были, то они уже истощились, не выдержав напора, безжалостно обрушившегося на хлипкие стены. Она все же устремляется навстречу чужой ноге и пробует унять разбушевавшиеся гормоны. В любой другой момент подобное показалось бы унизительным и скверным, но сейчас на короткий миг становится легче. Этого вполне достаточно, чтобы не задавить себя глупой гордостью. Эмма довольно улыбается, ощущая влажный след, отметивший бедро и снова возвращается к губам, будто и вовсе не понимая, чего добивается изнывающая женщина. Ее слабые трепыхания и попытки ускорить процесс доставляют невозможное удовольствие; прикрытые глаза так и кричат о неутоленном желании, удачно вписываясь в общий ансамбль; а острые ногти, таранящие кожу, впиваются так глубоко, что сомнения в небольших ранках, которые останутся напоминанием, не возникает. Наконец, ладонь скользит ниже, очевидно намереваясь помочь Миллс достигнуть пика. Однако она слишком быстро проходится по напряженной плоти, захватив разом каждое окончание вытянутых в струнку нервов. А вместо того, чтобы вернуться, двигается на ребра. Из груди мимолетно вырывается недовольный шепот. Вернее, не совсем он – губы-то двигаются, но слова не слышны совсем и оттого картина становится еще более обостренной. Будь ситуация иной, легко можно было принять эти легкие движения за исходящую из самых недр души молитву. - Мы ведь никуда не торопимся, верно? Съязвить, уколоть – то, что сделала бы мэр в любой другой миг; не сейчас; теперь она действительно готова взывать к владыке небес, надеясь на благоволение. Нужно подтолкнуть эту ласковую мучительницу, заставить ее сорваться. И она сама протискивается меж их телами, когда Свон дает ей этот простор. Она ощущает приятную влагу на пальцах – когда только она стала приятной! – и переносит эту спутницу неги чуть выше. Короткие секунды удается отдать ласкам и почувствовать судорожный порыв тела, инстинктивно желающего приникнуть ближе. Она ликовала бы этой своей победе, но триумф уже не является самоцелью. Ей даже плевать на то, она сама стремится подарить удовольствие той, которую люто ненавидит. Попытка пресечена почти молниеносно, отобрав лишь несколько коротких моментов удовольствия. - Я свяжу тебе руки, если будешь вытворять подобные трюки, - голос ровный, выдержанный. Ее хладнокровие окидывает новой волной животного страха: Свон это ничего не стоит, она просто тешится, и будет продолжать, пока сама не захочет остановиться; и даже тогда финал неясен. – Тебе же ничего от меня не нужно, так ты говорила? К тому же, ты здесь лишь для моего удовольствия, о твоем речи не было. Миллс готова взвыть – от собственной упрямости, от злополучной щепетильности, которую Эмме вздумалось проявить. Она знала, что девушка станет придираться к словам, знала, что они обернуться против нее же. Знала и все равно говорила. И будет говорить снова. Эта сверхуверенная в себе выскочка не сможет переменить ее, сколько бы ни пыталась. Она вполне готова ждать, пока Свон наиграется, дождаться момента, когда ей наскучит. Решает не реагировать, пытается вызвать в себе отвращение – неприятные картинки вырываются из мозга, преставая пред глазами, творят свое дело. Но Эмма знает, на какие точки давить; знает, как перекрыть любые пути этого отчаянного отступления. Она уже давала ей возможность. Слишком много шансов было проигнорировано, еще больше растоптано. Хватит уже поблажек. - Эмма, пожалуйста, - ее ладонь невесомо скользит по спине, не пытаясь ни навязать темп, ни диктовать условия. Она лишь молит о снисхождении, признается в слабости. – Прошу тебя. В карих глазах больше не полыхает гордость, в них не горит предвкушение действием. Тихая мольба и ничего больше. Полностью в ее власти, полностью подчинена. Как это упоительно обладать такой. Обладать Региной Миллс. Оргазм получается измученным и даже болезненным. Женщина не чувствует ни затихающих волн удовольствия, ни расслабления после. Она опустошена и обессилена, вымотана и повержена. Ничего не хочется и ничего больше не нужно. Регина отворачивается от растянувшейся Свон, обхватывает подушку плотным кольцом, зарываясь в нее лицом. На языке застыла горечь – от всего, что произошло и того, что грядет, - и она подсознательно понимает – теперь будущее будет сложно переменить. На плечи ложится покрывало. Брюнетка даже не пытается откинуть его в раздражении – меньшее, что она сделала бы раньше. Лишь сильнее утыкается в подушку, невидяще рассматривая линии на выстланном дубом полу. Ее раздирают непонятные, противоречивые чувства и Миллс хочет избавиться от них. Только как это сделать, если у нее отобрано уже, кажется, все – даже собственное тело больше не принадлежит ей. За спиной слышится легкое шевеление и Регина надеется, что девушка уйдет наконец. Оставит ее одну, бросит в не признающем исключений омуте, в который она погружается все глубже. Не видеть бы ее. Хотя бы сегодня. Но талию неожиданно обвивает собственническая рука и притягивает ближе. Чужое тепло проходит по спине и приносит успокоение. Так намного легче растопить горечь. Однако лежат так они недолго – Миллс нежданно даже для себя самой разворачивается, устраиваясь на плече, и уже сама обвивает ту, что поклялась уничтожить. Эмма коротко целует в макушку и запускает пальцы в темные пряди, еще больше нарушая их и без того сбившийся строй, тревожит прикосновениями кожу. И постепенно становится легче, тревога уходит на задний план. Что бы сегодня ни произошло, оно было не случайно. Значит, спираль жизни перенеслась на новый круг. Совершенно не изведанный и оттого пугающий.