По-волчьи жить

Раз я знаю, что ты придёшь, я могу тебя ждать сколько угодно. Альбер Камю Жизнь в колледже шла своим чередом. Чтобы не думать о Бласе, я нырнула с головой в учебу: почему-то казалось важным сдать экзамены так, чтобы Блас не пожалел, что отдал меня в такой дорогой колледж. Забавно, он вроде бы ушел навсегда и теперь-то уж ему было точно все равно, как я учусь, но я словно старалась наверстать упущенное, доказать, что достойна была тех усилий, что он вложил в меня, словно он мог об этом узнать и изменить свои планы на жизнь. Впрочем, даже если бы он никогда больше и не поинтересовался моей судьбой в дальнейшем, подготовка к экзаменам помогала отвлечься, и я вгрызалась в гранит науки с неистовым рвением. Я решила отпустить Бласа, но принять решение куда проще, чем жить с ним. Каждый день я продолжала бороться с искушением броситься за ним вслед. Все это время мне казалось, что без Бласа я не обрету целостность. Я боролась за него, плыла против течения, гналась за ним, но на деле, тем самым пыталась убежать от самой себя. Что ж, пришло время остановиться. Набраться смелости и остановиться, и повернуться к самой себе лицом к лицу. Найти то, что я ищу, в самой себе и больше ни от кого не зависеть. Поэтому о Бласе я почти не вспоминала (просто нельзя вспомнить о том, кто постоянно преследует тебя в мыслях). Я любила представлять себе, как Блас ходит по улицам Буэнос Айреса, а может, и вовсе по улицам какой-нибудь Европы. Одет ли он в ту голубую рубашку, в которой я видела его накануне, или носит теперь футболки? Лето выдалось жарким… Нет, вроде бы в его чемодане не было ни одной футболки, значит, наверно, он так и выгуливал свои рубашки. И где он, интересно, остановился? Может, снял номер в отеле или сразу нашел другую квартиру. Я представляла себе, как он пьет чай у себя в номере или что покрепче. Ему ведь, должно быть, безумно скучно было теперь, когда он за мной не следил и не назначал мне отработки. Чем он, интересно, вообще занимался? Я безумно скучала, но все же теперь чувствовала себя иначе, чем когда полагала, что Блас умер. Он дал мне надежду, что я не одна, и я больше не испытывала одиночества, даже если рядом никого не было. Блас оставил меня, но он у меня все равно был, потому что теперь я знала, что все это время он заботился обо мне искренне. Я, наконец, обрела в нем родного человека, и пусть он был теперь далеко, он все равно оставался мне бесконечно близким. Так было не только с Бласом: я вдруг поняла, скольким людям небезразлична моя судьба. Хосе вроде бы тоже уехал, но я знала, что он беспокоится обо мне и будет писать письма. Миранда продолжал работать на новом месте, которое нашел для него Блас, когда выпроводил из колледжа, но и он иногда мне звонил, чтобы в своей лаконичной манере осведомиться, как у меня дела. Даже моих одноклассников я снова считала друзьями, потому что они пришли мне на помощь в самую трудную минуту, и теперь было не важно, что у них была своя жизнь, я ведь знала, что в их жизни есть место и для меня. А может, это в моей жизни появилось место для них? Я больше не была сфокусирована на своих переживаниях, у меня появились силы оглядеться и почувствовать чужую боль, разделить чужую радость. У меня появились силы жить. Я теперь замечала людей. Они больше не проносились мимо безликим сквозняком, оставляя лишь неприятный холод. Я теперь замечала улыбки, смущенные взгляды и внешне уверенные похабные ухмылки, за которыми обычно кроется самая отчаянная неуверенность в себе. Я замечала едва заметное раздражение и ярко выраженный гнев. Мне все вдруг стало интересно, каждая деталь, то, что всегда раньше ускользало от взгляда. Как нервно теребит галстук прохожий второкурсник, как небрежно опирается о колонну незнакомый старшеклассник, и как смешно пробивается у него над губой первая щетина, и до чего же синие глаза у сестренки Андреа. У меня появились силы жить и осознавать то, что происходит вокруг. Это не означало, что я полностью избавилась от страха. Я всё еще ждала, что моя вселенная вот-вот рухнет, что мне снова придется тащить этот камень, начиная от подножия и катить его до вершины, но тем сильнее мне хотелось жить, тем более жадно я ловила свежий воздух, нужно было успеть его наглотаться, пока очередная лавина не сошла на меня внезапно, вновь перекрывая мне кислород. Я должна была успеть накопить как можно больше добрых воспоминаний, потому что знала: только они помогут мне подняться, если судьба снова решит сбить меня с ног. И если даже смерть придёт однажды за мной или за моими близкими снова, я хотела знать, что я сделала всё возможное, чтобы прожить жизнь до ее прихода. Прожить, а не провалятся, как неряшливо брошенная кем-то консервная банка. Прожить искренне и по-настоящему. Сделать жизнь такой насыщенный, такой интересной, полной эмоций и событий, чтобы и сама смерть отступила бы в нерешительности, опасаясь схватки со мной. Не то, чтобы я думала, что способна победить в этой схватке, нет, я понимала, что силы неравные. Но мне хотелось быть уверенной, что мне будет что противопоставить ей, когда она явится, будет, на что оглянуться на прощание. Уроки закончились, но мы продолжали ходить на подготовку к экзаменам. В тот день первым шел курс литературы, и я машинально собрала волосы, уныло спадавшие на лицо, в неряшливый пучок. По лицам новеньких я поняла, что они снова замышляют какую-то пакость, и мне хотелось прогулять, но я должна была явиться, так как Кармен обещала, что не допустит к экзамену тех, кто пропустит хотя бы одну из ее консультаций. На урок я шла с гнетущим чувством: почему-то с тех пор, как я увидела этот медальон на шее Кармен, я больше не могла воспринимать ее как безликого цербера. Если раньше меня просто раздражала активность Мариссы и прочей братии, то теперь мне было просто по-человечески жаль Кармен. Сама даже не знаю, когда стала такой сентиментальной. На сей раз, они тянули долго. В классе было так тихо, что я могла даже слышать, как отбивают такт старинные мраморные часы на столе Кармен, занявшие место бюста Маркеса, который Пабло, казалось теперь уже так давно, вышвырнул в сердцах в окно. Прошло пол урока, затем полчаса, но кульминация все не наступала. Ребята шушукались, Кармен то и дело одергивала их и вызывала к доске, все шло своим чередом, но в воздухе ощущалось напряжение, за которым, я знала, всегда следовал очередной розыгрыш. Меня также настораживало отсутствие братьев на занятии — они никогда не пропускали литературу. Может быть, с ними что-то случилось? Честно говоря, за прошедшие дни я совсем потеряла их из виду, увлеченная своими проблемами, и даже ни разу не поинтересовалась, как у них дела. Было подло с моей стороны, ведь они поддержали меня в тот момент, когда мне казалось, что у меня никого и ничего не осталось. Однако теперь я не могла заставить себя подойти к ним, а они, словно чувствуя это, избегали меня. Каждый раз, когда я видела их, воспоминание о Бласе острым ножом врезалось мне под ребра, и я не могла больше думать ни о чем другом. Странным образом, с ними было связано почти каждое счастливое мгновение, проведенное с Бласом за последние месяцы, а ведь, как известно, ничто не причиняет большей боли после потери, чем приятные воспоминания, которые не вернуть. Кармен поднялась со стула, настороженно оглядев стол, видимо, чтобы не зацепиться, как в прошлый раз, рукавом о неряшливо вбитый за перемену гвоздь. Затем привычно проследовала к шкафу, чтобы положить на полку книгу, которую читала нам вслух в этот раз. Она порывисто распахнула дверцу, и вдруг оттуда вывалилось что-то тяжелое и бухнулось на пол с глухим стуком, едва не задев Кармен, которая вовремя отскочила и теперь в ужасе взирала на то, что вывалилось у нее из шкафа. Это было окровавленное тело Джейка. Алая кровь сочились из его живота, изо рта и, казалось, заливала все тело. Его глаза были испуганно выпучены, он издавал какие-то нечленораздельные звуки, а в руках Джейк сжимал рукоятку ножа, до половины лезвия ушедшего в его живот. От созерцания меня отвлек тоненький визг, постепенно заполнявший класс. Кармен сползла по стене на пол и с искаженным от ужаса лицом на коленях приблизилась к Джейку, протягивая трясущиеся руки к его ране. Как я ненавидела их всех в этот момент. Неужели Марисса знала об этом розыгрыше? Или эти игры давно вышли из-под ее контроля? Мне хотелось встать и избить Джейка до полусмерти. Вот так, пока он корчится на полу, подойти и пинать его до тех пор, пока его ребра и впрямь не превратятся в месиво. Я уже готова была подскочить к нему и привести свой план в действие, но меня опередил Пабло, рысью бросившийся к Джейку. Он резко поднял его за грудки и, прижав к тому же шкафу, из которого он вывалился, принялся бить его по лицу, удар за ударом, до тех пор, пока Марисса и Мануэль не повисли на нем и не оттащили в сторону. Кармен в изумлении следила за ними, продолжая сидеть на полу и наблюдая за происходящим снизу вверх. — Пустите меня! — Пабло с силой вырвался из объятий Мариссы и Мануэля и, оттолкнув их, когда они попытались его остановить, ринулся к Кармен. Он был в такой ярости, что, казалось, он и ее сейчас примется избивать, но он остановился перед ней и… протянул руку. Я, затаив дыхание, наблюдала за этой картиной, впрочем, как и весь класс. Кармен, проигнорировав жест Пабло, поднялась на ноги без посторонней помощи и, все еще оглядываясь на Джейка, который теперь и правда казался полуживым, неуверенной походкой проследовала обратно к учительскому столу и рухнула на стул. Пабло следовал за ней, словно желая подхватить ее, в случае, если она упадет по дороге, и остановился рядом с ней, когда ей все же удалось добраться до стула. Кармен смотрела на него снизу вверх, как мышь на удава, словно ожидая, что он все-таки решит добить ее, однако он отвернулся от нее и обвел класс мрачным взглядом. В классе воцарилась гробовая тишина. — Пабло… — несмело подала голос Марисса. — Знаете что? — раздраженно перебил он ее. — У меня эта ваша бессмертная революция вот где сидит, понятно? — он приставил ладонь к шее. Кармен застыла от изумления и даже перестала нервно перебирать пальцами ткань юбки. — Что и кому вы пытаетесь доказать, а? Вы что, совсем с ума посходили? Какое вообще ваше дело? Зачем вы лезете, куда не просят? — Пабло, мы… — снова попыталась что-то сказать Марисса, но он снова прервал ее жестом. — Всем известно, что я сдал отца властям, так? Я сдал отца в тюрьму, и в этом нет ничего геройского! Кого вы тут защищаете, а? И, главное, для кого вы это делаете? Для меня, что ли? Пабло издал нервный смешок. — Пабло, перестань ты уже себя винить! — гневно стукнула кулачком по парте Марисса. — Благодаря твоему поступку справедливость наконец-то восторжествовала! Ты должен гордиться… — Какая такая справедливость, Марисса? — Пабло схватился за голову. — Просто идиотизм какой-то. Каким бы никудышным он ни был, он мой отец, ты понимаешь? Нет, ты не понимаешь, потому что тебя отец не учил ходить. Твой отец не учил тебя играть в футбол, не учил драться. — Пабло… — растерянно выдохнула Марисса. Я знала, какую боль ей причиняли его слова, это был удар под дых. Пабло играл нечестно… или честно? Она заслужила эту боль, Марисса. Ей нужно было испытать эту боль, чтобы понять его.  — Твой отец, — Пабло указал пальцем на Джейка, постепенно приходившего в себя. — Он хоть раз появился у тебя на матче? Хоть раз пришел посмотреть, как ты играешь? А мой приходил. Он был мэром города, его постоянно таскали на какие-то мероприятия, но он ни разу не пропустил ни одного важного матча. Понятно тебе? Ни одного! Что, есть, чем гордиться? — он с вызовом взглянул на Мариссу. — Ты забыл, что он говорил тебе, когда приходил на матчи, — напомнила Марисса. — Как унижал тебя прилюдно… — И что? — вновь обрубил ее Пабло. — Родителей никто не учит быть родителями. Твоя мать не унижала тебя прилюдно, когда ежедневно врывалась в школу и выставляла себя на посмешище? — Так, ну хватит, — нахмурился Мануэль и сжал плечо Мариссы, которая, казалось, была готова расплакаться. — Давай спокойно поговорим наедине, не устраивай сцены. — Это я устраиваю сцены? — возмутился Пабло. — Я? А вы что здесь устроили? Вы поговорили со мной наедине? Это вы весь год меня унижали своими тупыми розыгрышами, потому что все ведь знают, что она права, — воскликнул Пабло. — За что вы ее наказывали? За то, что она просто назвала вещи своими именами? Я действительно упек за решетку своего отца… — Твой отец тоже отправлял тебя за решетку, — запальчиво выкрикнула Марисса. — Да? Тогда что я здесь делаю? — с видимым спокойствием парировал Пабло. — Ведь я на свободе, а мой отец нет. Я зашел намного дальше, чем отец, и знаете что? — Он резко развернулся к Кармен, которая, казалось, отчаялась понять, что происходит. — Вы правы! Вы абсолютно правы. Отец как-никак меня вырастил, а я его сдал. Да, я подонок! Вот только знаете, в чем беда? — Он развел руками. — Поступи я иначе, все равно бы оказался подонком. Позволил бы проворачивать махинации в школе и отдал бы любимую девушку на растерзание каким-нибудь наемникам. Кругом подлец, понимаете? И мать я подставил, это тоже правда! Оклеветал ее, чтобы опекунство досталось отцу. Это я! Я в ответе за все, что произошло с моими предками, не надо наказывать за это ее, Марисса, — он повернулся к Мариссе и снова указал жестом на Кармен. — Она всего лишь сказала правду. Ты же борец за правду, — он теперь смотрел только на Мариссу, и было ощущение, что все это время это был лишь разговор между ним и Мариссой. Остальные были лишь массовкой, статистами. — А теперь ты затыкаешь ей рот? Он оторвал взгляд от Мариссы, которая явно едва сдерживалась, чтобы не выбежать в слезах из класса, и вновь повернулся к Кармен. — Только если я ошибся, скажите, как было правильно? — уже тише спросил он, и мне показалось, его голос дрогнул, словно он и сам готов был расплакаться. — Вы ведь взрослый, опытный человек. Учите нас читать какие-то дурацкие книжки, но жить нас никто не учит, мы всегда делаем выбор наугад и платим за это. Как было правильно? Покрывать отца? Позволять ему мучить ни в чем не повинных людей? Кармен не отвечала. — Молчите, — усмехнулся Пабло и потер шею. — Признайте, иногда правильного ответа нет. Иногда жизнь — это тест, в котором все варианты ответа неверные. Он резко двинулся к выходу. Марисса проворно протиснулась между парт и подскочила к нему, но он железной рукой отодвинул ее, даже не удостоив взглядом. Марисса в растерянности смотрела ему вслед, и мне вдруг стало очень ее жалко. Внезапное, так долго сдерживаемое чувство вдруг охватило меня во всей полноте, и мне захотелось потрепать ее по плечу или поддержать словом. Я уже даже сделала шаг, чтобы подойти к ней, но не успела — она уже выскочила из класса вслед за Пабло. И я поняла, что Марисса тоже изменилась. Еще недавно она бы с ним попросту распрощалась после такой сцены, но, видимо, она чувствовала, что Пабло лишь вернул ей ту боль, что она ему причинила. Он ведь тоже, как и Кармен тогда, не сказал ничего такого, что не было бы правдой. Я вновь повернулась к доске и вдруг заметила Кармен, которая тоже смотрит им вслед. В ее взгляде больше не читалась ненависть или растерянность, казалось, она начала понимать. В ее глазах теперь сквозила совсем не свойственная ей доброта и едва уловимая затаенная черная тоска. Той ночью мне не спалось. Я вертелась, поправляла подушку, скидывала и снова натягивала одеяло, однако сон все не шел. Глаза слипались, но сердце колотилось как бешеное, а мысли о Бласе так и лезли в голову. Наконец, я не выдержала, и, вновь, откинув одеяло, соскочила с кровати. — Ты куда? — тут же донесся до меня шепот Мариссы. Конечно, она тоже не спала. — Пойду прогуляюсь, — отозвалась я, натягивая спортивную кофту. — Можно с тобой? Свистящий шепот повис в воздухе. Я мучительно долго не могла нашарить в темноте свою обувь. Настолько долго, что оставить вопрос без ответа уже не могла. — Почему нет? — эта фраза вырвалась словно против моей воли, и я сама себе удивилась. А почему нет? Мы же вроде бы помирились… Это был первый раз, когда мы остались с ней наедине после примирения. Было настолько непривычно — снова говорить с Мариссой. Как мне, оказывается, этого не хватало. Мне настолько хотелось удержалась мгновение, что даже говорить не хотелось, чтобы его не спугнуть. Но я должна была. Я видела, что Марисса нуждается в моей поддержке. — Пабло просто нелегко пришлось в этом году, — без всякого вступления чуть смущенно начала она. — Братья постоянно подначивают его, винят в том, что произошло с отцом. Мать, конечно, на его стороне, но сыновья ни во грош ее мнение не ставят. Их все-таки Бустаманте воспитывал. — Знаешь, я горжусь им, — вдруг выдала я. Марисса в изумлении воззрилась на меня. Наверно, ожидала, что я как всегда буду подначивать ее расстаться с ним или скажу, что он всегда был подлецом. Так я раньше понимала значение слова «поддерживать». Но я больше так не думала, потому и не сказала. К моему собственному удивлению, Пабло, похоже, действительно сильно изменился. Или изменилась я? — Он очень вырос, — пояснила я. — Думаю, взросление — это когда перестаешь винить взрослых во всех своих неудачах. Он взял ответственность на себя, а с ней пришло и чувство вины, это нормально. Ответственность — это такая горячая картошина, которая нестерпимо жжет руки и которую так и хочется скорее передать другому, пока ладони не прожгло. Но Пабло уверенно держит эту картошину в руках, хотя это, должно быть, больно. Я его уважаю за это. Марисса задумчиво кивнула. — Думаешь, он простит меня? — как-то растерянно взглянула она на меня, и я поняла, что Пабло каким-то неслыханным способом все-таки приручил Мариссу. Ее бунтарское морское имя больше не подходило ей, она нашла свою пристань и больше не собиралась никуда плыть. — Один мудрый человек сказал мне, — грустно усмехнулась я, — что для того чтобы простить другого, человеку требуется сперва простить себя. — Хорошо сказано, — задумчиво произнесла Марисса. — А ты простила Бласа? Ее слова больно отозвались в моем сердце. Почему-то не хотелось ни с кем обсуждать Бласа, даже с ней. — У нас с тобой похожая ситуация, — уклончиво ответила я. — Простила я Бласа или нет, совсем не важно, потому что от меня ничего не зависит. — То есть, это Блас тебя не простил? — Блас не простил себя. Как и Пабло. И совсем не важно, простил ли Пабло отец, или братья, или ты. — Но Пабло ни в чем не виноват! Он не мог поступить иначе! — Наверно, это все понимают, даже он. Но понимать, похоже, недостаточно. — И что же мне делать? У меня сердце сжималось от жалости: непривычно было видеть Мариссу такой серьезной и в то же время совсем беззащитной. — А ты уверена, что всегда нужно что-то делать? — задумчиво произнесла я. — Но как же иначе? — с искренним изумлением спросила она. И правда, «иначе» для Мариссы не существовало, жизнь дана для борьбы, боль — сигнал о том, что не все еще потеряно, что есть еще время и шанс побороться. Мертвецы не испытывают боли, боль не приходит, когда все кончено. Пока испытываешь боль, все еще можно исправить. После того случая Кармен взяла недельный отпуск, и вся школа праздновала это событие, кроме меня, так как мне действительно было необходимо прогнать с ней до экзамена оставшиеся темы. Прошло несколько дней, когда в класс вбежала возбужденная Пилар и, притворив дверь, привлекла наше внимание. — Ребята, слушайте! — задыхаясь воскликнула она. — Я узнала, почему отец так защищал Кармен! — Опять она? — скривилась Андреа. — Да что тут думать, приплачивала ему старая дева, — послышался голос Джейка. Пилар обиженно покосилась на него, но оставила реплику без ответа и выпалила: — Вовсе она не старая дева! У нее была дочь! — Ни за что не поверю, — фыркнул Гидо. — Неужели нашелся псих, который захотел ей дочку заделать? Гидо и его дружки загоготали. — Нет, Пилар, ты что-то путаешь. Нет у нее никого! — серьезно сказал Пабло и тут же смолк, словно смутился. Откуда, интересно, такая уверенность? Стало быть, выяснял. — А я и не говорю, что есть, — невозмутимо ответила Пилар. — Я сказала, была! Мы с любопытством обступили ее. — Что ты имеешь в виду? — вскинула на Пилар недоверчивый взгляд Марисса. — У нее была дочь, — таинственным шепотом объяснила Пилар. — Но лет десять назад она умерла. В классе повисла изумленная тишина. Я почувствовала, как в животе у меня шевельнулось что-то склизкое и снова прилипло к стенкам. Вот оно как… Стало быть, Кармен со смертью тоже старые знакомцы. «Смерть сама найдет вас, сеньорита, — говорил однажды старик Хосе. «Ее не нужно искать. Можно забыть о ней или заставить себя не думать — но это ненадолго, потому что она всегда здесь, рядом, чтобы напоминать о себе время от времени. Однажды забрав кого-то из близких, она будет приходить вновь, забирая далеких, так что те далекие тоже станут близкими, потому что и их забрала смерть. Перед лицом смерти все родные». — Умерла? — первым нарушил молчание Томас. — Но от чего? — Папа сказал, — начала Пилар, — что она покончила с собой, когда ей было столько же, сколько и нам. Она влюбилась в красивого богатого мальчика, а он ее бросил. Она выпрыгнула из окна. Кармен была уверена, что это было убийство, но мальчика отмазал отец, и полиция сошлась на самоубийстве. Но папа думает, она действительно покончила с собой. Он знал ее, и говорит, она была странной. — Еще бы, с такой-то мамашей, — подал голос Диего, но тут же стух, когда на него обратились осуждающие взгляды сокурсников. — Погоди, откуда твой отец ее знал? — снова подала голос Марисса. — Они с Кармен дружили? Пилар помолчала, оглядывая ребят удивленным взглядом. — Вы что, не поняли? — Ее глаза расширились. — Ее дочь училась здесь! Красивый и богатый мальчик был отсюда! Теперь понимаете? — она устремила взгляд на Пабло. — Красивый и богатый мальчик, — подчеркнула она. — Она мстила тебе за дочь, — отчеканила она, обращаясь уже непосредственно к Пабло. — Но я тут ни при чем, — поспешил оправдаться тот, словно мы действительно могли подумать, что это именно он убил дочь Кармен. — Это не важно, — спокойно ответила Пилар. — Ей теперь все на одно лицо. — И вот, почему она так оберегала меня от Пабло, — сообразила вдруг Марисса. — Именно, — подтвердила Пилар. — И поэтому мой отец не может уволить Кармен. Он чувствует вину за то, что не уберег ее дочь. — Ерунда какая, причем тут Дунофф? — фыркнула Андреа. — Это недопустимо допускать к преподаванию людей с такой нестабильной психикой! Ее и близко нельзя было сюда пускать! А вдруг она бы решила убить Паблито? Андреа еще что-то болтала, другие ребята тоже выражали свое авторитетное мнение, но я знала, что каждый из нас чувствовал себя мерзко. Жажда мести и кровавой расправы испарилась, осталась только горечь и чувство вины. Даже близнецы, которых, кажется, не могло смутить ничто, стояли, понуро опустив голову. Дискуссии положил конец звонок, но на перемене ребята все еще собирались маленькими группками, обсуждая и обсасывая подробности, которые обрастали, в свою очередь, новыми деталями и к концу дня в одном из коридоров я услышала, что Кармен собственноручно придушила свою дочь за то, что та ходила с распущенными волосами. Я тогда подошла к тем девчонкам и сказала, что они идиотки. Наверно, я была не права. Они просто не знают, что такое потерять человека навсегда и что ты при этом чувствуешь. Я тоже раньше не знала. Если раньше я не участвовала в травле Кармен, потому что мне было все равно, то теперь я ей сочувствовала, пыталась поставить себя ее на ее место, точнее, не так. Я и была на ее месте, когда думала, что Блас умер, и слишком помнила, что происходило со мной. Кто знает, может быть, я сама имела все шансы превратиться в Кармен годам к пятидесяти? Кто знает, какой бы я стала, если бы вновь не обрела себя? Если бы так и оставила себя там, в холодной палате, бессмысленно взирающей на чистые выглаженные простыни опустевшей больничной койки? Я все чаще замечала, что плохими людьми не рождаются ими становятся, и, может, в конечном итоге лучше тот, кто вынужден бороться за себя каждый день вопреки всем невзгодам, чем тот, кто рождается с мягким характером, как, скажем, у Маркоса, и однажды подложит тебе свинью одним тем, что просто не сказал «нет». Конечно, ничему там Кармен не противилась, она явно плыла по течению, но я не осуждала ее за это. В том, кем стала Кармен, возможно, есть доля ее вины. Наверно, можно держать себя в руках и бороться с собой каждый день, каждую минуту, постепенно вытачивать из себя доброго, отзывчивого человека, сопротивляясь желчи и обиде на весь мир за свою несложившуюся жизнь. Но не все способны это сделать в одиночку. Некоторым нужна чья-то рука, чтобы подняться с колен, а если эту руку за всю жизнь так никто и не протянул, откуда взяться силам на борьбу? На следующий день меня растолкала Марисса и, лишь позволив мне натянуть одежду, схватила за руку и потащила меня в кафе, где уже собралось полкласса. — Марисса, я тебе говорила, я не участвую… — Проходи, не стесняйся, пламенный Луханчик, — перебил меня Ал и, галантно обхватив меня за плечи, насильно усадил на один из стульев. — Ты точно захочешь в этом участвовать, поверь мне, — подмигнул мне Хорхио и по-дружески потрепал меня по плечу. В последнее время, мне казалось, он испытывал странную неловкость в разговоре со мной, и его взгляд был отчего-то грустным. Признаться, близнецы достаточно меня заинтриговали, и я не стала сопротивляться. В кафе не было личностей, которые были мне особенно неприятны, в основном, старенькие да близнецы. Один из них перевернул еще пустое мусорное ведро, стоявшее у двери, и постучал по нему костяшками пальцев, привлекая внимание. — Итак, мы вас здесь собрали сегодня, — торжественно начал Ал, — чтобы сообщить две новости. Первая: мы с Хорхио уходим из колледжа. По кафе пронеслись сдавленные смешки. — То же мне новость, мы тут все уходим из колледжа, — крикнул Томас. — Вы созвали нас выпускной обсудить, что ли? Ал покачал головой и непривычно серьезно ответил: — Мы не идем на выпускной, потому что нас не выпускают. Мы не собираемся сдавать экзамены. — Что? — вырвалось у меня, и я обеспокоенно взглянула на Хорхио, чтобы удостовериться, что это шутка. Но Хорхио тоже выглядел крайне серьезным. — Долгая история, — отмахнулся Ал, — мы, собственно, сообщаем вам об этом, чтобы вы поддержали нашу инициативу. Хочется уйти все-таки из этого колледжа с гордо поднятой головой, а после вчерашней новости о Кармен голова какая-то тяжелая, не знаю, как у вас. Я по-новому взглянула на братьев. Лишь однажды я видела эти веснушчатые лица такими озабоченными: когда они рассказывали мне об операции Ала. Кто бы мог подумать, что беспечных близнецов так заденет история Кармен? Или это потому что смерть и им перешла однажды дорогу? — Я согласна! — горячо выпалила я и сама себе удивилась. На меня тут же устремились изумленные взгляды одноклассников. — У вас есть идея? Как мы можем помочь Кармен? — Подозреваю, что в ее ситуации ничем уже не поможешь, — мрачно потер шею Мануэль. — Понятное дело, но мы же можем как-то поддержать ее? — оживилась я и вскочила на ноги. — Вы что-нибудь знаете о ней? Она ведь наверняка очень одинока! У нее вообще есть кто-нибудь? — Вроде бы нет, — с сомнением отозвалась Пилар. — Папа говорил, что она похоронила мать вскоре после дочери. Старуха не выдержала горя, скорее всего. — А муж у нее есть? — спросила Марисса. В этот момент дверь распахнулась, и в кафе боком, стараясь не производить шума, протиснулся Пабло. Он неловко встал у двери, распятый нашими испуганными взглядами, и, в смущении взъерошив пятерней волосы, мрачно буркнул: — Ну что уставились? Я в деле. Ребята с облегчением выдохнули. Марисса несмело подбежала к нему и едва ощутимо тронула его за рукав. Он, не глядя на нее, поймал ее ладонь и, крепко сжав ее руку в своей, прошествовал вместе с ней в центр зала. Вот так, безмолвно и безропотно, одним жестом сказать все. Так должны мириться близкие люди. — Я думаю, у нее никого нет, — невозмутимо произнес Ал, словно и не было этой сцены с Пабло. — Так у вас есть план? — спросил Ману. — Мы подождем, вдруг у кого-то есть свои предложения, — загадочно протянул Ал. — Выкладывайте уже, — не выдержала я, устало вздохнув, и меня неожиданно поддержал гул голосов где-то за спиной. Ал победоносно вскинул голову и, хитро оглядев присутствующих, довольно сощурился, словно сытый довольный рыжий кот. — Ну что же, раз ни у кого предложений нет, излагаем свою концепцию… — Ох, Ал, да хорош тянуть, — оживленно вмешался Хорхио и, вырвав у Ала из рук мусорное ведро, которое он продолжал машинально сжимать в руках, перевернул его и, легко вскочив на него, как на пьедестал, торжественно возвестил: — Мы наведались домой к Кармен, пока она в отъезде. У нее не дом, а развалина! — Крыша прохудилась, — вставил Ал. — Краска на стенах облупилась, — самозабвенно продолжал Хорхио. — Участок зарос. — Ворота на соплях держатся. — Мы через ограду с первой попытки перемахнули… — То, что она одна живет, это совершенно точно! — У нее даже бойфренда быть не может, он бы не позволил дому прийти в запустение, — отрезал Ал. — Ну, мы все знаем, что существует много причин, по которой у Кармен не может быть бойфренда, — многозначительно прибавил Хорхио. — В общем, что-то я так и не понял, — перебил их Гидо, озадаченно почесывая затылок. — Что вы предлагаете? — А мы предлагаем… — загадочно протянул Ал. — Сделать у Кармен ремонт! — жизнерадостно заключил Хорхио и обвел зал полным неподдельного счастья взглядом. У нас была всего неделя, чтобы воплотить идею в жизнь. Каждый вечер после консультаций к экзаменам мы посменно приезжали к Кармен и, легко перемахнув через ограду, приводили в порядок ее двор. Мы стригли газон и подравнивали кусты, красили стены дома. Луна оказалась прирожденным маляром: у нее получалось так быстро и аккуратно, словно она всю жизнь только этим и занималась. Может, она успела набить руку, пока красила волосы в парикмахерской ее тети? Они с Нико очень мило выглядели в своих платочках, небрежно повязанных и сбившихся набекрень, по уши измазанные в краске оттого, что то и дело шутливо пачкали друг другу носы. Марисса с Пабло деловито подравнивали кусты, хотя я бы Мариссе оружие в руки не давала, кажется, они опять из-за чего-то скандалили. Мануэль копал грядки, а Мия рядом о чем-то ворковала, возвышаясь над ним и перебирая нежными пальчиками листочек, рассеянно сорванный с одного из кустов. Близнецы умудрились даже залезть на крышу и починить ее, что мне казалось высшим пилотажем, особенно, для семнадцатилетних подростков. Они, впрочем, с не свойственной им скромностью объяснили, что выросли в многодетной семье, и такого рода задачки трудности для них не представляли. На вопрос, почему они уходят из школы, они ответили как-то уклончиво. Сказали только, что пришла пора возвращаться домой. Я ответила им взаимным уважением и не стала расспрашивать, как не спросили однажды они, только сказала, что мне будет не хватать их, и вдруг осознала, что говорю чистую правду. В дом Кармен мы попасть не пытались: нам хватало работы снаружи, да и мы опасались, что внутри стоит сигнализация — по той же причине мы избегали красить оконные рамы, решив, что с такой мелочью Кармен и сама может справиться. О соседях, к счастью, можно было не волноваться: дом Кармен стоял на пустыре, и ближайшие к ней участки начинались только через милю от ее дома. Неделя пролетела незаметно, и у нас оставался всего день до приезда Кармен. Мы занимались последними приготовлениями: убирали мусор, вытирали подтеки краски, уничтожали прочие следы нашего пребывания там. Мы уже почти закончили, когда внезапно услышали резкий скрип калитки (как хорошо, что смазать ее мы не подумали!). Мы в ужасе переглянулись и бесшумно ринулись в кусты, разбегаясь, как тараканы при свете люстры.       Послышалось тяжелое дыхание Кармен: она с огромным трудом пыталась протащить через узкую калитку огромный чемодан. Наконец, ей это удалось: она выпрямилась, должно быть, восстанавливая дыхание, и оглядела изумленным взглядом свои владения. Сперва ей, должно быть, бросилась в глаза идеально выстриженная аккуратная лужайка, над которой мы трудились несколько дней, прежде чем убедиться, что когда-то она действительно существовала. Вот Кармен, наконец, отвела взгляд от лужайки и, недоверчиво прищурившись, прикрылась от солнца рукой, присматриваясь к крыше. Видимо, и труды близнецов она сразу же оценила по достоинству. Наконец. ее взгляд переместился на стены дома, которые мы едва успели накануне перекрасить в нежно-персиковый цвет, и они еще не приобрели свой естественный матовый оттенок, отчего сразу привлекали внимание, задорно играя на солнце. Мы, затаив дыхание, напряженно следили за реакцией Кармен. У меня сердце выпрыгивало из груди в предвкушении, когда я представляла себе, как тронута она будет, когда узнает, что это мы все затеяли и, главное, претворили в жизнь. Наконец, Кармен оторвала взгляд от стен, огляделась, повернулась несколько раз вокруг своей оси, словно ожидала хотя бы на третий раз обнаружить загадочных волшебников, преобразивших ее двор. Я заговорщицки подмигнула Мариссе, и мы уже собирались вылезать из кустов, чтобы явить Кармен свое присутствие, когда тишину разорвал пронзительный вопль: — Кто это сделал? Это форменное безобразие! Я буду жаловаться! Я терпеть не могу этот цве-е-ет!

***

Экзамены прошли успешно. Конечно, год абсолютного и беспросветного безделья не мог не наложить свой отпечаток, но меня спасали знания, которые я успела накопить до истории с Бласом, так что в принципе, экзамены я сдала вполне сносно. Смешно, но о карьере я еще не думала: как-то не лезут в голову мысли о выборе профессии, когда ты не знаешь, где будешь жить завтра. Процесс передачи прав опекунства Колуччи шел полным ходом, но я не собиралась оставаться у них, как бы дело ни кончилось. Я теперь вполне могла устроиться на работу и обеспечить себя сама, мне претила одна мысль о том, что я снова буду сидеть у кого-то на шее. Марисса тоже собиралась искать квартиру, и можно было бы снимать на двоих, но скорее всего, они с Пабло собирались съехаться, так что я не особенно рассчитывала на этот вариант. На Мию тоже надежды было мало: уж она-то со своей розовой комнаткой, наверно, только после свадьбы расстанется, а Мануэль собирался в Мексику, чтобы помочь семье переехать в Буэнос-Айрес, так что и ему вряд ли в скором времени могли понадобиться соседи. Мне по-прежнему приходили деньги от опекуна, но я не собиралась их тратить, я приняла твердое решение начать самостоятельную и независимую жизнь — оттого жилищный вопрос и казался мне таким насущным. Однако от денег я не отказывалась, и они продолжали копиться у меня на счету, потому что это была единственная весточка от Бласа. Смешно, но я каждый раз проверяла свой счет, чтобы убедиться, что деньги пришли, ведь это означало, что с Бласом все в порядке. Мне так и не хватало духу окончательно разорвать нашу связь. Тем сложнее стало держать себя в руках с тех пор, как я узнала, что Блас снова появился в городе. Как-то раз подслушала разговор в колледже, что его видели в нашем районе несколько раз. Мне, конечно, стоило невероятных усилий не умчаться на его поиски и убедить себя, что в нашем районе он появился случайно, а вовсе не потому что соскучился. Может, он даже и в колледже появлялся, мало ли, какие документы ему могли понадобиться? Это вовсе не значило, что он стал колебаться. Если бы он действительно испытывал какие-то сомнения, он бы явился прямо ко мне, бесцеремонно ворвавшись в комнату и в душу, как делал всегда. Так что понятно, я не слишком удивилась, когда однажды, выходя из колледжа, краем глаза заметила знакомую машину с тонированными стеклами. Все же, я не смогла удержаться, и ноги сами понесли меня к парковке. Машина, вопреки моим ожиданиям, не рванулась с места и не унеслась в неизвестном направлении, и я в нерешительности остановилась перед ней. Окно приоткрылось, и Блас, не глядя на меня, небрежно бросил. — Садись. С секунду я стояла, тупо взирая на Бласа и осмысливая его слова, затем до меня дошла реальность происходящего и, стремительно метнувшись к двери, я нырнула в салон. — Куда? — уронил Блас и повернул ключ зажигания. Я опешила. Как будто и не было этих бессонных ночей и тщетных попыток смириться с мыслью, что я больше никогда его не увижу. Так спокойно и буднично, словно только вчера мы последний раз виделись: «Куда?» Но вопреки своей привычке и взрывному характеру, в этот раз я даже не разозлилась. В тон ему, очень просто и даже как-то легкомысленно я отозвалась: — С тобой, — и уверенно откинулась на спинку кресла, откровенно разглядывая его. Блас продолжал упрямо смотреть куда-то перед собой, и у меня была возможность рассмотреть его повнимательнее. Вид у него был болезненный: кожа, казалось, пожелтела и устало обвисла, а под глазами пролегали глубокие складки, словно он тоже не спал все это время или спал мало. Губы были сурово поджаты, а челюсти стиснуты, и весь он как-то осунулся, словно похудел или какая-то непосильная ноша давила на его плечи. Внутри у меня все перевернулось, и меня вдруг охватило тревожное чувство. Я схватила Бласа за предплечье, заставляя посмотреть на себя, и он подчинился, обращая на меня свои уставшие серые волчьи глаза. В них стояла та же тоска, что я видела в глазах той волчицы, потерявшей своего вожака. И я поняла, что Блас явился не с дежурным визитом. Я чувствовала ее приближение: на меня, словно вязкая свинцовая жижа, медленно надвигалась страшная весть, которую я не хотела узнавать. Мне захотелось трусливо заткнуть уши. Захотелось крепко зажмуриться и выскочить из машины, броситься наутек, лишь бы не слышать того, что Блас пришел мне сказать. И я видела, что он оставляет мне эту возможность. Он не пытался ничего скрыть за безразличным взглядом, но и не произносил вслух. До тех пор, пока не знаешь наверняка, есть еще шанс спрятаться, трусливо скрыться за гирляндами пустых ничего не значащих слов. Но ведь это означало бы оставить Бласа один на один с тем горем, что он пришел разделить со мной. Разве мне было куда бежать? Поэтому, собрав всю свою волю в кулак, я хриплым голосом задала вопрос, ответ на который так боялась услышать: — Что-то… случилось?