Четыре Вечности. Часть вторая.

      Я говорила долго, тщательно подбирая слова, которые месяцами копила. Говорила, как сильно я люблю его, как медленно и мучительно умирала с того самого момента, как отключила в нем жизнь в тесных, напирающих стенах больничной палаты. Говорила, как больно было засыпать без него и просыпаться от одного и того же кошмара, который, казалось, не имел конца. О том, как мучительно затягивались ожоги воспоминаний о его горячих прикосновениях на моей коже. Как слезы разъедали все внутри, капля за каплей, отнимали остатки существования. Говорила о том, как молила всем богам принести мне легкую и быструю смерть, чтобы скорее увидеть его там, где бы он ни был. Как долго… мучительно долго, приходилось привыкать жить в страхе одиночества и незнании. Нет, меня не пугало одиночество, как факт. Меня убивало осознание того, что одиночество без него не выносимо даже в мыслях. И вот оно наступило. Черное, едкое, оно обволокло все вокруг густым туманом и потихоньку забирало все, что еще оставалось в свои липкие лапы. А потом осталось лишь пустота. Вакуум, в котором все вертелось где-то на фоне, мимо меня. И я начала приспосабливаться.       Я рассказала о том, как узнала, что ношу в себе новую частичку той жизни, где все было хорошо. Как шаг за шагом, удар за ударом, сердце приходило в ровный ритм. Как все реже я стала задыхаться и заново научилась вдыхать новый для меня, жизненно необходимый кислород, приносящий долгожданное, пусть и недолгое, облегчение. А потом Миллер одним ударом вышибла из меня весь дух. Она разрушила все, что так долго и старательно строилось из невесомого, самого хрупкого в мире материала − чувств. Она с улыбкой всадила нож в спину и растворилась, будто и не существовала вовсе. Тогда и образовалась воронка, в которую затягивало не только меня. Ангел, которого она приручила, а он так и не научился жить без нее, по-другому, тоже вертелся в ней. Сэм, который не раздумывая бросился в самый центр этой воронки, поочередно вытягивая то меня, то Каса, сам при этом о себе даже не пытался думать. И я буду благодарна ему до последнего своего вдоха.       С каждым моим словом вся боль капитулировала крошечными шажками. Временами мой монолог прерывался глухими рыданиями, но после них становилось особо легко. Капля за каплей жизнь наполняла каждую иссушенную клеточку моей души. Когда высохла последняя слезинка, а луна пришла на смену солнцу, я замолчала. Я высказала, все, что тянуло меня неподъемным грузом. И стальные цепи с громким лязгом освободили мои измученные крылья.       − О, милая… если бы ты знала, как я сожалею. Я не могу подобрать слова, чтобы выразить то, что я чувствую сейчас. Я не раздумывая, умер бы еще тысячу раз, только бы тебе не пришлось пройти через все это, родная. Прости меня… за все это…       − Не нужно, все закончилось. Больше не больно, правда.       Какое-то время мы так и просидели. Молча, смотря, как падают звезды, загадав одно желание на двоих − скорее забыть это и идти дальше. А потом заговорил Дин. Каждое слово причиняло ему нечеловеческую боль, которую я почти ощущала физически, но не посмела остановить.       − Там, в гостиничном номере, когда я уходил в последний раз… я никогда больше не хочу видеть это в твоих глазах. Никому не позволю сделать это с тобой и себя никогда за это не прощу. Наверное я умер уже тогда. Крошечная парковка у мотеля показалась мне бесконечно длинной посадочной полосой аэродрома. Твой голос за спиной… Я возненавидел свое имя, которое ты так безнадежно кричала. Оно еще долго гремело в моем сознании погребальным колоколом. С каждым шагом я боялся сорваться и вернуться, но слишком высокой была цена. Не знаю, сколько я бежал, не оглядываясь, не замечая ни ветра, ни ливня. Все мои мысли были об одном, − только бы все закончилось быстро. Но ничего не закончилось. Что-то пошло не так. Я завис между двух сторон, и каждая пыталась заполучить меня. Я помню все это в мельчайших подробностях. Не знаю, кто это был, но готовы они были на всё. Там не существовало времени. Сплошная темнота и боль, вспышки молний и приглушенный гул голосов. Потом я понял, что меня пытались реанимировать. С каждым разрядом меня отбрасывало куда-то назад, на минуту голоса становились четче, но потом все затихало, и боль возвращалась. Все мои движения сковало тяжелым узлом. С последним отблеском «молнии» я смог различить очертания помещения, в котором находился. Это было похоже на длинный тоннель, не имеющий начала и конца. Прямо передо мной забрезжил свет. Он пробивался из ниоткуда и мерцал радужными переливами. Его оказалось достаточно, чтобы разглядеть все вокруг. Черная пустота теперь стерла все границы, оставив посредине длинный стол, во главе которого сидел я, прикованный к стулу чем-то холодным и невидимым. За другим концом стола, друг напротив друга, сидели «они». Это не похоже ни на что. Их нельзя было сравнить ни с людьми, ни с чем-то, что я вообще когда-либо видел в жизни. Но они могли говорить, а я мог их понимать.       Я только и мог, что видеть и слышать. «Они» сидели неподвижно, много говорили и часто прерывались, но никто, казалось, не обращал на меня внимания. Несколько раз я пытался заговорить, но звуки не воспроизводились. Где-то на фоне постоянно отвлекал раздражающе монотонный писк. Наверное, кардиомонитор. Иногда я слышал знакомые голоса. То громче, то тише, они периодически сливались в шум и пропадали. Я все сидел и ужасно бесился от собственной неспособности повлиять хоть на что-то. Ох, я бы не отказался сейчас от порции алкоголя, − Дин тяжело выдохнул, печально улыбнулся и продолжил. − «Они» говори бесконечно долго, а противный писк и прожигающая боль в груди становились уже невыносимыми. «Пока он жив − он принадлежит нам», сказал тот что сидел слева, и я не знал плохо это или хорошо. «Но есть договор, который ясно определяет процедуру. Ритуал был выполнен по всем правилам, поэтому он обязан умереть» − ответил сидящий справа. Я мысленно взмолился всем, богам, только бы сдохнуть прямо сейчас. «Я еще никогда не видел подобной воли к жизни. Поразительно», − ехидно ухмыльнулся «левый». Тогда я и понял почему завис. Я хотел жить больше, чем думал до этого. У меня там было все и я не хотел отпускать это. Не хотел отпускать тебя.       «Рано или поздно это случится. Мы, конечно же, можем дождаться, пока это произойдет естественным путем, но у нас есть дела поважнее, и всем пора возвращаться на свои места, вы не находите? С вашего позволения?» − «правый» щелкнул пальцами, и меня ослепила яркая вспышка света. Я оказался в своей палате. Видеть себя, лежащего в окружении всех этих трубочек и аппаратов, было, мягко говоря, неуютно. И тут вошла ты. Я двинулся к тебе, хотел что-то сказать, обнять, но не смог. Я кричал изо всех сил, но не слышал себя. Только звук монитора и ты. Меня накрыла злость и я смог почувствовать. Я чувствовал твои прикосновения, твои слезы прожигали мою кожу, а я ничего не мог сделать. Каждое твое слово впечатывалось в мое сознание раскаленным клеймом. Потом все закончилось. Это была свобода. Настоящая, кристально чистая, где-то дурманящая, долгожданная, но не приносящая облегчения. Я понимал, что все закончилось хорошо, но не для меня. С этой минуты стартовала вечность ада. Но я ошибся и здесь. Те, кого я встречал, говорили, что Ад − это парк развлечений по сравнению с этим местом.       Здесь время ощущалось наиболее остро. И оно не просто тянулось. Казалось, все катится в обратном направлении − шаг вперед и два назад. Я перестал считать дни после шести месяцев. Не знаю, сколько лет, десятилетий я провел там. Все смешалось. Я знал, что сойду с ума, это был лишь вопрос времени. Из разговора тех двоих я понял, что должен был попасть на «светлую» сторону. Но, видимо, пока я был в палате, их план «слегка» изменился. Я снова застрял посредине. Люди называют это место Чистилищем, но для меня это был мой личный Ад.       Здесь все кишело такими, как я, − бесцельно блуждающими неприкаянными душами. Особо живучие счастливчики приспособились к подобному существованию и жили здесь веками, отвоевывая территорию. Некоторые озверели настолько, что пытались захватить власть, но кому она принадлежала на самом деле, никто никогда не знал. Поговаривали, что некоторым удалось сбежать, но как и куда − осталось загадкой.       Большую часть времени я бесцельно слонялся, пытаясь не умереть от рук обезумевших. Но смысл этого места, как оказалось, − пытки воспоминаниями. Раз в какой-то промежуток времени меня забрасывало в самые ужасные дни моей жизни, и мне приходилось неделями проживать их снова и снова, − Дин потупил взгляд и замолчал. Я была уверена, кошмарные картинки сейчас во всех красках затанцевали у него перед глазами. Я не знала, что мне делать, но должна была помочь или остановить это.       − Милый, может не нужно? Я не хочу, чтобы ты снова переживал это… пожалуйста, − прошептала я.       − Нет, все хорошо, родная. Я должен это сделать. Извини, я сейчас, − он встал и направился к машине. Сейчас я впервые ощутила самый настоящий страх за его рассудок. Я боялась, что рано или поздно он слетит с катушек и вот тогда уже никто ничего не сможет сделать. Всеми силами я хотела помочь ему преодолеть эту боль, вырвать его из этого бреда, но не знала как. И это убивало меня. Все, что пережила я, вдруг показалось мне примитивными детскими соплями в песочнице. Хотя нет, не показалось. Так все и было. Ничто не может быть ужаснее того, что он пережил, а я тут нюни распустила! Теперь я просто обязана приложить все усилия и сделать невозможное, чтобы только Дину стало хоть немного легче.       Винчестер вернулся с пледом и бутылкой апельсинового сока для меня и знакомой флягой − для себя.       − Извини, больше ничего не нашел, − виновато посмотрел на меня Дин. − Ты, наверное, ужасно проголодалась?       − Нет, все в порядке, спасибо.       − Я говорил тебе, как сильно я тебя люблю? − спросил он, глядя в глаза, и измученно улыбнулся.       − Говорил. Не продолжай, пожалуйста, − я больше не могла это слышать и видеть этот его взгляд.       − Все нормально, я в порядке, не волнуйся, я опущу подробности. Просто хочу, чтобы ты перестала винить себя. Я должен объяснить, − Дин прокашлялся и сделал большой глоток из фляги. − Сотни раз, день за днем я выносил малыша Сэмми из горящего дома; хоронил отца; убивал одних и тех же демонов, в то время, как мой внутренний демон набирался сил. Я понял, что наконец-то начал сходить с ума. Когда в сотый раз Сэмми умер у меня на руках, я поехал на перекресток и потребовал у Вивьен просто убить меня. Но эта тварь только засмеялась мне в лицо и исчезла. Тогда я попытался сам сделать это, но не получилось. Так я открыл еще одну «чудесную» способность Чистилища − здесь невозможно было убить себя. Просто отдаться в руки одному из безумцев у меня не хватило духу. Слишком просто. Потом у меня появилась бредовая идея. Я должен был найти выход оттуда. Это стало моей безумной целью и планом на следующие годы (возможно). Нет дыма без огня. Если разговоры о возможности побега ходили, значит, был крошечный шанс, что это правда. И я направился на поиски.       Было непросто. По мере того, как я собирал информацию, «дней сурка» становилось все меньше. Они не исчезли совсем, но поменяли свой характер. Теперь это были лучшие моменты жизни. Все плавно перетекало от веселых деньков с Сэмми в дороге, до нашей с тобой встречи. Раз за разом я проживал счастливейшие из своих дней. Все от нашей встречи в баре до безбашенной венчальной речи Каса. Лавленд и капот Импалы; ночи, проведенные в убежище; безумства в арендованном баре «Феникс»… Неделями я пребывал в эйфории, но что-то подсказывало мне, что есть подвох. И он был. За всем этим я не заметил, как отдалился от своей цели. Соблазн остаться здесь и наслаждаться круглосуточными глюками, безусловно, прельщал, но я не был уверен долго ли это продлится. Я не мог терять время, ведь не знал, сколько прошло у вас. Мысль о том, что все, кого я знал, уже давно умерли, а на дворе какой-нибудь 2240-й год, не отпускала. Но я все равно должен был попытаться. Даже если бы все сложилось так, среди незнакомых людей, в чужом мире смерть найти было бы гораздо проще. И я продолжил поиски.       В один из дней, когда мы всей семьей завтракали за большим столом в нашем старом доме, я увидел дверь, которой раньше не было, и я открыл ее. Меня тут же начало засыпать сырой землей, которая продолжала пребывать. Было два выхода: остановиться и позволить похоронить себя заживо, либо копать. И я выбрал второй. Я разгребал руками землю, а она сыпалась из ниоткуда. Совсем скоро меня засыпало полностью, стало тяжело дышать и приходилось пробиваться вслепую. Но я чувствовал, что двигаюсь в правильном направлении. В любом случае, терять мне уже было нечего. Не знаю, сколько прошло часов и тонн земли, но я ощутил пустоту, когда силы уже почти иссякли. Еще через минуту в глаза ударил яркий свет. Я оказался где-то посреди леса, земля вокруг меня была очерчена четким кругом и выгорела.       Я стоял в центре пепелища и не знал, что делать дальше. Но в первые за все время я ощутил усталость, голод и жажду настолько остро, что почти утратил остатки рассудка. Все, без чего я обходился там, здесь обрушилось на меня одновременно. Я не знал, куда шел, жара изматывала. Через несколько километров я вышел на дорогу, которая привела меня к заправке. Вокруг не было ни души, но магазинчик работал. Продавец мирно дремал за стойкой, и я решил сам взять все, что мне нужно. Проблемой оказалось то, что расплачиваться было нечем. Но это волновало меня меньше всего. Я нашел стойку с газетами. «15 октября 2008 года». Отлично. Значит, прошло около четырех месяцев.       Дальше все завертелось с бешеной скоростью. Я вырубил продавца, обчистил кассу, собрал все необходимое и угнал его тачку. Но я все вернул, − Дин виновато улыбнулся мне. − Оказалось, я откопался где-то в Пенсильвании. Первым делом я нашел заброшенный хлев и попытался вызвать Гавриила или Бальтазара. Но никто меня не услышал. Они и сейчас меня не слышат. Думаю, это побочный эффект Чистилища.       Я поперся в ржавой колымаге через полстраны. И конечно же в Спринг Хилл меня никто не ждал. Первым, кому я позвонил, был Бобби, но он послал меня подальше, как и ожидалось. Не каждый день старику звонят из загробного мира. Сэмми оказался более лояльным, хотя не обошлось без проверок. В конце концов, спустя дюжину «кодовых слов» и столько же проверочных малоизвестных фактов из нашей жизни, она раскололся, что вы в Потрленде. Еще полстраны для меня уже не было пугающим. И вот я здесь. Собственно, к чему я все это говорил. В том, что произошло не виноват никто, слышишь, никто кроме меня. Это был только мой выбор и я ни на секунду о нем не пожалел. Главное − результат. Все живы, здоровы и, надеюсь, счастливы. Потому что я счастлив как никогда в жизни. А дальше все будет только лучше. У меня есть весомый смысл жить и что бы там ни случилось, я не позволю разрушить это, − Дин облегченно выдохнул и притянул меня к себе.       Слезы крупными каплями катились по щекам, но я не сопротивлялась. С ними приходило спокойствие и уверенность. Все осталось позади. По крайней мере, я так думала. Солнце показало свои первые лучики из-за кромки воды, в знак начала нового дня. Тьма сдала свои позиции в пользу новой жизни. Очень хотелось верить, что так и будет.       − Я слишком соскучился по вас, миссис Винчестер, чтобы проторчать здесь еще двенадцать часов. Сейчас я собираюсь отвезти вас в гостиницу, уложить в кровать и уснуть рядом, чтобы проснуться и никогда больше не отпускать. Хотя… есть у меня и другие идеи насчет кровати… Есть возражения?       − Никак нет, сэр! Прикажете выполнять?       − Выполняйте, − скомандовал Дин, чмокнул меня в макушку и помог встать.       Окончательно вымотанные, но безумно счастливые мы кое-как добрели до номера. Сил хватило только чтобы освободить от цветов край кровати, на котором мы благополучно уснули, крепко обнявшись. Впервые за долгое время вместе и по-настоящему спокойно.