My Father's Eyes

Итак, глава вторая, "Операция по обеспечению благосостояния". То, что собирался предпринять мой отец, на его языке называлось - "операцией по обеспечению благосостояния". Это был маленький спектакль, в котором ему отводилась главная роль и, надо признать, он был в ней чертовски убедителен. Отец учтиво стучал по потрескавшемуся лаку двери, приоткрывал ее на расстояние, достаточное, чтобы просунуть голову и спрашивал почтительным тоном, - Разрешите войти? Спектакль начинался. Мне отводилась второстепенная роль, отец был ведущим актером, члены комиссии социальной службы помощи малоимущим, сидевшие за видавшим виды столом - публикой. Строгая тощая дама в очках милостиво кивала головой и отец осторожно входил в кабинет, ведя меня за собой на вытянутой руке. Так я казался еще меньше и тщедушней. Для большего эффекта отец заворачивал рукава на моей старенькой рубашке, что бы перед глазами представителей соцслужбы представали во всей красоте мои синеватые худые руки. Впрочем, их это мало трогало. Я садился на стул, стоящий посреди большой пустой комнаты. В такие моменты я чувствовал себя настоящим Оливером Твистом. Этот стул и длинный деревянный стол, за которым сидели трое человек - служащие этого социального учреждения а также старое продавленное кресло с облезшей бархатной обивкой тусклого бутылочного цвета составляли все обстановку кабинета. Вполне в духе Диккенса. Любой человек, попавший в подобную обстановку начинал чувствовать себя неуютно и съеживался под колючими взглядами чиновников из соцобеспечения. Любой, кроме моего отца. Как я уже сказал, для него это была своего рода театральная площадка, где его актерский талант проявлялся в полную силу. За столом сидела уже упомянутая мной тощая дама в круглых черепаховых очках, придававших ей сходство со столетней черепахой, (которою я видел однажды в зоопарке, когда нам с отцом удалось туда пробраться через дыру в заборе, не заплатив нескольких положенных за вход пенни), а также двое упитанных мужчин пожилого возраста, похожих друг на друга как два толстых брата-близнеца из сказки про Алису в Стране Чудес. Папа читал мне эту сказку на ночь и два уродливых братца представлялись мне именно такими - с лысыми головами и брезгливым выражением на обрюзгших лицах. Отец разыгрывал небольшой и чертовски убедительный спектакль, за который, будь он на сцене театра, непременно сорвал бы бурю аплодисментов. После знакомых мне уже фраз - " Что ж, если я не могу получить здесь деньги, то я вынужден оставить вам моего сына на попечение, потому что не в состоянии прокормить даже себя самого", он разворачивался на каблуках и чеканным шагом уходил, не оглядываясь. Я должен был сидеть с выражением покорности судьбе на лице и наблюдать это действие. И хотя я знал, что отец вернется за мной (он всегда возвращался), он был так убедителен, что я действительно верил в то, что он меня бросил. Однако, это был не театр, а уставшие безразличные чиновники, отнюдь не восторженными зрителями. Мне приходилось выслушивать длинную лекцию о том, что случается с детьми, которые ведут себя неподобающим образом. Словосочетание "Неподобающее поведение" оставалось тайной для меня в течение многих лет, ведь, к примеру воровство, которым мы с отцом помышляли время от времени, не было для меня чем-то выходящим за рамки, так как порой это был единственный выход, что бы не умереть с голоду. Я оставался сидеть на стуле, и наконец, в конце дня, видимо убедившись в том, что мой отец действительно не придет за мной, мне давали поесть. Когда мой отец возвращался, как правило, это был уже поздний вечер, он находил меня свернувшимся калачиком, спящим в продавленном кресле в углу комнаты. После лекции о "Неподобающим поведении" и тарелки жидкой похлебки с куском серого хлеба и стаканом чая, служащие считали свою миссию выполненной и расходились. Никому до меня не было никакого дела. Это сейчас меня может разбудить любая мелочь. Пьяница, который шатаясь бредет домой и старательно выводит куплет какой-нибудь пошлой песенки, хлопок автомобильной дверцы, сигнализация, сработавшая далеко-далеко от дома, - этого достаточно, чтобы вырвать меня из объятий сна и заставить часами лежать и глазеть в потолок, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить жену, тихо спящую рядом. Но когда я был ребенком и засыпал в неудобном, скрипящем от застарелого ревматизма кресле, когда отец аккуратно заворачивал меня в принесенный им старый клетчатый шотландский плед, ничто на свете не могло меня разбудить. Просыпался я только на руках у папы, когда он, открыв покосившуюся от времени дверь, вносил меня, укутанного в плед, домой и осторожно клал на кровать. Если кто-нибудь спросит меня сейчас, что я думаю о том времени, что мы провели с моим отцом скитаясь по городам и штатам, я не задумываясь отвечу, что пожалуй, это были самые прекрасные годы в моей жизни. Я смотрел на все глазами своего отца. Тот свет, ту тихую, почти болезненную любовь, которую испытывал ко мне мой отец, я пронес сквозь всю свою жизнь и теперь, будучи старше, чем он в то время, я могу сказать точно, что мой отец был особенным человеком, который всегда верил в меня и который вложил в меня все самое хорошее, что было в нем самом. Ради того, чтобы я стал тем, кто я есть.