Лабиринт

— Проблем боишься? Амбалов Голда боишься? Выкинут из хибары и сломают рёбра? — Джареф надвигается на Гнилого Хэнка, заставляя того пятиться назад, к груде консервных банок, щетинящихся острыми ржавыми крышками. — А что я тебе твои пальцы по кусочкам скормлю, не боишься? Кажется, если легонько ткнуть его в плечо, он упадёт и больше не встанет, но Хэнк нервно сглатывает, стараясь не смотреть ему в глаза: он, как и прочая шушера, испытывает перед ними суеверный ужас. — Ну, босс, ну ты чё на изменах с самого утра, — хнычет он, — я всё сделаю, просто вчера момент был неудачный… — У меня из-за тебя уже одиннадцать часов неудачный момент. Читай по губам: если к полуночи у меня не будет моих денег… — Понял, не дурак, — встречи с Рыжими братьями, числом четыре (но по ощущениям — не меньше восьми) Хэнк не пожелал бы даже амбалам Голда: те, по крайней мере, бьют только за дело и располагают кое-какими зачатками адекватности. — Уйди с глаз, — Дэро брезгливо отпускает воротник его куртки и, чуть пошатнувшись, долговязым призраком исчезает за поворотом. Хэнк выдыхает, суёт руку в карман за сигаретами — и чертыхается: зазубренная, покрытая засохшим томатным соусом крышка пропарывает ему рукав. Джареф считает шаги до трейлера; его колотит озноб, по вискам течёт пот, суставы ноют словно после свидания с дыбой. Всё вокруг уродливо, вывернуто внутренностями наружу, каждый шаг причиняет боль, каждый вдох — глоток человечьей вони. И что-то скребётся в мозгу, как мышь в пустой коробке; скрип крошечных зубов в омерзительно свободном, незаполненном пространстве. Что-то должно там быть. Что-то, что он помнил ещё вчера. Он знает: эта липкая ледяная какофония будет терзать его, пока он не достанет дозу. До тех пор он не сможет ни заснуть, ни забыться, ни даже просто лечь. Только бродить в этой адовой реальности и считать шаги до ночи. Саманта развешивает на протянутой между трейлером и оградой веревке тюлевые занавески. Белый вязаный джемпер сползает у неё с плеча, обнажая рисунок ключиц; на мгновение Джарефу кажется, что он вот-вот ухватит свербящего грызуна за хвост, но секунда ускользает вместе с порывом затхлого ветра, колыхнувшего рваные серые тучи и мокрый тюль. — Как дела? — спрашивает он. Может быть, она даст ему ключ. — Все с ночи на ушах. Сын мэра в коме, а доктора даже не могут понять, от чего лечить, — Саманта не оборачивается. С тех пор как пошли часы на библиотечной башне, она начала ускользать от него; всё чаще смотрит с удивлением, не понимая, что её здесь держит (кроме Рыжих братьев и его больной мстительности), всё дольше пропадает в городе. Тик-так, Дэро вздыбившимися на шее волосками чувствует движение времени. Несмазанные шестерёнки впиваются друг в друга зубьями, дёргано торопясь нагнать упущенное; он видит, как люди, до того чинно ползущие по рельсам в вагонетках, под воздействием этих рывков обнаруживают себя на аттракционе без поручней и ремней безопасности. Смерть душки шерифа, Голд в обезьяннике, мнимое убийство жены катотоника, теперь парень Регины… Вираж! Всплеск жара застилает глаза, визжащее сверло позвоночника брызжет костяной крошкой, понуждая удариться всем телом о землю и заорать. Дозу, дозу, дозу. — Сэм, ты больше не хранишь деньги дома. Это, знаешь ли, ранит. — Ты сам себя ранишь. — А ты, стало быть, обо мне забоишься? — Нет, Джарри. Я забочусь о своих деньгах. Она закрепляет последнюю прищепку и оборачивается. Ему хочется её ударить. За деньги, за то, что она ускользает, за скрежет в коробке. Она читает это в его глазах и неосознанным движением поднимает руку, закрываясь… И в этот момент золотисто-радужная вспышка, зародившаяся в сердце Сторибрука, перестукивает хрустальными колокольчиками по обшивке трейлера, и накрывает ослепительно-ясным полотном тёмную сторону города, и уносится дальше, к морю. Джарет захлопывает мышеловку, раздавив ненужного больше мучителя. А Сара широко распахивает глаза. Ничто не меняется вокруг них — так же бранятся из-за объедков чайки, так же выстроены баррикадой автомобильные камеры, так же спит возле цистерны с водой старый облезлый пёс. Всё продолжает идти по своим рельсам, пока они стоят и смотрят друг на друга. Это не обретение после двадцати восьми лет разлуки, не прощение причинённых обид. Они смотрят так, как уже смотрели однажды: настороженная, мучительная сдержанность и открытое, жадное, завороженное удивление. Осознание правдивости произносимых слов, осознание реальности, выросшей из сна. Он делает шаг вперед — и лунатически, словно этому назначено было случиться, она кладет ладонь ему на плечо. …Первыми появляются огнеяне — гуттаперчевые, нервозно-суетливые, изъеденные глистами и коксом. Следом возвращается Хоггл с рваным рукавом; притаскиваются увешанная сумками старьевщица Агна и живущий на её попечении Людо, гора мышц с разумом трёхлетнего ребенка. Вульгарно размалёванные, помятые с ночи девицы, городские бездельники, карманники, разносчик газет и сторож пристани — все обитатели Лабиринта, притихшие и ещё не пришедшие в себя, стекаются на окраину свалки, словно их тянет сюда магнитом. По краю огороженного шинами «двора» сбивается разномастный полукруг, и те, что приходят позже, напирают на первый ряд, молча вытягивая шеи и выглядывая из-за встрёпанных голов. Джарет и Сара танцуют вальс, приняв как должное сомкнувшийся круг; сюрреалистическое, гипнотическое кружение в самых ничтожных из всех возможных декораций. Потёртая кожаная куртка вместо блестящего камзола, растянутый джемпер вместо бального платья, выцветший тюль вместо зеркальных стен; но они смотрят друг на друга, и всем, даже Рыжим братьям, кажется, что всё рухнуло, разбилось — и началось сначала. — Совсем не так уж долго, верно? — спрашивает он. — Да, — соглашается она, — сущая ерунда. Оцепенение вокруг рассеивается дымом. Поднимается гомон и беспорядочное движение, круг резко сжимается: каждому нужно дотронуться до короля, уцепиться за руку королевы. В Лабиринте, возможно, это и было бы трогательно, но здесь — на мгновение кажется, что их сейчас растерзают. Кто-то сдавленно взвизгивает, Людо, прокладывая дорогу к своей любимице, небрежно двигает плечом, уронив одного из Рыжих под ноги толпе; по обонянию бьёт запах перегара и немытых женских тел, облепивших Джарета расплавившимися мотыльками. — Два шага назад! — он повышает голос. — Назад, я сказал! Все постепенно, неохотно отступают. В глазах у многих начинает проявляться осознание того, что они по-прежнему люди, и, очевидно, этот факт открывает перед их внутренним взором новые, независимые горизонты… — Я бы предпочел, чтобы все встали на колени, — швыряет их горизонты на землю Джарет. И, вытерев тыльной стороны ладони лоб, криво ухмыляется. — Шутка. Мне нужна моя доза.