Старбакс

Баки не спит пятый день. Старается урывками прикорнуть в казармах, пока там чистят оружие, клюёт носом после обеда, дремлет под деревом на привале, так, чтобы не заметили, – но ни разу ночью, как все. Стив видит, конечно. Стив идёт на риск – зовёт Ревущих на миссию к дальней базе, в трёх днях пути. Надеется, что успеет. Просит у Старка крохотный, экспериментальный ретранслятор и всю кассету – страшно представить, сколько стоит – изводит на одну запись. Устроившись на походном одеяле в палатке, протягивает Баки ретранслятор и хвастается, смеясь: мол, смотри, что достал. Бак с усталым любопытством разглядывает игрушку, а догадавшись – узнав, услышав – отставляет на землю рядом. Выключает лампу (но не трогает звук), откидывается на спину: — Боже, Стив, из всех унылых песен ты выбрал самую-самую, — Баки мягко смеётся, глядя на дрожащий в дождь скат палатки; нежный голос поёт в темноте. — Неправда, она всегда тебе нравилась, — Стив улыбается, вспоминая, и вдруг с нехарактерной наглостью, как ни в чём не бывало – как Баки когда-то – сгребает его под бок. Бак замирает на вдохе. Дождь, кажется, превратился в ливень, глухо гремит снаружи; в палатке же тихо и тепло. — Неправда, — эхом соглашается Баки; темнеющие скаты теперь волнуют его ещё больше, он старательно смотрит вверх. Неправда – потому что песню любил Стив. Она нравилась Стиву, вот что было самое важное. Стив едва ли знает – но они помнят оба. Танцплощадку, огни, мелодию, рвущуюся из динамиков в сотый раз… В тот день свалилось много заказов, Стив ужасно устал, настолько, что наблюдать в кои-то веки показалось не так уж плохо, но теперь, ярким вечером, когда было весело и тепло, и Баки, нарядный, счастливый, со светлым, сверкающим взглядом, вёл барышню в танце, легко удерживая за талию, часто оглядываясь на Стива, от всего этого стало чуточку грустно… и невыразимо здорово. Стив, конечно, сбежал потом – не портить вечер – но наутро Баки нашёл его в потрёпанном кресле у окна; на альбомном листе под тонкими взмахами карандаша расцветала огнями шумная танцплощадка, кружились пары, в центре Баки и Мередит, Стив с поразительным тщанием прорисовывал его нахальную, плутовскую улыбку и, сам не замечая, мурлыкал «где-то за радугой». Подкравшись, как кот, Баки довольно хмыкнул у плеча, Стив вздрогнул, отвёл карандаш и ещё почему-то смутился – а Баки расстроился. Помнят оба, но, кажется, и Стив наконец понимает. Широкой ладонью погладив плечо, ткнувшись носом в вихры, задевает висок губами. — Баки?.. — окликает осторожно, просяще. Баки смотрит вверх, считает до десяти, считает снова, три, восемь, девять, там, где-то за радугой, ты найдёшь меня, сбудется сокровенное – и, зажмурившись, развернувшись, порывисто жмётся лицом ему в грудь, сминая майку под пальцами, подрагивая плечами. Стив обнимает его сильней. Песня, записанная бессчётное число раз, снова и снова манит прогуляться за счастьем, выше, под самые облака, туда, где летают птицы. Стив знает, что будет ненавидеть её до конца своих дней, но Баки засыпает в его руках, и песня – ничтожная плата. * * * Стив вздрагивает – из привычного, холодного онемения его выдёргивает придушенный вскрик. Стив растирает шею ладонью. На часах три утра. Он знает, что Баки, уставший, взъерошенный, сидит сейчас на диване в гостиной, обхватив руками колени, и дышит шумно, с присвистом, остекленело уставившись в темноту. Стив знает: раньше он мог прийти и обнять, потрепать по руке, просто быть с ним – сейчас не может. Его не подпустят и на метр. У него есть одна мысль – и лучше всех Стив знает, до чего это глупо. Но чем сильней он старался поступать правильно – как того требовали генералы, политики и страна – тем скорее всё шло наперекосяк. А в его последнюю глупость Баки спас его из реки. Может, пришло время для глупостей. Стив загоняет в телефон одну песню – теперь всё просто, не нужно мучиться с записями – заходит в полутёмную комнату, отмечает сгорбленный силуэт и, оставив побольше места, садится на пол с другого угла дивана. Опускает телефон на ковёр: — Помнишь песню из «Волшебника страны Оз»? Помнишь, конечно, я тебя четыре раза в кино таскал, как ты только вытерпел… Знаешь, они придумали продолжение. Те ребята, они всё-таки отправились на дальний край радуги. Такие же закадычные друзья, только они собирали чернику, а мы – лом и макулатуру, но ведь это неважно… Он сам едва ловит нить разговора, просто вслух говорит, что приходит на ум – ждать ответа бессмысленно, за неделю Стив это понял. А потом и вовсе, включив трэк на повтор, умолкает со вздохом. Он или запись – разницы никакой. Стив так измучен бессонницей и чужими кошмарами, криками ночью и прятками днём, молчанием Баки – ведь Баки всегда, всегда старался молчать – что засыпает первым. И спит беспробудно до рассвета, тревожно и тяжело. С рассветом он просыпается в мутном, неповоротливом ужасе – у него отнялась левая рука. Спросонья всё перепуталось, кажется, он застрял в дурном сне, Стив чуть было не вскакивает с воплем, хватает воздух… и окончательно просыпается. С минуту таращится в сторону, благодаря всех богов, что не вскочил, а потом осторожно тянет с дивана лёгкое покрывало. Бережно укрывает плечи. Его «черничный» друг, оккупировав его руку, приоткрыв рот и мокрым сопением грея плечо, спит на полу рядом с ним.