Лабиринт

Над вересковым домом встаёт луна, слегка надкушенная с правого бока. Этот недостающий ломтик и есть тот самый кусочек гриба, который должен быть съеденным, чтобы всё осталось точь-в-точь в своём собственном размере. Сара выходит на крыльцо и закуривает, прикрыв ладонью от ветра огонек зажигалки. За её спиной, за освещёнными витражными окнами кто-то близок к счастливому финалу своей сказки. Этот кто-то с вороватой трепетностью — как завязавший алкоголик бутылку — гладит артефакты, принесённые Белой Королевой в джинсовом ранце, а в соседней комнате его ждёт нежная принцесса, в глазах которой светится любовь, которую не смогли погасить даже тридцать лет темноты в бездумном безвременье. Упрямица Белль, смешная и храбрая; маленькая женщина, сумевшая полюбить чудовище. Она взяла с него обещание не убивать Регину. «Не делай этого, и мы сможем быть вместе». Об этом же просила, выкладывая перед ним на ореховой столешнице прямую дорогу к Бею, Сара Уильямс, владычица пары мёртвых мирков. — Зачем мне делать это, когда это может сделать Джарет? — чуть слышно усмехается мистер Голд себе под нос. Ему не придется нарушать данное Белль обещание, Регина получит своё и без него. Она может тешить себя надеждой, что Обманщик — союзник, с помощью которого она вернёт себе власть и сына, но этой сладкой иллюзии скоро придет конец. Король Гоблинов не может быть ничьим союзником; единственные интересы, до которых ему есть дело — это его интересы. Едва она сделает то, что от неё требуется, он раздавит её, пройдёт по останкам и только посетует, что на улице скользко. Мистеру Голду надоел этот город и все его ноющие сказочные обитатели. Он не испытывает никакой сентиментальной нежности к своему творению — разве что к злюке Эмме, но та сама справится, если будет думать головой. Теперь они узнают, что такое чистое Зло — не подчинённое логике, не играющее ни по каким правилам, хтоническое, стихийное, не ведающее преград. Может быть, даже хитрый старый бес, с которым всегда можно заключить сделку, вдруг покажется им не таким уж и плохим — вот только его уже не будет на месте, когда они вломятся к нему в лавку, как вламываются каждый раз в поисках волшебного решения всех своих проблем. Пусть Сторибрук хоть огнём сгорит — для него так будет даже лучше. Ему не нужен этот груз прошлого. Ему нужны только Белль и Белфаейр, больше никто и ничто. Дорога была слишком длинной. — Рум? — зовет Белль, дотронувшись до его плеча. И ожесточенный взгляд мистера Голда, кукольника, уставшего от своих марионеток, смягчается и теплеет. — Присядь, родная. Я должен рассказать тебе о своём сыне… Сара выходит за ограду сада и щелчком откидывает окурок в темноту. Темнота в ответ скулит, плачет и шакальи хихикает. — Ну что там у вас опять? — вздыхает она. Трое Рыжих братьев выталкивают под фонарь четвёртого. Тот хнычет, обливается потом и баюкает что-то в руках. — Давай, Тилли, покажи ей, — давится истеричным смехом один из темноты и пихает его в плечо. Он пошатывается и роняет свою ношу на гравийную дорожку. Бледная рука, усыпанная редкими веснушками и синяками от уколов, выглядит как выброшенная на камни рыбина; рваное месиво с торчащим осколком кости создаёт впечатление, что пилили тупой зазубренной ножовкой. — Тилли нынче устроил в аптеке распродажу, — взрываются новым приступом больного хихиканья братья, — продал всё сам себе, ну ты понимаешь… и решил вспомнить старые добрые времена. Только мы больше не раз-би-ра-ем-ся, нет, Тилли, мы теперь все по одному куску, как туши на крюках у Гиббергейста. Сшитые. А он не поверил, он нам доказал. — Бэдтрип, — бормочет Тилли, трогая носком ботинка свою руку — осторожно, как полудохлую крысу, которая сейчас очнётся и вцепится в него мёртвой хваткой. Обрубок, замотанный тряпкой, конвульсивно подергивается. — Бэдтрип. Я согласен быть одним куском. Я хочу снова быть одним куском. Сестричка, приделай мне её. — Какая я тебе сестричка? — спрашивает Сара. — Иди попроси Джарета. Знаешь, что он сделает? — Он эту граблю, — с готовностью подхватывает рыжая темнота, — повесит ему на шею. И заставит носить, пока она не сгниёт! — Помолчите, вы, гиены обдолбанные, — она предпочитает не думать о том, что они могли бы надумать с ней сделать, если бы узнали, что магия ещё к ней не вернулась. — Садитесь в машину. Да не рыдай, Тилли, будешь ты снова одним куском — если не назовёшь короля своего братишкой, конечно. Пока они набиваются в форд костлявой суетливой массой — локти, колени, жадные голодные глаза, а по карманам бритвы и струны — Сара смотрит на залитый лунным светом вересковый дом. Разноцветные квадраты окон гаснут, и несколько минут спустя листву зелёной изгороди прорезает свет фар. Кажется, кто-то наконец получил свой счастливый финал и покидает бессонный, мечущийся, вспомнивший все свои потери город. — Да, братец, — тянут в машине, — с другими это делать гораздо веселее, правда? Она садится за руль и захлопывает дверцу. — Книга заклинаний твоей матери? Ерунда, дорогая, она тебе не нужна. Сила вернётся к тебе и без неё. — У меня нет времени, чтобы ждать, пока она вернётся сама, — нажимает Регина. — Мне нужна моя жизнь и нужен мой сын. — Пойдешь к Голду — жизнь потеряешь точно, — хмыкает Джарет. — Тут прошёл слушок, что у него откуда ни возьмись появилась подружка из психушки. Регина нервозно дёргает уголком рта и выглядывает в крошечное окно. По всей свалке до самого моря горят костры, и Джарефова жестяная «колесница на небеса» наверняка сияет нестерпимой огненной иллюминацией. Прекрасная мишень для заклятья. — И что вы предлагаете, Ваше Величество? Джарет поднимает к тусклой лампочке пластиковый пакетик с белым, как первый снег, порошком и встряхивает его как последнее решение. Регина морщится с непроизвольной брезгливостью. — О, только не надо лицемерить, — щерит зубы Дэро, поднося спичку к газовой конфорке; ликующе вспыхивает дрожащий от вожделения голубой венец. — Ты хочешь получить самый страшный наркотик из всех, а детское лекарство от кашля считаешь опасным для здоровья? Доверьтесь мне, Ваше Величество. Вам нужно просто расслабиться. Скрючившись на стуле, втиснутом между столом и холодильником, Регина с сомнением наблюдает, как он отмеривает дозу, смешивает её в чайной ложке с водой и лимонной кислотой (незаменимая вещь для любой домохозяйки — приготовить пирожное, снять накипь с чайника, вывести веснушки) и позволяет огню лизнуть железное донышко. — Чистый, — ласково говорит он. — Анархия этому городу на пользу. Вы не представляете, мэр Миллс, какой дрянью приходилось вмазываться нам, простым смертным… Не в укор тебе сказано, конечно. Ты свою часть договора выполнила безукоризненно. Поднявшись, она заглядывает ему через плечо, туда, где шипит и пузырится над огнем белая змея в ложке. Холёная рука с дорогим маникюром вкрадчиво касается выступающей под майкой лопатки, горячее дыхание ложится на кожу. — Я очень надеюсь, что и ты выполнишь свою, Джарет. Регина, несокрушимая Регина: столько неудач, столько унижений, час назад чуть не разорвана разъяренной толпой — и по-прежнему уверена в собственной неотразимости. Король Гоблинов восхищается этой женщиной. — Чем же я, по-твоему, занимаюсь? Засучи рукав, дорогая. Тебе пора. …Когда игла выходит из её вены, сердце вздрагивает так, словно кто-то дёргает его из груди; толчок отдается в ушах давящим шумом, растекается по конечностям тупым онемением — а в следующий момент (через сколько в действительности?) Регина обнаруживает себя блюющей на улице. Её шатает, сдавливает и выворачивает наизнанку, за чем, кажется, с интересом наблюдают все местные обитатели. Даже прикованный на цепи волк приподнимает голову с лап и вяло принюхивается. — Ничего страшного, — доносится изнутри голос Джарета, — в первый раз это случается со всеми. Отдохни, потом попробуем ещё раз. Она выплевывает ругательство, приваливается пылающей щекой к холодному боку трейлера и вытирает губы. На земле у её туфель почти одна жидкость — она ничего не ела со вчерашнего дня, с тех пор, как Генри съел яблочный пирог, предназначавшийся Эмме Свон. О нет, эта женщина не получит её сына. Она не позволит этому случиться, даже если ей придется выблевать все внутренности. — Ты поможешь мне вернуть его? — хрипло спрашивает она сквозь гул крови в ушах. — Я верну его тебе, — его голос звучит удивительно близко, по эту сторону шума, — если ты остановишь тех, кто будет мешать мне. — Я сделаю это. Верни мне его. Он снова перетягивает её руку жгутом и пробегает пальцами от запястья до локтя, словно смакуя чистоту её вен. Поршень выталкивает белёсый яд, игла оставляет крошечную тёмную точку, которую Джарет тут же зажимает проспиртованным клочком ваты. Секунда впитывается каплей крови, и сердце снова толкается наружу, но на этот раз от центра груди разливается не тяжесть, а расслабление. Оно тёплой волной докатывается до кончиков пальцев ног, до корней волос у основания пробора, по каждому миллиметру кожи под одеждой и мышц под кожей. Регина становится лёгкой, легче Белоснежки в лебяжьей сорочке, легче Дюймовочки на стрекозиных крыльях; горечь и ярость утекают в никуда, оставляя в голове небесную ясность, она необыкновенно отчётливо осознает, что всё будет хорошо, что она будет счастлива, что она уже счастлива, а враждебный город вокруг неё — не более чем копошение муравьёв в осенней листве. Вещи в трейлере обретают второе значение, божественную призрачную суть, и Джарет улыбается ей улыбкой светлейшего Оберона, прекрасного эльфийского короля, про которого в детстве пела ей мать. Легенды не врали, Оберон прекрасен, прекраснее всех мужчин, которые спали с ней и ненавидели её. Может быть, даже прекраснее Дэниела, лежащего под склепом в стеклянном гробу. Она разбудит Дэниела. Магия уже струится по её жилам, заполняет её полнее, чем когда бы то ни было; она почти задыхается от своего могущества, такого же лёгкого, как она сама, не давящего на плечи, не требующего никакой расплаты. Она может всё. Движения её плавны и точны, словно она разрезает время. Она слушает, что говорит ей Джарет, и думает о его губах, и о Генри, и о Дэниеле, и о том, что надо будет открыть в Сторибруке конный клуб, чтобы дети учились верховой езде. Она может думать обо всем этом одновременно, и ни одна линия не затмевает, не заглушает других, и это приводит её в восторг. — Я нахожу очаровательным тот факт, что героин был детским лекарством. Микстура, уводящая за тридевять земель от болезни, в волшебные грёзы, края без боли. Признаться, мне это по душе. Тебе известно, дорогая, что героин синтезирован из морфина? Это мне тоже нравится. Почему? Потому что морфин изобрели в Гамельне — славном городе Гамельне, давней отправной точке в грёзы. В середине беседы появляется Сара. Регина не расстраивается, даже не пытается найти изъянов в её внешности. Она красива спокойной, не светлой и не тёмной красотой, зато улыбается заразительной улыбкой сорванца, а глаза у неё зелёные как змеевик. Регина думает, что она может оказаться куда более ведьмой, чем кажется на первый взгляд. Но сама она, конечно, ярче. Лучше. То, что Сара говорит о Голде, ей почему-то совсем неинтересно, вид бледной, как дохлая рыба, руки трясущегося у порога доходяги — тоже. Взгляд её всё чаще сам собой возвращается к прямоугольному окошку, в котором видны три огонька от горящих костров. На них можно смотреть, не моргая, часами, пока они не истлеют в дневном свете; но она всё же смаргивает — медленно, чтобы ничего не пропустить. Она видит, что это огни домов в предрассветном тумане, из которых выходят детские фигурки, белеющие нежно и сонно. Они трут кулачками глаза, прижимают к груди тряпичные и деревянные игрушки — и идут, идут, идут за флейтистом в разноцветном плаще. Сто тридцать детей за волшебной колыбельной Крысолова, уводящего за реку, за тридевять земель, в края без боли. У Крысолова глаза разного цвета и знакомая, жёсткая, королевская усмешка. Она смаргивает ещё раз, и Гамельн пропадает — а мелодия остаётся. Волшебная колыбельная, стелящаяся поверх отбросов, останков и шелухи, покрывающая всё туманом, зовущая к себе и за собой с неодолимой тихой силой. Регина поворачивает голову от окна. Джарет сидит на ступеньках, прислонившись к дверному косяку; на его плече, в его руках безмятежно спит Сара. Джарет поёт колыбельную — и со стороны города, со всех улиц и тупиков к свалке идут дети Сторибрука. Первым идёт, прижимая к груди книгу сказок, Генри Миллс.