Лабиринт

Сквозь матовое стекло циферблата видно, как в Сторибруке занимается нездоровый ржаво-рыжий рассвет. На левой руке у Сары четыре кольца. Четыре круга невидимыми линиями уже прорезают город. Первый круг будет каменным, он врастет в основание купола, скрывающего Сторибрук от посторонних глаз. Глухая крепостная стена без бойниц, скалящаяся редкими зубами обелисков. Никто никогда не увидит в ней ворот, если проводник не укажет прямо на них. Ещё два круга будут зелёными — и абсолютно новыми, созданными с чистого листа. Тот, что ближе к выходу, будет принадлежать ей, тот, что ближе к центру — ему (он наверняка устроит из этого состязание). Четвёртым кругом будет город и замок, сердце, зловещая цель и последний оплот. Она уже чувствует в недрах пещеры под библиотекой ритмичное биение, разгоняющее кровь по подземным венам. — Скажи мне, Сара, — простучав каблуками по шатким доскам площадки, Джарет обнимает её сзади и наклоняется к самому её уху, — не испытываешь ли ты моральных терзаний по поводу того, что я делаю? Эти люди не сделали тебе ничего дурного. — Ты что, опять под кайфом? — возвращает вопрос она. — Не строй из себя Саманту. Терпеть этого не могу. Она запрокидывает голову назад и целует его в готовые нашептывать ей гадости губы. Он знает эту уловку, но поддаётся. Буквально на несколько секунд. Его Сара. Его жадная, бесстрашная, невыносимая королева. Женщина, ради которой он изменил время и перевернул мир вверх дном. Женщина, с которой он воевал, из-за которой умирал на клетке E8, которую убивал голыми руками, которую венчал короной своей матери. Которую пугал, которую боялся, которой овладевал каждую ночь, где бы они ни находились и как бы друг друга ни ненавидели. Его Сара. Разбитая девочка, по совершенной коже которой тянется длинная тонкая трещина, видимая и знакомая ему одному. — Так скажи мне, любовь моя. — Эти люди ничего мне не сделали, — соглашается Сара будничным, само собой разумеющимся тоном. — Но и я им ничего не сделаю. Я буду заботиться о них. Они будут моими друзьями. Он зажимает края трещины, пульсирующие у него под пальцами. Королева Гоблинов безумна — на одну каплю, ровно настолько, чтобы быть ею. Почти незаметно в своей разумности для других, и абсолютно незаметно для себя. Она не подозревает. Это его вина. — Это тебе непременно нужно было вернуться в этот мир, мне сгодился бы любой, — продолжает она уже с привычным вызовом. — Мне неважен мир, мне важен только наш дом. Так что будь добр вернуть нам его. — Буду добр, королева, — усмехается он, — буду. Ты же знаешь. Некоторое время она молчит, а потом опускает голову к нему на плечо и признается с внезапной доверчивостью: — Я соскучилась по дому, Джарет. Я так соскучилась. Он поднимает руку от её талии, согревая в ладони полуосязаемую прозрачную сферу. Улыбнувшись краешком губ, Сара наклоняется вперёд и легко сдувает её в воздух. Та плывёт к обратной стороне циферблата, переливаясь бензиново-радужным блеском и целым миром, зарождающимся внутри, проходит сквозь стекло и начинает медленное движение над крышами кукольного, вечно мрачного Сторибрука. — Это был дурной город. По нему никто не будет скорбеть. — Агна! — кричит Джарет, сбегая с башенной лестницы вниз. — Агна, или как там тебя теперь!.. Заканчивай с уборкой! Меня скоро придут низвергать, а в замке творится чёрт знает что! — Вот и помогли бы старой женщине, Ваше Величество, — ворчит старьёвщица, не разгибаясь от кучи щепок и рваной бумаги. Её горб при движении метлы покачивается из стороны в сторону, седые патлы свисают грязными сосульками; под раздавшимися в высоту сводами витают отголоски её непрерывного бормотания. — Носится он здесь… работы непочатый край… на свалке по-всякому было лучше, там-то убирать нечего, там всё на своём месте… а тут книжки, полки, порядок… Джарет хохочет: старая хрычовка опять за своё, создает иллюзию дома, из которого ты и не выходил, просто увидел странный сон; но выгляни в окно — и там по-прежнему расстилается чужой враждебный мир, отнюдь не желающий становиться твоим привычным двором… И это она с ним-то, со своим королем. Он не сердится: Саре это должно понравиться. — Давай я помогу, Агна, — и точно, из её голоса пропадают последние тоскливые нотки. Спустившись следом за ним, Сара перепрыгивает обломки бетонной стены, отделяющей зал со стеллажами от регистрационной, и поднимает с пола один из ящиков картотеки. — Его Величество занят, он желает покататься на лифте. — Точно, — соглашается он и швыряет другим ящиком в зеркальную стену напротив стола библиотекаря. Стекло осыпается водопадом осколков, обнажая ржавую клетку лифта в дышащей могильным холодом шахте панель и ручного управления, мигающую разноцветными лампочками. — Вот ведь затейник, — цокает языком Дэро и дёргает железную дверь. Внизу ждёт правда Сторибрука, его изнанка и истинная сущность, гниющая в пещере вместе с мёртвым драконом. Новое сердце уже начало биться, но необходимо окончательно подменить одно проклятье другим. Неудобно строить на фундаменте из безвременья. — Тут ручной механизм, кто-то должен регулировать, — предупреждает Сара, но он уже запирается в раскачивающейся на древнем тросе кабине. — Как говорят в штате Мэн, ручной механизм — для слабаков, — подмигивает он сквозь прутья — и исчезает с треском в один миг разошедшихся волокон троса. — Точно под кайфом, — говорит Сара, когда стихает отголосок страшного удара, заставившего вздрогнуть пол. — Ладно, что там у нас с уборкой?.. …Камни поют, возносясь всё выше, громоздясь друг на друга, выстраивая контрфорсы, принимающие на себя тяжесть сводов, возводя неприступные стены вместо хлипких конструкций. Полукруглый купол над часами вытягивается вверх острым шпилем. В главном зале на поваленном стеллаже сидит, сложив на коленях поросшие тёмно-рыжими волосами ручищи, Людо. На его толстых красных губах блуждает бессмысленная улыбка, маленькие глазки восторженно сверкают. Он раскачивается и мычит — монотонно и призывно, и камни поют вместе с ним. Камни всегда любили петь вместе с Людо. Кристалл плывет над городом, в его переливающейся глубине растёт, вспарывая асфальт площади и поглощая библиотеку, замок со старыми часами на башне. Обитатели мёртвого Лабиринта поднимают головы, прослеживая взглядами полёт хрустального семени Лабиринта нового. Втягивают трепещущими ноздрями воздух огнеяне, склонившиеся над распростёртым в придорожной грязи телом Когсворта, одного из людей Голда. Страдальчески кривится Хоггл, нежно перебирающий свою тщательно спрятанную коллекцию женских браслетов — пластиковых, металлических, золотых, окровавленных… Мистер Уильям расплывается в улыбке, сморщившей его лицо ещё больше обычного, девицы на углу бара «Кроличья дыра» заливаются полусонным визгливым смехом, бездельники, дремлющие в остовах машин на свалке, распахивают глаза, словно кто-то пнул их под рёбра. — Она уже сказала? — спрашивает братьев Тилли, нервозно зажигая спичку за спичкой и роняя их на мистера Когсворта. — Сказала? Сказала? — пихает вчерашнего собутыльника не соображающий с похмелья мясник Гиббергейст. — Она сказала слова или нет? — запыхавшись, трясёт усталых подруг потаскуха, кое-как отделавшаяся от вусмерть пьяного Вейла. — Ещё нет, — продемонстрировав гнилые зубы, зевает в ответ бывшая королевская фаворитка. В замке, прислушавшись к рокоту из-под земли (так ворчит насильно разбуженный дракон), прокатившемуся по шахте лифта и выплеснувшемуся в зев тронного зала, Сара Уильямс падает на стул, закрывает глаза и произносит ясным, чистым голосом: — Хочу, чтобы гоблины забрали этот город. И вот тогда разбросанное по Сторибруку отребье превращается в одну лишенную всякого разума и всякой человечности массу, в визжащую лавину, низвергнувшуюся на улицы и ринувшуюся к замку, волоча за собой всех схваченных на улице или вытащенных из постелей, застигнутых врасплох или приготовившихся сопротивляться. Вейла утаскивают от бара те самые шлюхи, которым сегодня ночью он отдал свою зарплату. Лероя, раскидавшего троих бродяг, вырубает тупым концом тесака Гиббергейст. Из рук вдовы Лукас выдергивают арбалет, окружного прокурора с гиканьем выкидывают из окна вместе со стулом; в холле больницы поднимается беспорядочная пальба, а перед стойкой старшей медсестры в психиатрическом отделении вырастает силуэт Хоггла, кривящего в безобразной гримасе изрытое оспинами лицо. Большинство людей, измученных вчерашними поисками и заново обретёнными потерями, не понимают, что происходит. Серый шпиль, узорчатое «тринадцать» наверху циферблата, дым пожарищ над припаркованными машинами и выученными наизусть вывесками — всё это кажется фильмом ужасов, тем самым единственным, что крутили в кинотеатре двадцать восемь лет подряд. Гоблины в человеческом обличье хохочут. В отличие от всех остальных, они сегодня возвращаются домой. Матери-настоятельнице не хочется умирать. Как и всем. Но она знает, что никто не спасает добрых фей — это от них все ждут спасения и исполнения желаний, а потом винят в своих плохих решениях и кричат о немощности добра. Никто не хочет верить в то, что немощен он, а не добро. Никто не хочет по-настоящему услышать тысячу раз повторенные слова о том, что у добра нет простых путей, зато у зла — очень много. Ей не хочется умирать, но её желания значения не имеют. Каждый делает то, что должен: люди решают, проклятые колдуют, феи приходят на помощь. Выбор есть только у первых. Отшвырнув льдистой волной юнца с железной струной в руках, она пробирается через рытвины на вздыбившемся асфальте, поднимается по ступеням и распахивает тяжёлые двустворчатые двери. — Джарет! — зовет она; миниатюрная женщина в мышино-серой одежде, с бесполезным простеньким крестиком на груди, кажущаяся очень одинокой под тёмными сводами. — Покажись! — Ты подурнела, Рулгорм, — возвращается ей в ответ, и Король Гоблинов выходит из колодца шахты, оставшейся причудливым атавизмом за ржавой дверью. — Ты тоже выглядишь неважно. — Ну, это временно. — Ты знаешь, что я скажу. Остановись, Джарет. Верни детей, развей чары. Позволь мне помочь этим людям вернуться домой. Он складывает руки, склоняет голову набок и усмехается, глядя с издевательской теплотой: — Ты знаешь, что я скажу. Попробуй отнять у меня моё. Снаружи ревёт толпа. Каждый делает то, что должен. Она вздыхает — и стремительно вскидывает руку… — А подвох будет? — спрашивает Сара, зябко переминаясь у арки, соединяющей холл с залом. Джарет захлопывает дверь в шахту и оборачивается. — Я знаю её тысячу лет. Она была бы не она, если бы не было подвоха. Добро очень коварно: наверняка что-то в духе корректировки проклятья Малефисент. Идём? — Идём. Стрелки часов замедляют движение и на исходе минуты застывают вместе с самим временем; ржавые облака останавливаются в небе, и небо падает вниз, накрывая Сторибрук едким рыжим туманом. Бесконечная слепая секунда наполняется треском ломающихся деревянных перекрытий и гулом растущего кустарника. — Не волнуйтесь, — вплетается в перекраивающуюся реальность голос Короля Гоблинов, — обещаю: каждый будет на своём месте. Глубоко под замком разбитое маленькое тело прорастает голубыми мерцающими кристаллами — и лазурная вспышка выбрасывает спрятавшийся в лесу трейлер за стену, скалящуюся редкими зубами обелисков.