Лабиринт

— Привет-привет, с чем пожаловал? — голос Румпельштильцхена тонет в полумраке: окна круглой башенной кельи занавешены, по извилистым трубкам аппарата из одной реторты в другую переливается ртутно светящаяся жидкость. Наклонившись к самому стеклу, маг наблюдает, как на чешуе текучей змейки вскипают серебряные пузыри. — С кем, — поправляет Джефферсон и выразительно дёргает головой в сторону двери, ведущей вниз; потом, сочтя, что привлёк недостаточно внимания, для верности привстает на мыски, делает страшные глаза и тыкает за спину большим пальцем (на указательном тревожно вспыхивает поисковый рубин). Румпельштильцхен пружинисто распрямляется. — Мы играем в шарады? Сколько слов? — Только без обид, — взгляд у Шляпника, как у нашкодившего кота: вроде бы виноватый, но «ты же понимаешь, друг, я у себя на первом месте». На самом деле положение его паршиво: он не припоминает, чтобы в их трудовых отношениях где-нибудь был пункт о том, что он может приводить разъярённых «клиентов» к заказчику воровства. Не то чтобы для заказчика это представляло реальную опасность, но все же… — Какие обиды, дорогуша, — тянет маг задушевно-угрожающим фальцетом, — я страсть как люблю незваных гостей. — Я тут прослежу, чтобы не выкипело, — преданно заверяет Джефферсон, обращаясь уже к его спине. Одновременно с этим он прикидывает свои шансы выпрыгнуть из окна башни и попасть точно в Шляпу. Румпельштильцхен спускается по винтовой лестнице в парадную столовую. Октябрьское переспелое солнце бьёт в приколоченные к рамам шторы, кропя золотую пряжу застарелой кровью. Посетитель сидит, вольготно откинувшись на спинку хозяйского кресла во главе стола; его ладони, полускрытые многослойными рваными манжетами, покоятся на красном дереве, не выдавая ни намека на гнев. Руки колдуна взлетают в останавливающем жесте: нет, стой, не подсказывай, я сам угадаю. — Дайте-ка подумать… Хрустальный шар, верно? — Пришел спросить, получил ли ты с его помощью то, что желал. — О… честно говоря, я не очень-то и наделся, — доверительно сетует Румпельштильцхен. — Ходили слухи, будто при помощи кристаллов Твоё Величество может путешествовать даже в миры, лишённые магии, но… — Ты опоздал буквально на двадцать лет. Губы, непрерывно изгибающиеся во всё новых оттенках ухмылки, на секунду застывают: неужели ещё одна упущенная возможность? — А что случилось? Неужели тамошние люди перестали желать? Это просто безнравственно, скажу я вам! — Проклятье Тёмного, — Король Гоблинов резко наклоняется вперёд и подпирает подбородок ладонью, вперив в собеседника пронзительный светлый взгляд. — Надеюсь, ты не оставляешь вместо детей камни в пелёнках. Сквозь едкий запах сотен зелий и набивающий оскомину привкус золота Джарет чувствует пульсирующую виноградно-чёрной кровью сердцевину поселившегося в человеке паразита. Жирная, влажная, щедро удобренная тленом земля, полынная горечь в воде, огни в мглистых холмах, превращающие ночь в столетье. Сладкие как дикий мёд голоса и уродливые жестокие оскалы на прекрасных лицах. На мгновение он словно вернулся в давно забытые зачарованные земли: дом, милый дом. Да, нет никаких сомнений, это рахитичные, растляющие властью и язвящие безумием чары Неблагого Двора струятся в человеческих жилах. Почти что родственник — хотя внешне больше похож на сбежавшего подданного. — Знаешь, что? Ты мне нравишься, и я расскажу тебе историю. Может быть, она поможет тебе в твоих поисках. — Момент, дорогуша! — демонстративно проскрежетав деревянной подставкой по каменному полу, Румпельштильцхен подтаскивает к столу прялку и устраивается смиренно — это он излучает всем своим видом — внимать. Воздух дрожит от тяжести невыплеснутой, замершей в напряжении магии. Он на своей территории, в полной своей силе, и только любопытство не позволяет ему напасть первым. — В одном мире без магии жила-была девочка с даром Слов — из тех, что с пеленок желают так громко, что их голоски создают помехи во всех магических кристаллах по соседним реальностям. Вздорное маленькое существо, выискивающее по лавкам игрушки из своих снов и зачитывающее до дыр книгу, забытую кем-то на парковой скамье. — Оу, кажется, это история про любовь, — хмыкает колдун. — В большей степени, чем ты думаешь. Однажды девочка пожелала, чтобы её маленького брата забрали гоблины — и, разумеется, отправилась его спасать, едва её желание исполнилось. — Девицы! — Девицы. Мы сыграли с ней в её игру, я позволил ей победить. Эта часть не имеет значения. Важно то, что сила, которую я дал ей в Подземье, осталась с ней и выросла с ней, а вместе с силой и цена, которую, как ты прекрасно знаешь, всегда приходится платить. Она позвала меня снова, но в одну реку дважды не войти: я не мог забрать к себе ту, которую Лабиринт уже однажды отпустил. Она оказалась заперта в своей примитивной трехмерной реальности с живыми игрушками, слоняющимися по ночам и рассыпающимися от дряхлости. — Бррр! — Румпельштильцхен передёргивает плечами, а сам весь подбирается, словно готовый к прыжку лис. — И как же ты вытащил оттуда свою зазнобушку? Поцелуями небось портал не откроешь. — Поцелуями — вряд ли, кровью — да. Она нашла лазейку, чтобы выбраться. Скажем так, обходной путь в стиле твоей новой ученицы: она сделала зеркало, вложила в него всю свою магию — и разбила его. А я разбил его с другой стороны. — И этот не выдерживающий никакой конкуренции способ сработал потому что?.. — Ты верно всё понял. Потому что мы оба порезались о стекло. Колдун вскакивает, не в силах усидеть на месте. — То есть фактически ты использовал «самое сильное волшебство» как ингредиент-катализатор… — бормочет он, — и правда, если посадить любовь в бутылку, её можно использовать… Джарет молча усмехается. — Так куда она выпала сквозь раму? — внезапно прерывает сам себя Румпельштильцхен, резко поворачиваясь на каблуках. — Как это куда? — Король Гоблинов вздёргивает бровь. — В Зазеркалье, конечно. — В Зазеркалье, да… постой-ка! Так, значит, Белой Королевой Зазеркалья была?.. — Это другая история, — следует безапелляционный ответ, и гость тоже встаёт. — Тогда у нас были разногласия. Всё, что тебе нужно, ты уже узнал. — Не всё, Твоё Величество, не всё. Какой у тебя интерес в этом деле? — Когда Сара покинула свой мир, его двери навсегда захлопнулись не только для неё, но и для меня — такова была цена её перехода. Я не могу пробиться туда ни в одном обличье, а, между тем, это всегда были мои любимые угодья. Очень забавное место. Так что, когда найдешь туда дорогу, пришли весточку, и будем квиты. — Почему не займёшься сам? — Зачем, когда это можешь сделать ты? — искренне удивляется Джарет, взвешивая в ладони соткавшийся из воздуха шар. — Это я заберу. — Разумеется, без проблем. Было приятно повидаться, — Румпельштильцхен обезоруживающе поднимает руки и отскакивает на шаг назад, уступая посетителю дорогу к выходу. На секунду они задерживаются друг напротив друга — маленький, вертлявый, кропотливо одержимый Тёмный и высокий, резкий, непредсказуемо хаотичный Король-Обманщик. Их тени на ковре обходят друг друга кругом, как оценивающие соперника волки, и с неслышным ворчанием вновь возвращаются на свои места. Когда Джарет проходит мимо, хозяин замка незаметно морщится: его роста как раз хватает на то, чтобы вплотную рассмотреть потемневший от времени наплечник, сделанный из очень небольшой грудной клетки. — Ах да, чуть не забыл, — Джарет оборачивается от самых дверей. — Можешь предупредить вора, что я верну ему любезность. Я приду к нему, когда он будет счастлив, и заберу у него то, что ему дорого. И тогда — пусть запомнит это хорошенько — у него будет ровно тринадцать часов. Когда от гостя в замке остается лишь пара радужных пылинок на спинке кресла, Румпельштильцхен кидается в подвал, где среди прочего хлама у него пылятся книги по классической алхимии, которую он всегда считал слегка грубоватой. Привет Шляпнику он передаст позже: сейчас не до него. — Мэри Энн! — кричит спустя пять лет Джефферсон, срывая ногти о камень в поисках потайной двери. Сомкнувшиеся скалы передразнивают его глумливым эхом, и у каждой третьей — лицо щерящегося в ухмылке Короля Гоблинов. — Не смей этого с ней делать! Не смей, ты!.. У меня ещё есть время! — Ты никогда не был в ладах со Временем, Шляпник, — откликается невидимый голос. — Оно вышло. Мэри Энн слишком стара, чтобы пополнить ряды вечных уродцев, но вполне годится для того, чтобы стать живой частью Лабиринта, его поросшей травой плотью, его студенистыми бессонными глазами и цепкими, протягивающимися отовсюду руками. Часы отбивают последний удар, и зелёное платье, платье, которое Джефферсон привез ей с Лебединого острова королевы Элизы, падает на пол тронного зала пустой кожурой. Позвоночник врастает в землю, кровеносная система пускает вглубь корни, лёгкие распускаются красными мясными цветами — и под набухшим бутоном обвившей городские ворота росянки проступает намёк на женские черты лица. — Вор-р-ры, — трепещут лепестки гортани в ворохе листьев, — вор-ры ничего отсюда не возьмут… И чья-то трёхпалая когтистая лапа выкидывает из бойницы на свалку циферблат с тринадцатью делениями.