Into the Darkness

      Часы пробили полночь. Эмма поежилась и плотнее закуталась в свое пальто. Потом открутила пробку у небольшой бутылки и, запрокинув голову, сделала несколько больших глотков.       Жидкость обожгла горло. Слишком крепкий. У него всегда всё слишком крепкое. Характер. Жизнь. Ром. Не мог он, что ли предпочитать рому виски с колой? Или джин с тоником?       Эмма потерла замерзший нос. Жидкость хоть и была крепкая, но совсем не согревала.       Впрочем, холод ее мало заботил. Она думала о том, удалось ли ей обмануть родителей, что случившееся с Крюком ее заботит не сильнее, чем если бы подобное случилось с Голдом, или с Реджиной или с кем угодно другим. Весь вечер она провела с родителями и Генри, играя в ставшую уже привычной и приятной роль заботливой матери и послушной дочери. Они играли в монополию, и другие настольные игры. А потом все вместе посмотрели какую-то комедию – сейчас она даже название ее не вспомнит, и пошли укладываться спать.       После чего, она вылезла в окно и отправилась сюда. Это было здесь? Их первый поцелуй?       В Неверленде – триста шестьдесят градусов на запад и еще столько же на восток. Слишком далеко…       Здесь случилось кое-что другое. Участок шерифа был закрыт. Она забыла взять ключи у Дэвида, и теперь приходилось довольствоваться скамейкой напротив. С этого участка началось ее… «оседание», что ли? Вникание в роль матери и по капельке и в роль Спасительницы.       Здесь, она поцеловала Грэма и он умер у нее на руках. Она понятия не имела, почему сейчас вспоминала всё это. Грэм… славный Грэм… поцелуй со Спасительницей заставил его начать вспоминать прошлое. И сердце его не выдержало этого…       Может, все дело в ней? Это из-за неё он умер.       И умер Нил.       И Крюк теперь… потерял зрение.       Что будет после? Может ей вообще не стоит любить? Может Спасительница не имеет право на свой счастливый конец? И смысл её жизни жертвовать собой ради других?       Для кого жертвовать собой в следующий раз? В какой Неверленд ей придется проваливаться теперь?       Крюк… она отпила еще один добрый глоток рома и закашлялась.       Все, что угодно. Лишь бы не думать теперь о нем. Думай о другом, Эмма! О чем угодно! Думай о Грэме. Он был славный… этот охотник. Добрый и надежный. Он первый встал на её сторону в борьбе против Реджины… Как забавно, что теперь ей не нужно с ней бороться. Они теперь на одной стороне – добра и света.       Что ж, Реджину, кажется, тоже можно записать в свой послужной список. В колонке «спасенные жизни и души». Напротив той колонки, в которой будет выведено другие три имени под заголовком – «погибшие». Грэм. Нил. Крюк…       Только не Крюк…       Ну вот, она опять думает о нем.       Он не погиб.       «Разве?»       Неуверенность собственных мыслей доводила Эмму практически до безумия.       Нужно верить в лучшее.       «Глупая! Ты знаешь, что лучшего не будет!»       Прогнозы делать ещё рано. Завтра его осмотрит специалист, тогда и будем делать выводы.       «Ха! Ты ведь уже давно сделала выводы, кого ты обманываешь, Эмма?»       Ее внутренний голос словно сверлил ее изнутри. Кого она обманывает? Действительно… Она не верила в лучшее. Ни капли не верила. Ещё с того самого момента, как доктор Вэйл приподняв веки Крюка – он тогда был без сознания – сказал, что нужно вызвать врача из Бостона. В его голосе вряд ли было что-то другое, кроме незнания. Он ведь не в этой сфере специалист. Но даже этого Эмме хватило, чтобы перестать верить.       Если бы он сказал: «О, так это до завтра пройдет» – другое дело.       Но он не мог так сказать. И Эмма чувствовала – и проклинала себя за это – что это не пройдет. Ни завтра, ни послезавтра, вообще – никогда.       Она сделала еще несколько глотков.       – Ром, серьезно, Эмма? – голос раздался позади нее. Девушка вздрогнула и чуть не выронила бутылку. Это был Дэвид.       – Ну, он никогда не помешает, – она улыбнулась, пытаясь сделать свою улыбку похожей на его улыбку, когда это говорил Крюк. Получилось криво, и она поспешно стерла улыбку со своего лица. Какое вообще она право имеет примерять на себя его улыбку?       Дэвид сел рядом, и Эмма протянула бутылку ему. Он сделал глоток и вернул бутылку обратно.       – Ты думала, что мы с мамой, не заметили того, что ты постоянно смотрела на часы и нервничала?       – Я старалась вести себя, как будто ничего не случилось! – возмущенно сказала Эмма, делая еще глоток.       – Или думаешь, что после всего, что было в Неверленде, мы могли поверить в то, что ты почти не переживаешь из-за случившегося с ним?       – Я думала, что вы думаете, что я больше страдаю из-за смерти Нила!       – Кого ты пытаешься обмануть, Эмма?       – Себя, – сказала девушка на выдохе и рассмеялась, – я уже целый час пытаюсь обмануть себя!       Вроде бы, она выпила еще недостаточно для истеричного пьяного смеха, но смеяться сейчас хотелось как никогда. И плакать. А еще прижаться к широкой груди Дэвида и забыть обо всех проблемах. Чтобы он взмахнул своим мечом и все они исчезли… Ведь именно для этого и нужны родители. Они делают всё, чтобы защитить тебя от боли и страдания.       Вот только она была лишена всего этого все двадцать девять лет своей жизни. И сейчас что-то вряд ли изменится. Мэри Маргарет ясно сказала в пещере Эха, они хотят другого ребенка.       И она снова будет никому не нужна. Нет, они конечно не бросят ее… Но она никогда не перестанет быть сиротой. Слишком долго она ею была… На смену смеху пришли слезы.       Дэвид притянул ее к себе и погладил по голове.       – Все будет хорошо.       – Нет, не будет! – сказала Эмма сквозь слезы, – я знаю, что так говорить нельзя. Но я знаю, что это навсегда! Он никогда не сможет видеть!       – Почему ты это знаешь?       – Я просто это чувствую… это трудно объяснить, Дэвид. Просто я уже не верю ни в сказку, ни в счастливый конец…       – Ты ведь помнишь, что сказала мама?       – Момент, когда мы перестанем верить, что всё будет хорошо, будет моментом, когда всё станет плохо… Только что из этого, Дэвид?       – Ты можешь назвать меня «отцом» для начала. Ты ведь уже однажды назвала меня так.       – Почему это так важно?       – Не для меня. Для тебя.       – Дэвид…       – Просто подумай над этим…– он вздохнул. Эмма немножко успокоилась и отстранилась от него, вытерла слезы рукавом водолазки, выдернув его из-под рукава пальто. Она посмотрела на Дэвида. Ее голова была абсолютно ясной. Словно она совсем не пила. И это не с ней сейчас приключилась пьяная истерика.       – Почему ты сидишь здесь, вместо того, чтобы идти к нему в больницу?       – Дэвид, ты прекрасно знаешь ответ.       – Он не увидит твоих слез. Не увидит твоих глаз, полных боли и страдания. И всё, что тебе нужно, это немного металла в голос.       – Я не могу ему врать.       – Доктор Вэйл сказал, что еще ничего не ясно. Что нужно дождаться обследования – это то, что ты ему скажешь. Ты не будешь ему врать.       – Дэвид…       – Пойдем, я довезу тебя до больницы, – Дэвид поднялся и протянул руку Эмме. Она поднялась следом, но не сдвинулась с места.       – Я не могу туда пойти. Просто. Не могу. Я умру от боли, если снова увижу его таким.       Дэвид не знал, что может ей сказать. Он просто крепко ее обнял и с силой стиснул зубы. Ее боль – его боль. Ее страдание – его страдания тоже. И нет ничего хуже для родителя, чем видеть, как страдает их ребенок, и быть не в силах ему помочь.       Пусть даже этому ребенку фактически столько же лет, сколько тебе.       – Ты должна, – наконец сказал он и, взяв ее под руку, повел к машине.       Она села на заднее сиденье, и когда они доехали до больницы, Дэвид увидел, что она задремала. Он не стал ее будить. Он подумал, что Крюк сейчас всё равно спит. И лучше, если Эмма сама сейчас хорошенько выспится перед предстоящим тяжелым разговором с ним. Он вышел из машины и, позвонив Мэри Маргарет, сказал, что не приедет домой сегодня. Потом вернулся назад и, устроившись на переднем сиденье, попытался заснуть сам…       Она проснулась от того, что у нее затекла шея. И, кажется, в этом не было ничего удивительного, она спала сидя, в машине Дэвида. Да он и сам был здесь. Она вспомнила их вчерашний разговор.       «Почему это так важно» – «Не для меня. Для тебя».       Что случится, если она скажет ему «папа»? Впрочем, не об этом ей сейчас нужно думать. Она легонько тронула его за плечо.       – Спасибо за все, Дэвид. Я пойду.       – Я могу пойти с тобой? – предложил Дэвид, потирая глаза.       – Нет, езжай домой. Я справлюсь.       – Конечно. И Эмма, все будет хорошо. Можешь не верить – просто знай это.       Она улыбнулась ему и, выйдя из машины, едва слышно сказала: «спасибо, папа». Он не мог этого услышать. Да она это и не ему сказала.       Просто, проверить. Что будет, если она это скажет?       Метеорит не упал на землю, и земля не содрогнулась в ужасе. Что если это не так уж и страшно?       Она почти обернулась, чтобы повторить то же самое в глаза отцу. Но он уже заводил мотор и на прощание махнув Эмме рукой, поехал прочь. Она снова была одна. Она опустила руки в карманы и нащупала бутылку. В ней еще оставалась пара глотков. Эмма задумчиво повертела ее в руках и, швырнув в мусорку, зашла в здание больницы.       Эмма несколько раз постучала в дверь палаты и вошла внутрь. Здесь было прохладно, а может, это ей лишь показалось, так сильно у нее колотилось в груди сердце, с трудом разгоняя застоявшуюся и замерзшую кровь.       Но в палате никого не было. Эмма подумала, что не могла ошибиться, именно сюда его положили в прошлый раз. Тогда где же он?       На прикроватной тумбочке, что-то блестело и, подойдя ближе, Эмма увидела его крюк. Значит, это все же его палата. И он не мог уйти, не забрав свой крюк. С другой стороны, он мог его просто не найти. В голову лезли только плохие мысли. Он сбежал. Он повесился. Выбросился из окна.       Последняя мысль была настолько сильной, да к тому же окно не было закрыто на щеколду, что Эмма подошла к нему и посмотрела вниз.       Нет, она ничего не увидела. Только услышала слабый шорох. Откуда-то позади нее.       Она бросилась к туалету и, включив свет, открыла дверь. Как она сразу не подумала о туалете? Может потому что дверь была приоткрыта, и было видно, что внутри не горит свет. Глупая! Разве нужен свет слепому человеку?       Да, Киллиан был там. Он сидел на полу, обняв руками свои колени. Он уже не спал и, услышав шум, поднял голову и посмотрел прямо Эмме в глаза. Только взгляд его был пустым. По спине Эммы пробежался холодок. И слова, готовые сорваться с ее языка, застряли в горле.       – Мэгги? – спросил Крюк тихо.       Эмма громко сглотнула, прежде чем смогла выдавить из себя хоть слово. Кто такая Мэгги? Ей потребовалась вечность, чтобы понять, что он принял ее за медсестру. Она ведь знакомилась с ней вчера.       – Киллиан, это я.       Она наклонилась и, обнимая его, помогла подняться на ноги.       – Эмма? – спросил Киллиан неуверенно.       Эмма потянула его за руки, чтобы довести до кровати. Но он, вместо того, чтобы следовать за ней, сделал большой шаг и, настигнув, обнял, потом наклонился к ее шее и с шумом вдохнул воздух.       – Да, Эмма… я надеюсь, что ты мне хоть несколько глотков рому оставила?       – Что?       – От тебя пахнет ромом, дорогая, – он чуть отстранился, чтобы она могла видеть его лицо. Точнее улыбку на его лице.       – Я пила его еще вчера… как ты?       – Ром я не спутаю ни с чем, лапушка, – он подмигнул ей, не переставая улыбаться, – так как, оставила?       – Боюсь, что нет.       Он обиженно поднял брови.       – Что за повод для пьянки, Свон?       – Как будто тебе когда-нибудь нужен был повод.       – Мне – нет, но тебе… Итак?       – Давай, ты ляжешь в кровать, а потом уже поговорим? – вздохнула Эмма, думая как бы освободиться от цепкого объятия пирата.       – Если только ты ляжешь вместе со мной, лапушка.       Он не мог видеть, как Эмма закатила глаза, но почувствовал это и коротко рассмеялся.       – Впрочем, если согласишься, я могу и не спрашивать тебя о поводах пьянки. Нас будет ждать кое что поинтереснее. Разве нет?       – Прекрати, Киллиан. Обычно я не бью больных, но ты разговариваешь совсем не как больной.       – Я не болен, Свон… так что попробуй меня ударь.       – Это что вызов? – Эмма усмехнулась.       – Попробуй, – пожал плечами мужчина и, резко отпустив руки, сделал шаг назад. На его лице застыло скучающее выражение ожидания. Эмма пожала плечами и очень тихо сделала несколько шагов вокруг него. Она просто хотела дотронуться до его спины, чтобы выиграть это незаключенное пари. Но когда она только протянула руку, он резко развернулся и перехватил ее.       Широко улыбнувшись, Киллиан поднес ее руку к губам и, поцеловав, отпустил.       – Я слышу тебя, Свон, – усмехнулся он и сделал несколько шагов к кровати. Эмму удивило, как хорошо он ориентируется в этой комнате. Но вот дойти до кровати Киллиан не успел. Все утро гудевшая голова вдруг закружилась, и он стал терять равновесие. Он пытался схватиться за что-нибудь, но вокруг ничего не было.       Без паники! Чистая стена направо. И сделав несколько неуверенных и шатающихся шагов направо, он врезался в стену. Он смог устоять на ногах. Было чему радоваться.       Эмма бросилась к нему.       – Что это было? Что с тобой?       – Танцы, – он улыбнулся, пытаясь восстановить внезапно сбившееся дыхание, – последний шаг точно был из мазурки. На счет первых двух, сомневаюсь… Присоединишься?       – Ты сейчас же ляжешь в кровать! Один! И без разговоров!       – Слушаюсь, мой капитан, – сказал Киллиан. Эмма взяла его под руку и проводила до кровати.       – Аккуратно. Вот так. Садись. Разве они не должны были перебинтовать твою щеку? – спросила она, смотря на аккуратно заштопанный порез поперек его щеки. Сейчас он выглядел воспаленным. Должно быть, останется шрам. Шрамы всегда остаются, тем более от таких глубоких ран. Впрочем, Киллиан ведь не сможет увидеть его в зеркале и он не современная барышня. Так что это уж он точно легко переживет.       – Эта повязка мешала мне умыться. Я ее, – он неопределенно махнул рукой в воздухе перед собой. Потом, словно поняв бессмысленность этого жеста, резко руку опустил.       – Хорошо. Ложись пока. Я позову медсестру, чтобы она наложила новую.       Эмма помогла ему лечь, поправила подушку и укрыла его одеялом.       – Куда они дели мой крюк? – спросил он лениво, – я надеюсь, ты забрала его себе, в качестве… домашнего любимца.       – В следующий раз, я тебе врежу, Крюк! – сказала она, с трудом сдерживая смех, и выскочила из палаты.       Даже в таком состоянии, он был способен ее рассмешить, привести в негодование, залить ее щеки краской. Что бы ни происходило, он всегда был собой – безбашенным капитаном пиратского судна. И она даже не догадывалась, чего ему это стоило.       – Рому, Свон, захвати рому! – крикнул он ей вослед.