Старбакс

Стив слегка недоумевает, когда Баки тянет его на пробежку по парку – о том, что будет гроза, было ясно с рассвета, к восьми утра стало совсем темно – но отказывать Баки в такой мелочи нет и мысли. Перекинув за плечо щит – без него теперь Стив не выходит из дома, зря не рискует – он бежит с ним наперегонки в душном, вязком и влажном воздухе; бежать тяжело, но с лица Баки не сходит ухмылка, и после трёх абсолютно пустых аллей Стив и сам понимает всю прелесть грядущей грозы: целый парк безраздельно в их власти. Неподвижный и мрачный, притихший, замерший перед бурей, он больше похож на заколдованный лес, Стив читал о таком… давно. После двадцатого круга Бак останавливается под старым, скрюченным раскидистым ясенем, глядит вверх – и в этом точно есть какое-то колдовство – ливень обрушивается на них, как заклятье, шумный, сильный и тёплый, совершенно живой. Стив ныряет под дерево, но Баки вмиг выталкивает его обратно, на тропинку, под самый дождь. — Хей! — возмущается Стив, но Баки оказывается рядом. Металлической рукой взмахивает над ними щитом: — За ним не заржавеет, — и громко смеётся. Он теперь смеётся часто, как никогда, словно пытается наверстать и войну, и все прошедшие семьдесят лет. Стиву не нравится лихорадочность, сквозящая в этом смехе, но он одёргивает себя: Бак всегда умел радоваться мелочам, пожалуй, это хороший знак. Стив ведёт бровью: — То есть домой мы не вернёмся? — Ну нееет! — в до прозрачности ясных глазах плещется неподдельный восторг. Он в ответ улыбается, а Баки тянется ближе, словно хочет забраться под щит, хотя в буйном ливне уже оба промокли. — Ты же сам сказал, я увезу с собой все глупости. Теперь я вернулся, — Баки хитро прищуривается, глядя в глаза, но вдруг как-то теряется, ухмылка становится мягче. — И глупостей у меня целый ворох. Баки жмётся к нему правым, горячим боком; в насквозь вымокшей майке это чувствуется неожиданно остро. По-новому остро, как будто они не дрыхли вповалку всё детство и полгода войны. И это так странно; Стив готовился к долгой реабилитации, но Баки вспомнил всё разом, почти в одночасье – он такой же, как раньше, а Стив не может привыкнуть к нему. Смутное чувство теплеет под кожей, вьётся на краю подсознания: будто Баки ждёт от него чего-то, а Стив никак не поймёт – чего. Зато Баки, кажется, понимает: — Как там говорил старина Жак, «после нас – хоть потоп»? И ухватив за шею живой ладонью, привлекает к себе. Когда Баки накрывает его губы своими, и жадно, и мягко, и очень легко, Стиву кажется: гремит гром. Больше он ничего не слышит. Баки тихо целует его, гладит его по затылку, треплет мокрые волосы – не встретив сопротивления, вдруг сгребает загривок в кулак и жёстче прижимает к себе, и в одном этом жесте столько собственничества, столько желания, что срывает и Стива: он хватает его как придётся, за майку и за ремень, путается в мокрой ткани, дёргает её вверх, оглаживает ладонями обнажённую поясницу. Он жаркий как чёрт, и Стив обжигается, стискивает до синяков – Баки, коротко охнув, роняет щит в сторону. Их тут же накрывает волной, но остановиться, выпустить друг друга из рук уже совсем невозможно. Баки словно пьёт – и его, и воду – торопится, захлёбывается, соскальзывает губами, злится и хватает опять, и Стив думает, чёрт, нет, не дождь – Бак, его Баки – вот что подлинная стихия. Задыхаясь, он с трудом отрывается от него, шумно фыркает – вода капает с чёлки, течёт по носу, заливает лицо. Со встрёпанными, во все стороны торчащими лохмами, промокший до нитки, Баки выглядит просто чудовищно: одновременно и потешным, и жалким, ярким, притягательным, хищным… и ужасно родным. От Зимнего солдата не осталось и тени; у Баки мокрое лицо, искусанные, алые, горящие губы и ошалелый взгляд; их нещадно захлёстывает дождём, и Стиву кажется, он ушёл под воду, весь мир – только Бак и вода. Большим пальцем он стирает капли у Баки с губ, выдыхает без голоса: — Надеюсь, про потоп ты пошутил. Тот уже не смеётся – тоже глотает воздух – но в глазах разгораются знакомые лукавые огоньки. И Стив тянет его на себя.