Лабиринт

— Да я из тебя всю душу выну и с другого конца вставлю! — опередив отца, Эмма сгребает Джарефа Дэро за лацканы пальто с такой силой, что у неё белеют костяшки. — Где дети, ублюдок? Где мой ребёнок? Если ты хоть пальцем кого-нибудь из них тронул… — То что? Ты выстрелишь в меня из пистолета покойного шерифа Грэма? — не пытаясь освободиться, он опускает взгляд на её кобуру, из которой начинает выливаться, захлёстывая края, вода. — Или Белоснежка всадит в меня десяток стрел? — Для начала я сделаю это, — прямой удар в челюсть отправил бы костлявого наркомана в нокаут, но вместо этого прошивает воздух; не встретив преграды, Эмма чуть не падает вперёд и в ярости разворачивается, намереваясь совершить вторую попытку. Её ноздри раздуваются от бешенства, глаза горят точь-в-точь как у дядюшки Джеймса, Убийцы Драконов — вот только матери временами бывают страшнее охотников на чудовищ. Сильная женщина, думает Джарет. Умрёт одной из последних. — Теперь ты живешь в городе, полном магии, Эмма, — доверительно делится он, облокотившись в пяти метрах о крепостную стену из автомобильных камер. — Может быть, здесь это не так чувствуется из-за всепобеждающего амбре тухлятины, но поверь мне. Этот город и есть магия. Вот мой тебе совет. — Что-то я не услышала самого совета, — враждебно отрезает она. — Да? Странно, потому что он точно прозвучал, — Дэро откровенно веселится. Вся ситуация в точности воспроизводит любой день проклятья: полицейская машина заполошно мигает лампочками, шериф ломает копья, ползёт едкий дым. Спасительница в призрачных жерновах побежденного ею зла. — Чего ты добиваешься? — вступается Мэри Маргарет, заслоняя дочь — не столько для защиты, сколько для того, чтобы удержать её от следующего выпада. — Мира во всем моем мире, — с готовностью отвечает он. — Да и о наследнике пора бы задуматься… — Ты собрался выбирать его из наших детей? — Дэвид делает тяжеловесно-угрожающий шаг вперёд. — Больной сукин сын, — тоскливо-упавшим голосом роняет Эмма; её левая штанина насквозь промокла от вылившегося водой в ботинок пистолета. Маги, она уже знает парочку: социопатка-отравительница и чёрт-манипулятор, и у обоих явно нездоровый пунктик насчёт детей. Теперь появился третий, и Голд приволок в Сторибрук магию, и этот третий — полудохлый псих на игле — может творить при помощи своих фокусов всё, что хочет, и остановить его, скорее всего, можно опять же только магией. Неужели это никогда не кончится? — Какое же вы шумное семейство, — качает головой Дэро. Усмешка пропадает с его лица так резко, словно её и не было, точки сжатых в булавочную головку зрачков превращаются в холодные злые острия. — «Ваши» дети целы и невредимы, а Генри со своей матерью. Утешьтесь этим и уходите. Главные герои всегда последние, а сейчас проваливайте, надоели. — Регина, ну конечно, — сквозь зубы цедит Эмма. — Значит так, слушай внимательно: я не сдвинусь с места, пока ты не скажешь, где… — Пошли вон! — рявкает Джарет, и земля стремительно несётся ей навстречу. Под щекой что-то противно хлюпает, в нос ударяет нестерпимая рыбная вонь, и, приподнявшись (голова гудит как будто с похмелья), она обнаруживает себя лежащей в куче потрохов, чешуи и тухлых рыбьих голов с выклеванными глазами. Справа Дэвид помогает позеленевшей Мэри Маргарет выбраться из мусорной кучи, а в двух шагах тянется ржавая сетка изгороди, отделяющей порт от свалки. Южный полюс от трейлера Дэро и примерно столько же от машины. — Так, — выражает общее мнение Дэвид, — похоже, выбора у нас нет. — Голд! — кричит Эмма, хлопая дверью магазина так, что колокольчик чуть не срывается. — Вы всю эту кашу заварили, вам и расхлёбывать! Что за?.. Она осекается: лавка ростовщика смотрит на неё стеклянными бельмами опустевших витрин. Нет, многое по-прежнему на местах, но ей слишком часто приходилось здесь бывать, чтобы не заметить: с бархатной подставки с ювелирными украшениями пропал медальон, из коллекции ваз — синие фиалы; шкатулки, брелоки, старинный кожаный мяч… мяч-то зачем ему понадобился? С неприятным предчувствием она подходит к прилавку, где всё ещё лежит длинный футляр, который два дня назад Голд открыл с умильным выражением отца, вручающего своей дочери подарок на совершеннолетие. Правда, настоящие отцы (Эмма не очень в этом разбирается, но подозревает) дарят деньги, а не фамильные мечи. Между сомкнутыми створками футляра белеет конверт. «Эмма» — выведено на нём мелким каллиграфическим почерком. — Быть не может, — бормочет она, разворачивая письмо. «Милая Эмма! Как приятно, наконец, обращаться к вам по имени, которое ещё до вашего рождения дало надежду всем обитателям Зачарованного Леса, и не в последнюю очередь вашему покорному слуге. Называть вас Эммой гораздо приятнее, чем шерифом Свон — тем более что шерифом вы были весьма посредственным. Впрочем, спасительницей вы тоже оказались строптивой: свели Грэма в могилу своими зарождающимися чувствами, превратили Пиноккио в растопку (за это я вас не осуждаю — он был чертовски нехорошим мальчиком), довели своего сына до отравления. Но все это теперь в прошлом, не так ли? У сказки вышел счастливый конец, а счастливые концы всегда требуют человеческих жертв, верно, Эмма? Как вам нравится ваш новообретенный мир? Вы можете злиться на мой маленький обман с флаконом, но я лишь окончательно вернул всё на круги своя. Вы были созданы этим миром, и вы ему принадлежите, как бы вам ни хотелось обратного. Теперь вы познакомитесь с магией гораздо ближе, чем прежде. Будьте патриотичны, постарайтесь получить от этого удовольствие — иначе рискуете показаться неблагодарной дочерью. Теперь к делу. Сейчас, когда вы читаете эти строки, меня уже давно нет в городе. Спешу вас успокоить: я не планирую ни захвата штата Вашингтон, ни оживления Статуи Свободы; впрочем, рискну предположить, что вам сейчас не до моих приключений в большом мире. Не хмурьтесь! Что бы ни происходило сейчас в Сторибруке, я не имею к этому никакого отношения. Король Гоблинов Джарет — это совершенно отдельная история, в которую я никогда не вмешивался и вмешиваться не собираюсь, так что вынужден вас расстроить: придётся справляться без меня. Но ведь вы, конечно, и не собирались бороться со злом при помощи зла? Я дам вам один бесплатный совет, Эмма, хоть это и противоречит всем моим принципам. Вы — лучшее из всего, что я когда-либо создал. Я мог бы назвать вас своей гордостью, и поэтому мне было бы неприятно узнать, что вы умерли какой-нибудь глупой смертью сразу после своего триумфа. Если хотите понять, с чем имеете дело, найдите Шляпника. Вы знаете Шляпника, Эмма. Такой странный парень, которого вы выкинули из окна за попытку открыть вам правду. Он знаком с Королем Гоблинов не понаслышке, и может рассказать что-нибудь интересное. Теперь прощайте. Возможно, мы ещё когда-нибудь и встретимся, но, сдается мне, лучше ограничиться открытками. Желаю вам удачи в жизни без проклятья, пожелайте того же и мне. P. S. Вы можете использовать магию, так используйте её. Уже второй совет. Будете мне должны». — Советчики, — выговаривает Эмма — и ещё некоторое время не может выговорить больше ничего. …И наступает утро, когда в Сторибруке не остается ни одного ребёнка. Взрослые мечутся в поисках с растерянными глазами: им кажется это невозможным, абсурдным, слишком диким, чтобы быть правдой. Они запинаются и застывают на месте, увидев брошенные во дворе игрушки или оставленный на обочине велосипед. Эти простые признаки того, что ещё вчера они были здесь, пили на ночь молоко и не могли угомониться, чтобы пойти спать, бьют родителей под дых, причем неважно, настоящие ли это родители, или родители по проклятью. Расколдованный город немеет. Мертвеет. Потому что нет ничего страшнее, чем когда уходят дети. Джефферсон тащит Грейс за руку — она едва поспевает за его стремительными шагами — через чёрный ельник почти у городской границы. Он не может вечно блуждать с ней по лесу: она устала, замёрзла и спотыкается все чаще. Нужен хоть какой-нибудь приют. Он вспоминает и радостно скалится. — Потерпи, Грейс, ещё немного. Скоро мы с тобой отдохнём. — Но от кого мы теперь прячемся, папа? — левой рукой она по-прежнему прижимает к себе плюшевого кролика с пуговичным глазом, и у Джефферсона сжимается сердце. Она пряталась всегда, сколько себя помнила, он обрек её на это; поэтому сейчас она даже не удивляется — просто спрашивает, от кого теперь. От кого?.. Шляпник чувствует, как его раздирает беззвучный истерический хохот, и на ходу впивается зубами в поднятый воротник пальто, чтобы не испугать этим смехом дочь. — Смотри, вот мы и пришли! — с неестественным воодушевлением восклицает он, выламываясь сквозь ветви на мрачную прогалину, где стоит заброшенный двадцать восемь лет назад туристический трейлер. Грейс смотрит на ржавчину, разъевшую голубую краску, с недоверием, но Шляпник распахивает дверь уверенным пинком. — Уходите, — раздаётся из глубины глухой голос. — Не для того, чтобы разворачиваться, пришли, — Джефферсон подхватывает дочь на руки, согнувшись, втискивается в трейлер и проходит по узкому коридору в жилой закуток. Навстречу ему из полумрака медленно поднимается деревянная кукла в человеческий рост. Грубо выкрашенные голубой краской глаза дёрганым рывком фокусируются на пришельцах. Грейс вскрикивает и прячет лицо у отца на плече; тот обнимает её крепче. — Не бойся, Грейс, это просто Пиноккио, предается здесь самоистязанию и деградации. Можешь продолжать, приятель, только потеснись и не вздумай пугать мою дочь. Спички у меня с собой, неровен час проверю, как горит дерево с гнилой душонкой. — Что тебе здесь надо, Шляпник? — скрипит деревянными связками Август. Джефферсон бережно опускает Грейс на пол и плотнее задёргивает истлевающие шторки на окне. — Жить, — говорит он с перекосившей лицо неконтролируемой ухмылкой. — Жить. Наступает день, когда в Сторибруке не остается ни одного ребёнка. Но он, Джефферсон, всё знает. Он не отдаст свою дочь. Он скорее убьёт их обоих. Руби смотрит, как восходит ущербная луна. Поисковая команда в угрюмом молчании допила в кафе крепкий чай (некоторые — неразбавленный виски) и разбрелась по домам. Они продолжили бы искать и ночью, но принц едва ли не насильно отправил их отдохнуть. Весь Сторибрук прочёсан мелким гребнем: все заброшенные здания, доки в порту, близлежащий лес. Осталось ещё несколько квадратов чащи, но чутье подсказывает Руби, что там тоже никого не найдут. Волчий нюх довел её по детским следам до городской свалки; там след оборвался, как будто его никогда и не было — слишком сильный запах. Свалку тоже проверили: чайки, несколько невменяемых бродяг и несговорчивый колдун. Регина умеет прятать награбленное, но где можно спрятать полсотни детей в городе, за пределы которого нельзя выйти, не потеряв себя? Руби вдыхает ночной воздух. Он пахнет прошлогодними листьями, хрустящими на бетонной дорожке к гостинице, и чем-то новым, тревожным, чем-то вроде болотной воды, в которой распускаются яркие экзотические цветы. Она поднимает взгляд на башенные часы и не сразу понимает, что с ними не так, а когда понимает, вздрагивает: на циферблате тринадцать делений. Она оглядывается на освещённые окна гостиницы. Слышно, как на плите свистит чайник, а Бабушка с остервенением шинкует что-то на доске. Она сегодня тоже намучилась. Неслышно прокравшись — ей не от кого скрываться, но луна берёт своё — по пустынной улице, Руби выходит к площади. Здание закрытой испокон веков библиотеки сочится приглушенным мерцанием сквозь щели в досках и старые газеты, которыми заколочены и заклеены окна. Полоска света падает из неплотно закрытой двери на валяющуюся на тротуаре табличку с надписью об общественном пользовании. Внутри кто-то копошится, передвигает что-то, шуршит бумагой, дышит с присвистом. Секундная стрелка на часах легко пересекает цифру тринадцать и идёт дальше, отмеряя неумолимое новое время. Руби подбирается к двери, осторожно заглядывает внутрь — и слышит ласково-ворчливый старческий голос: — Красная Шапочка, Красная Шапочка… я тебя съем.