Лабиринт

Едва они оказываются внутри, у Эммы оживает телефон: заполошный писк приходящих одно за другим сообщений эхом разносится по бесконечному каменному коридору. Чертыхнувшись, она лезет в карман за трубкой и включает дисплей. Телефон продолжает разрываться у неё в руке — сотня пропущенных звонков, все с разных номеров и все в одно и то же сбившееся время: 00:00. Чувствуя расползающийся по позвоночнику холод, она набирает несколько последних номеров. Аппарат абонента выключен или находится… — Время, — поднимает глаза Эмма. — Сколько времени здесь могло пройти? — Идём, — коротко дёргает головой Джефферсон. Два часа на них смотрят только камни и мох, таращащийся глазными яблоками без век. Тишина бессчётных поворотов, тупиков и разветвлений действует гнетуще; несколько раз они замечают, как прямо за ними на месте тупика возникает ещё один проход, как дорога до просвета между стенами растягивается из нескольких метров в недостижимую даль. Когда кирпичная кладка сменяется отдельными плитами, разбросанными, как костяшки домино, они вздыхают с облегчением — но ненадолго. — Мне кажется, в прошлый раз я здесь не был, — бормочет Шляпник. — А мне наоборот кажется, что я здесь была, — откликается Эмма и, задрав голову, принимается разглядывать верхнюю из плит. Мэри Маргарет прослеживает направление её взгляда. — Это наше кладбище, — тихо соглашается она. Могильные камни Сторибрука с полустёртыми гигантскими надписями высятся неровными хаотическими рядами; ими же устелена земля, промежутки между стыками вместо цемента забиты костяной пылью, выбелившей ботинки и низы джинсов. С каждым шагом к ним пристаёт всё больше человеческого праха. Журчание воды где-то между камней заставляет их свернуть влево от мелькнувшего было на горизонте кончика замкового шпиля. Источником звука оказывается волнистая раковина фонтана, стоящая на саркофаге-постаменте; подойдя поближе, они понимают, что белый шар, поднятый над водой на странно изогнутой длинной подставке — это человеческая голова на голом позвоночном столбе. Из закрытых глаз мерно текут слёзы, тревожащие поверхность озерца, усыпанную бело-розовыми, гниющими от влаги яблочными соцветиями. — …конём! — в отличие от спавшего с лица светлейшего семейства, Джефферсон действительно видит привидение: с этим трупом он уже когда-то имел дело. — Конюх! Голова открывает неестественно яркие синие глаза, и журчание прекращается. — Живые, - в голосе конюха звучит тоска, — как я устал от живых. — Сочувствую, приятель, — осторожно говорит Шляпник. — Что, много здесь живых? Из-под воды показываются гротескные тонкие руки, лёгшие на острые края ракушки, словно на бортики ванны. Мёртвое лицо смотрит на пришельцев, будто на умалишенных. — Здесь все живые, — спустя паузу всё-таки отвечает он. — Далеко вы с такими вопросами не уйдёте. — Ты знаешь, в какую сторону надо идти, чтобы попасть в замок? — А похоже, что я знаю? Мёртвым не нужны замки. Мёртвым нужна тишина. — О'кей, проехали. Кто из живых согласится нам помочь? — Волки любят людей, — тяжело, словно из последних сил выговаривает голова. Синюшные веки без ресниц начинают опускаться. — Да. В основном — есть… — бормочет себе под нос Дэвид. — Стой! — Джефферсон ловит себя на том, что начинает общаться в стиле онемевшей Эммы. — К тебе сюда приходила Регина? — Регина… — эхом откликается Дэниел. — Она могла перестать плакать. Могла похоронить меня. Ненавижу её. Два ручейка прочерчивают дорожки по бескровным щекам и разгоняют в стороны размокшие цветы. Песня Фонтана Слёз возобновляется. Дневное солнце прячется за облаками; живые, о которых говорил мертвец, прячутся тоже. Иногда Эмма слышит шакалье хихиканье где-то за камнями, но она сильно сомневается, что это волки, которые любят людей не в гастрономическом смысле. При воспоминании о змее позвоночника, удерживающей голову, её начинает мутить — может быть, не столько от самого зрелища, сколько от мысли, что Генри где-то здесь, в глубине извращённой фантазии сказочного героинщика. — Нет, мы хотим поговорить об этом! — выдёргивает её в реальность писклявый голосок со злыми истеричными нотками. — Разве нам не положен психоаналитик? В стене рядом с тупиком, в который они сворачивают, почти сверкает двустворчатая алая дверь. В неё вжимается надкрыльями омерзительное насекомое, похожее на прямостоящего домашнего рыжего таракана ростом с десятилетнего ребёнка. Лицо у него тоже человеческое, и Эмма давит вскрик: — Арчи!.. — В очередь, в очередь, а лучше запишись на завтра, — зло пищит прежний голос. Две грубо сделанные, обожжённые чем-то куклы с плохо прорисованными чертами наскакивают на Арчи, заставляя его вжиматься в дверь до хитинового хруста. Это куклы мистера Голда — всегда на самом видном месте в магазине, но никто в здравом уме, конечно, о них даже не никогда и не спрашивал. — Сначала мы хотели бы получить психологическую помощь по поводу травмы. Скажите, доктор, чего бы нам попить от того, что один неудачник сто лет назад сделал нас из людей вот этим? По-моему, у моего мужа развилось ОКР вследствие того, что Тёмный вечно протирал нам глаза грязной тряпкой… А сын наш, Джеппетто? Есть что-то нездорово фрейдистское в том, чтобы выпилить из полена марионетку вместо того, чтобы жениться и сделать себе ребёнка, вы не согласны? — Простите, — лепечет, шевеля жёсткими усиками, насекомое, — простите, я не могу, я должен только объяснять про двери… — А нам ты ничего не должен, Джимини? — ухватившись за одну из шести лап, кукла в мужской одежде тянет её на себя. — Что, даже паршивого сеанса не задолжал? Оттерев плечом Шляпника, Дэвид молча ухватывает куклу за шиворот и, не обращая внимания на попытки вывернуться, поднимает её в воздух. — Оставьте его в покое, — говорит он. Нарисованные глазки-угольки впиваются в него с настоящей человеческой ненавистью. — Отвали-ка, пастушок, — шипит игрушечный человечек — и, извернувшись, кусает держащую его руку. Бесполезное действие для того, у кого нет зубов — но Дэвиду на мгновение кажется, что его кожа превращается в мешковину. В нос ему бьет полузабытый запах мокрой овечьей шерсти и загнивающего сена; передёрнувшись, он поспешно сгребает вторую куклу, без раздумий дёргает свободную створку двери и швыряет обоих в темноту. — Стойте! — взвизгивает Арчи. — Нельзя в эту дверь, я ведь ещё не объяснял!.. Дэвид захлопывает створку, но она, спружинив, красной вспышкой — распахнувшейся шкатулкой с сюрпризом — раскрывается обратно. Мелькают чьи-то длинные, составленные из нескольких фаланг пальцы, и принц рывком исчезает внутри. — Дэвид! — Мэри Маргарет за долю секунды успевает схватить его за руку, но вместо того, чтобы вытащить его обратно, падает вместе с ним. Джефферсон, отскочив назад, толкает Эмму на землю, чтобы она не задумала последовать за родителями. — Никто никогда не слушает объяснений, — убито бормочет Арчи, — все приходят говорить, но не слушают даже себя… — Надо идти за ними, — отчаянно говорит Эмма, остервенело пытаясь выбраться из захвата Шляпника. — Нельзя разделяться. Пусти. — Хочешь просидеть с ними в темнице оставшиеся девять часов? — он стискивает её ещё сильнее. — Эй, сверчок, что там в левой половине?.. В ответ ему раздаётся только скрип закрывающейся двери; он едва успевает заметить помятую тараканью лапку, которая исчезает последней. Они остаются одни во внезапно наступившей тишине. За спиной у них вкрадчиво смыкаются стены. — Вот видишь, — Джефферсон с неестественной бодростью встряхивает Эмму за плечи. — Туда идти явно можно. Принц и Белоснежка, не размыкая объятий, привыкают к ослепительной темноте. Кукол не слышно, но в темнице кто-то есть: из дальнего угла слышен хруст, словно какое-то животное лакомится листьями. В затхлом воздухе пещеры стоит душный запах роз, смешанный с вонью немытого тела. Глаза никак не могут начать различать даже очертания предметов. — Кто здесь? — спрашивает Мэри Маргарет. Темнота всхрюкивает по-свиному — огромной свиньёй, которой безразлично, что есть: отруби или человеческие останки. Переламывается и хрустит ещё один стебель; неслышно облетают на пол лепестки. — Родители закончили в темнице, — Сара подкидывает на ладони кристалл; тот бледнеет, высверкивает радужной плёнкой и исчезает. — Вот там пусть и сидят, — глухо раздаётся с постели, из-под вороха совиных перьев, шёлковых лоскутов и горностаевых шкурок. — Мистер Френч их развлечёт до срока. В арке окна стоит облачный день, в спальне загустевает гуашево-белый прохладный полумрак. Драные джинсы, майка и заляпанные в пещере сапоги свалены на полу в один комок; Сара переступает через них, как под водой продвигаясь вперёд в толще замедленного времени. — Зато остальные двое уже в первом зелёном круге. Кстати, хорошо идут. — Недоделки… не всё срослось, да ещё эти бездельники все столпились праздновать в городе… — в ворохе происходит шевеление, но на свет никто не показывается. — Не заигрывай с чужаками, королева. Никаких поддавков. Они не должны дойти до замка. — Что это случилось с твоим недавним игровым азартом, любовь моя? — Не подходи, Сара. Тебе не надо на меня смотреть. — Я видела тебя наполовину трансформировавшимся в сову. Ты уверен, что можешь быть ещё страшнее? Время вздыбливается, на ходу застывая безвоздушным янтарём: — Не подходи! — Не смей кричать на меня, Джарет, — очень мягко говорит она. Время расступается перед ней; она садится на пол возле кровати и опускает на простыню руку. Спустя несколько секунд, словно взвесив все за и против, в её раскрытую ладонь вцепляются сухие, усталые, незнакомые пальцы, невидимые под наброшенным покрывалом. — Ужасно утомительный мир для строительства. Да, если Эмма вдруг решит подумать головой, не трудись сама. Пусть Регина отрабатывает свои долги. — Хорошо. Новорожденный Город гоблинов гомонит под окнами, несуразный и эклектичный, потому что в нём осталось слишком много от старого проклятья. Саре немного жаль, что «помоечные крысы Дэро» сохранили человеческое обличье, но она утешает себя тем, что скоро дети Сторибрука навсегда станут детьми Лабиринта. Обычно она сочувствует героям, с боем преодолевающим невыносимые страдания и немыслимые трудности (иногда действительно даже подыгрывает им), но все близкие детей, за которыми идёт Эмма Свон, здесь. Её бой немного бессмыслен. К тому же, она явно не собирается довольствоваться положенным возвращением. Она захочет разрушить то, на что Джарет истратил почти все свои силы: их дом. Этого Сара позволить не может. Не отнимая поцарапанной когтями руки, она смотрит на часы над изголовьем. Не так уж и долго осталось.