Четыре Вечности. Часть вторая.

      В эту ночь, когда я в сотый раз «отключила аппараты» и проснулась от собственного воя, Энни была рядом.       − Тихо, тихо, сестренка, − она крепко держала меня за руку и утирала мои слезы. − Ты дома, мы рядом.       С каждой такой ночью становилось все легче. Энн «ловила» мои истерики и уносила их прочь долгими разговорами до утра. Простыми разговорами ни о чем и приятными воспоминаниями.       Её «А помнишь…?» согревало саднящие раны, заставляло на время почувствовать что-то живое внутри и забыть о пустоте. И конечно, я не могла не улыбаться, когда Миллер, в присущей только ей манере, взахлеб рассказывала о том, как мы проводили немногочисленные спокойные вечера в кругу «семьи» за огромной тарелкой попкорна и какой-нибудь комедией. О том, как они с Дином устраивали негласные соревнования в том, кто первым доберется до пирога или кто выпьет больше колы за один присест.       - Да, а нам с Касом потом приходилось вечно разгребать обломки после урагана «ВинчМилл», - улыбнулась я.       - Я попрошу! «МиллЧестер»! Всегда побеждают сильнейшие особи, − гордо объявила Энн. − Знаешь, Стейс, как бы глупо это не звучало, но он был мне таким же родным, как и ты, даже, несмотря на то, что я знала его так мало. Всякий раз, когда я видела блеск в этих изумрудно-зеленых глазах, это давало мне надежду. Я хотела обнять весь мир, когда видела вас вместе такими счастливыми. И он никуда не ушел, он все так же смотрит на тебя любящими глазами. А еще он все так же яростно просит тебя не плакать. ТЫ не должна, Стейс, все ведь будет... Он ведь готов был умереть за тебя, - Энн осеклась и отвела взгляд.       - Спасибо, Миллер. Я рада, что могу вспомнить все это с тобой. А помнишь вашу «взаимную любовь»? – Спросила я, чтобы сменить тему, Энн тепло улыбнулась.       - Да, до конца дней своих буду помнить каждую гонку по дому. Впредь я больше не буду трогать его машину, не хочу получить разряд молнии в башку, - Серьезно произнесла она.

***

      Мы проводили так вечера, ночи, дни. Воспоминания рвались наружу, и мне было с кем их разделить. В одну из таких ночей я вдруг прервала ее рассказ:       − Почитай мне, − тихо произнесла я, заранее предвидя, что Энни откажет. Но она не отказала, хотя и сильно усомнилась в успехе этой затеи.       − Ты уверена? Ты ведь только начала приходить в норму, если это можно так назвать.       − Да, пожалуйста, − я умоляюще посмотрела на нее и протянула конверт. Тот самый конверт, который Дин оставил в банковской ячейке. Каждое слово в этом письме было зачитано мною до дыр тысячи раз. И каждый раз я переживала все эмоции с новой силой, будто слышала голос Дина где-то совсем рядом.       Энн осторожно достала письмо и слегка прокашлялась, одарив меня неодобрительным взглядом.       − Читай, − кивнула я, и на всякий случай, стиснула зубы, в надежде, что это поможет не разрыдаться. И на этот раз, к моему удивлению, помогло.       «Привет, милая… Я тут вдруг понял, что совершенно не умею писать письма, но я должен был оставить тебе хоть что-то. И здесь я постараюсь тебе рассказать то, что, может быть, не успел или не смог.       Ты сейчас сидишь там, в пустом баре, и мне остается только догадываться о твоих чувствах в этот момент. Каждый раз, когда мне приходилось уходить и оставлять тебя, во мне надламывалось что-то, что давало надежду. В этот раз я знаю, что вернусь, но наступит момент когда…       Только что я рассказал о тебе священнику, исповедавшему меня, а он ответил, что мы должны отпустить все и насладиться последним, что у нас осталось. Но мне кажется, этот старик просто свихнулся, отпуская все мои грехи. Как я могу отпустить всё? Как я могу отпустить тебя? Как я могу НЕ отпустить тебя?       Мне показалось, что священник − единственный, кто понял меня по-настоящему. А на прощанье он сказал: «На все воля Божья». Но какая же это воля, если все заканчивается едва начавшись?       Там, в твоем старом доме, ты перевернула мой мир в очередной раз, представив меня своим мужем. Тогда я и понял… В общем, Миллер поставила мне весьма неутешительный диагноз, когда я объявил ей о своем решении. Ох, видела бы ты ее глаза! Надеюсь, она не очень напряглась?»       − Будешь должен, засранец, − улыбнулась Энн, украдкой смахнув слезинку, и продолжила:       «Да, это верх эгоизма, но я хочу, чтобы в последние мои часы, моя семья не ограничивалась Импалой и Сэмом. Кстати, ты бы понравилась ему… И возможно, именно Сэму, удалось бы обуздать твою бешеную подружку. Это была бы настоящая семья. Та, которой не было ни у меня, ни у него»       − Да уж… Семейка та еще, − хмыкнула Миллер. − И чего это вдруг меня нужно обуздывать?       − Обуздать… − задумчиво поправила я ее, глядя в никуда. Я вдруг представила наш шумный семейный ужин за огромным столом в гостиной, и стало совсем нехорошо.       − Ну да… Не важно, главное, что ты меня поняла. Слушай, ты выглядишь особо хреново сегодня, − забеспокоилась Энн. − Продолжим потом?       − Нет, читай, осталось немного. Я нормально… − соврала я. Состояние было действительно хуже, чем вчера. Меня бросало то в жар, то в холод, голова кружилась, и брало мелкой дрожью вес чаще и чаще.       − Тебе бы поесть, − начала было Энн, но, поймав на себе мой недовольный взгляд, продолжила читать:       «Я так много хотел тебе сказать, но сейчас… Ты стояла там в белом платье, и красивее тебя не было на свете. Каждый твой шаг к алтарю я буду помнить вечно. Твое «Согласна» − лучшее, что я слышал в жизни. Ты перевернула мой мир, а я взамен оставляю тебя сейчас… Снова ухожу… Прости. Если такое вообще можно простить… И снова ты одна. Там на поляне, в окружении толпы, ты совершенно одна. Я чувствую твой взгляд всей кожей. Я знаю, ты почти сорвалась. Я знаю, что такое терять надежду.       Я бы мог исписать тонну бумаги просьбами к тебе быть сильной и постараться жить нормально, но в этом нет смысла. Еще очень долго не будет нормально и это только моя вина.       Сейчас я вернусь, чтобы уйти навсегда, но хочу, чтобы ты знала, − я всегда буду рядом. Каждую минуту твоей жизни, я хочу видеть только счастье в твоих глазах. Ты должна. Ты справишься. Это все, чего я хочу сейчас − чтобы ты справилась. Я вернусь сейчас, мы допишем последнюю страничку нашей истории но я не забуду… На той стороне − где бы это ни было − я буду помнить каждый твой взгляд, каждую секунду с тобой, каждое твое слово и прикосновение. Я буду любить тебя, Стейси Винчестер… Четыре вечности…»       Оглушительная тишина повисла в комнате. Миллер глотала слезы, крепко сжимая письмо. Я до скрипа стиснула зубы, сжала кулаки, что есть силы, до боли и зажмурилась. Я больше не могла позволить себе истерик. Я справлюсь. Я должна. Он видит.       Я максимально глубоко вдохнула и встала, но комната завертелась перед глазами. Последнее, что я помню − испуг в глазах Энн и звенящий голос в ушах. Я уже слышала его, но снова слов было не разобрать. Но потом голос превратился в гул и плавно потух, вместе с моим сознанием.