Лабиринт

Вечер приходит в Сторибрук тишиной, остатками лилового дыма в дыхательных путях и гнетущим ожиданием грозы. Улицы пусты, магазины закрыты, здания, выходящие на площадь, щетинятся опущенными жалюзи. Даже окна лавки мистера Голда, всегда мерцающие загадочным светом пещеры с сокровищами, зловеще темны. Не стоит рассчитывать на грядущие распродажи. В Шёлковом переулке взвизгивает и тут же замолкает сигнализация обувного магазина. В брошенном посреди дороги форде кабриолете — ржавой разваливающейся колымаге — бархатно твердит о дьяволе INXS; шерифу Свон для расследования и лупа бы не понадобилась, но сейчас у неё есть дела поважнее, чем первый случай мародерства в сбросившем заплесневелую личину городе. — Джарет, они женские, — смеётся Сара. — Мне подходят. Оба на взводе: блестящие глаза, резкие движения, чересчур громкая речь. Это не детские амфетамины, это намного, намного лучше — терзая губами её шею, Джарет оставляет на ней радужно-золотистые пыльцовые следы. Пыль в сотни раз дороже ангельской; забравшись ладонью под его майку, Сара соскребает её с кожи ногтями, и она жалит пальцы и нервы, забивая поры колючей эйфорией. Давным-давно, ещё не привыкнув к переполнявшему Лабиринт блеску, она дразнила его феей. «Это не блёстки, Сара, — на редкость серьёзно отвечал он, — это чистая власть». Это чистая власть вернулась в измождённую человеческую оболочку Джарефа Дэро. Он подцепляет с витрины ремень и небрежно швыряет обратно шипящую гадюку. Момент — и целый клубок змей с шелестом стекает с подставки, обвиваясь вокруг щиколоток Сары жирными ледяными кольцами. Она приказывает им исчезнуть, но сила, томительно медленно нарастающая в её теле, не находит выхода, оставаясь набухшим предчувствием. Его же исколотые руки глумливо всемогущи — здесь, где он всегда был скован, где скорее ей пристало быть первой. Двадцать восемь лет она провела на краю свалки в штате Мэн, даже не подозревая, что этот мир когда-то был её миром. Сейчас, когда она помнит всё, она не чувствует связи с этим местом: оно как серый забытый сон, неизвестно к чему приснившийся во второй раз. Слишком давно она отрезала себе путь назад, слишком долго была королевой-ведьмой в шахматных шелках. А ведь подумать только, это могло бы оказаться её настоящей жизнью — ночная работа в запахах хлорки, мочи и лекарств, пятиметровый клоповник с удобствами на улице и севший на шею бездельник-наркоман… — Так, значит, это ты называешь «я обо всем позаботился»? — спрашивает она, урвав глоток воздуха в череде отрывистых поцелуев. — Нужно было договариваться с Региной самой. Руки Джарета застывают. — Я позаботился о главном: чтобы меня не коснулся основополагающий механизм проклятья, — отрезает он своим особенным ледяным тоном. — Ты имеешь в виду «то, что вы любите больше всего»? — Именно. Сара хочет съязвить о том, что вряд ли какое-то проклятье было бы способно разлучить Короля Гоблинов с его эго, но удерживается: Его Величество терпеть не может, когда его трагическим признаниям (трагическим, потому что истинную любовь он по-прежнему считает незаслуженно постигшей его бедой) внимают без благоговения. Она вспоминает его глянцево-чёрные глаза и бред под кайфом, хриплый прохладно-трезвый шёпот, твердящий в предрассветном сумраке оскорбления и мольбы. Ты скучна, Саманта. Скучна, как заводная синица, прыг-прыг. Как ты сама себя выносишь? У меня от тебя зубы сводит. Я скучаю по тебе. Я тоскую, любовь моя. Посмотри на меня. Посмотри. У тебя по-прежнему луна в глазах. Саманта ненавидела, когда он лез к ней в таком состоянии. Саманта ненавидела в Джарефе почти всё, но подсознательно всегда чувствовала правильность их нездоровых мучительных отношений, балансирующих где-то между Стокгольмским синдромом и раковой опухолью. Она не была потерянной, как остальные жители Сторибрука, и не блуждала во тьме в одиночестве: тот, кого она любила больше всего, не был у неё отнят. Он даже помнил её — всё то время, что спидбол держал двери его разума распахнутыми в иные миры. Вот и предъявляй теперь претензии по поводу жилищных условий. Мерзавец. — Что теперь? — Теперь, — в его голосе вибрирует недобрая глубинная улыбка, — мы возьмём наше. …Деликатный стук в окно витрины сопровождается разочарованным мычанием — Людо не видит двери на привычном месте. — Куриный мозг в любой реальности, — бормочет Джарет и щёлкает пальцами, развеивая иллюзию глухой кладки. Сара оправляет сбившуюся юбку и задравшийся джемпер. — Ваши Величества, — с достоинством кланяется с порога человечек в ярко-синей куртке и красном шарфе. Лицо у него сморщенное, как печёное яблоко, а жидкие волосы стоят дыбом, словно он не пригладил их после сна — но всё же он выглядит намного приличнее помоечных крыс Дэро. — А, мистер Уильям! — Сара протягивает ему руку. — Как поживает ваша супруга? Просияв от удовольствия, Уильям подбирается мелкими семенящими шажками поближе, склоняется к её пальцам: — Она шлёт свой пламенный привет. Спрашивала, когда вы к нам заглянете — с этим затянувшимся переездом мы уже целую вечность без гостей. У Уильяма нет никакой жены. Никогда не было — ни в Лабиринте, в расщелине между каменной кладкой, ни здесь, где он в качестве бывшего библиотекаря целыми днями кормит голубей в монастырском сквере. Сара знает об этом, но привыкла ему подыгрывать. Джарету просто всё равно. — Ну, — он нетерпеливо пристукивает каблуком откровенно женского сапога. — Сию секунду. Людо пригибается, чтобы протиснуться в дверь, и неловко задевает о косяк своей ношей. Обмякший в его огромных ручищах волк смотрит в пустоту остекленевшим взглядом и почти не дышит. Из поджарого бока торчит дротик с транквилизатором. — Ну, Уилл, что скажешь? — вскочив с места, Джарет наклоняется к животному так близко, что они едва не соприкасаются лбами. Он явно доволен. — Скажу, что этот волк не только волк, — от улыбки лицо человечка сморщивается ещё сильнее. Исхудалые пальцы зарываются в жёсткую белую шерсть. Глаза волка — серый и кроваво-красный — принимают осмысленное, страдающее выражение. — Слышал, босс? Уилл знает толк в том, что кажется, и в том, что есть. Синяя Гусеница из Страны Чудес его родня, а семейное мастерство не прокуришь. — Что ты к нему прицепился? — морщится Сара. — Он цеплялся ко мне почти тридцать лет. Это неслыханная привилегия, за неё придется заплатить. Ты думал, что теперь свободен? Забудь, мой друг, забудь: я собираюсь навестить твою хозяйку… а в гости к королевам без подарков не ходят. Толпа настигает Регину на заднем дворе. На искажённых злобой лицах нет ни капли человечности; как только они поняли, что она не собирается возвращать их назад, и что у неё нет магии, чтобы дать им отпор, для них исчезли все барьеры. Убить ведьму! Цветочник-неудачник, автомеханик, часовщик, школьный учитель, неряхи-домохозяйки — все эти ничтожные человечки, с коровьей покорностью платившие налоги из месяца в месяц, теперь жаждут её крови, а она бессильна против них. Проклятый Голд, всё, как он говорил… Вейл, серо-стальное бешенство которого брызжет через край, хватает её за волосы и швыряет на землю, на её идеальный подстриженный газон. Она понимает, что сейчас её разорвут на части, пытается отползти в сторону от чьих-то ног — и сгибается от удара в живот. Мир вокруг темнеет, она хватает воздух, чтобы выдать им своё последнее проклятье, и вдруг понимает, что жужжание разъярённого роя смолкло, словно кто-то выключил звук. Рядом мешком валится Майкл Тиллман, держась за ногу, на глазах усыхающую в размерах. Приподнявшись, Регина видит, как Вейл хватается за шею, пытаясь проглотить что-то, копошащееся в глотке так, что это движение видно даже снаружи, а остальные человечки рассыпаются в стороны как испуганные мыши. Он идет, слегка покачиваясь на каблуках, длинный и тощий, в новехоньком кожаном пальто поверх грязной майки с тошнотворно прорисованным двуглавым драконом. Тускло-русые пряди падают на глаза, и весь он кажется изломанно-неестественным, больным или пьяным, но улыбка, играющая на сухих обветренных губах, заставляет каждого вспомнить что-то, чем его пугали в детстве, что жило в тенях, подвалах и ночных лесах. Не будешь послушным мальчиком, придёт за тобой… — Ваше Величество, — он словно не замечает ни толпы, ни того, как перемазан землёй и травой костюм встающей на ноги Регины. — Рад видеть тебя, дорогая. Растерянность на её лице сменяется злым торжеством, едва она осознает, что он здесь не для того же, что и остальные. У неё нет времени удивляться, что король-обманщик сдержал своё слово — об этом она подумает чуть позже, когда выберется отсюда и вернёт себе магию. Ещё ничто не кончено. В страшных разноцветных глазах Джарета Регина Миллс находит подтверждение этой мысли. — Я тоже рада, Ваше Величество, — когда он склоняется к ней, обдав запахом дешёвых сигарет, она опирается на его руку и касается острой скулы лёгким церемонным поцелуем. А затем кидает поверх его плеча приглашающий взгляд: кто-нибудь ещё хочет обидеть слабую женщину? Желающих нет. — Поговорим без крестьян с вилами? — Разумеется. Расступившиеся люди оцепенело смотрят, как мэр города под руку с оборванцем проходят к ржавой колымаге. Задняя дверь услужливо распахивается, Регина спокойно садится в машину и с низким злорадным смешком кладёт ладонь на голову лежащему на заднем сидении волку. Под ресницами у неё пляшет чёрный огонь. Джарет ухмыляется в зеркало и выжимает газ. Запыхавшаяся Эмма успевает увидеть, как форд исчезает за поворотом, и чертыхается. — Ну и что всё это значит? — угрожающе интересуется она. Ей никто не отвечает — только капитан пожарной бригады взрывается отборнейшими ругательствами.