Into the Darkness

      Он услышал, как хлопнула дверь, и только потом позволил себе поморщиться от боли и протяжно застонать. Быть героем – если только он герой – утомительное занятие. Сначала схватка с Питер Пэном, спасение отца Эммы, теперь вот влез спасать Генри и что получил взамен? Он подумал о том, что ему лично Эмма так и не сказала «спасибо». Хотя разве не достаточно того, что она сегодня пришла к нему? Пусть благодарит кого угодно, лишь бы не покидала его…       Теперь…       Должно быть уже утро. А значит совсем скоро приедет врач. И все решится.       Если бы Эмма только знала, как ему тяжело было просто стоять на ногах сейчас, удерживать равновесие и даже придумывать, что ей отвечать. Голова гудела, болела, и с ней явно было что-то не то. Ему казалось, что он спит. И все происходящее лишь черный, страшный сон.       Но он понимал, что это не так. Это не сон. Такая реальность. Темная, как бездна. И такая же холодная и враждебная.       Он не мог не отметить, что лежать было куда лучше, чем сидеть на полу. По крайней мере, он смог расслабиться, выпрямить ноги. Стало легче. Правда, любое движение по-прежнему отдавало болью по всему телу. Но вот если не двигаться, то болела только голова. Ему казалось странным, как в этом завале он умудрился выжить и более того не переломать себе все ребра, ноги и оставшуюся руку...       Он думал о том, как ему удалось сейчас перехватить руку Свон. Он вовсе ее не слышал. Это было просто какое-то интуитивное движение. Довольно удачное, чтобы она поверила в то, что он настолько хорошо ее слышит, или ощущает, чтобы предугадать ее следующее движение. На самом деле, все было слишком плохо, чтобы об этом даже думать, а не то, что сказать вслух.       «Зеленые радужки глаз. Белые локоны волос. И улыбка» – повторил он про себя и попытался представить перед собой ее образ. Удалось не сразу, кусочки не хотели складываться воедино, ускользая от него. Да и в получившемся изображении Эммы Свон было мало четкости.       Он негромко выругался. Надежда была только на сон. Но он не хотел спать. Он спал весь прошлый вечер и всю ночь – вполне достаточно даже для его измученного тела. И чем ему заниматься в таком случае? Интересно, чем вообще занимаются слепые люди? В своей длиной жизни он ни разу не встречался с такими, и теперь крепко задумался. Ведь нужно было чем-то занять себя на ближайшие часы. Если не перестать думать о том, что будет потом, можно сойти с ума.       «Совсем скоро приедет врач. И я снова буду видеть!» – повторял он про себя как заклинание. И если от него и была какая-то польза, то только та, что пока он повторял его про себя, как клятву, заговор, проклятие он мог не думать о чем-то другом.       Дверь со скрипом отворилась.       «Как долго тебя не было» – подумал Киллиан и, улыбаясь самой широкою улыбкой на которую только был способен, сказал вслух:       – Надеюсь, ты ром принесла, милая?       – В нашей больнице не принято распивать ром, – вместо голоса Эммы он услышал голос доктора Вэйла и поморщился – больше от досады, чем от боли.       – Где Эмма?       – Кажется, пошла за кофе. Как вы себя чувствуете?       – Как в аду, только немного холоднее, – огрызнулся Киллиан и отвернул голову к стене.       – Шутите? Это хороший признак, – он услышал в голосе доктора Вэйла улыбку.       И просто взорвался негодованием. Что этот докторишка может вообще понимать? Явно не то, что шутит он только для того, чтобы не завыть в голос.       – Конечно. «Веселю народ» – мое второе имя. Сразу после «Убиваю крюком и скидываю с реи».       – А вот это уже лишнее. Вы бы не злились, Крюк. Вам сейчас вообще лучше не нервничать и не напрягаться.       – Это от чего же?       – Неизвестно, что с вашими глазами. Скорее всего, это результат травмы головы… и лучшим лекарством пока мы не выясним причины, может быть полный покой.       – Что ж, я спокоен, как покойник… Когда там уже приедет ваш о… окулист?       – Скоро. Я обработаю сейчас порез на вашей щеке. И пожалуйста, больше не снимайте повязку, хорошо?       Буркнув «да», Киллиан снова начал повторять свою «молитву». К его щеке прикоснулись холодные пальцы доктора Вэйла. И это было неприятно. Потом доктор намазал его порез какой-то липкой мазью, от которой щеку тут же стало щипать, и сверху наложил повязку.       – Оставляю вас один на один с вашим покоем, – сказал доктор Вэйл довольно прохладным голосом и, правда, ушел.       Киллиан снова был один. «Молитву» свою он перестал повторять. Вдруг, в какую-то секунду она показалась ему такой глупой и несущественной. Вместо нее он снова попытался представить себе образ Эммы.       «Зеленые радужки глаз, белые локоны волос, улыбка»…       Получалось плохо, и чем сильнее он хотел представить себе ее образ, тем хуже у него это получалось.       – Проклятье! – наконец закричал он и почувствовал, как горячая вода проступила у него на глазах и тонкой струйкой сбежала по щеке вниз.       До этого он никогда не плакал. Никогда. Может только, когда умирала Мила, но он уже не помнил себя в тот момент, только ее родное лицо, ее тело у себя на руках. Сейчас и это было в белом тумане.       Он быстро стер с лица слезы и повторил про себя, очень громко и как можно увереннее: «Совсем скоро приедет врач! И я снова буду видеть!».       – Я хотела принести тебе нормального кофе, – голос Эммы долетел до него, словно сквозь сон, – но они сказали, что твой завтрак должен состоять из полезной и питательной каши и стакана сока. Пришлось идти на кухню и ожидать пока они это все приготовят.       Он открыл глаза, но ничего не увидел. Услышал, как Эмма поставила на стол несколько предметов.       – Ты в порядке? – вдруг спросила она. Ее голос был совсем близко. Кажется, она даже наклонилась к нему. Он отчетливо услышал запах ее духов. Наугад он попытался схватить ее за руку. Неожиданно у него это получилось. Он постарался улыбнуться как можно естественнее, чтобы не показать Эмме, насколько сам удивлен.       – Я же говорил, я тебя слышу, милая, – он нехотя отпустил ее руку, – что там на счет завтрака? Я, правда, не голоден.       – Я пью кофе, ты ешь свою кашу. Такой план.       – Ты понимаешь, что этот план не выдерживает никакой критики, Эмма?       – Да, – Эмма тяжело вздохнула. Киллиан услышал какой-то щелчок, и половина его кровати стала подниматься. И скоро он стал находиться почти в сидячем положении.       – Удобно, – протянул он. – Мы с тобой и получше планы придумывали.       – Что поделать, – Эмма вздохнула. – Так. Я ставлю на твои колени переносной столик, постарайся не махать руками.       – Да, конечно. Обычно я ведь махаю руками как мельница. К тому же мне так и не отдали мой крюк.       Он почувствовал, как его ноги с двух сторон сжали деревянные ножки маленького столика. И услышал, как Эмма переставила принесенное с собой на него.       – Для твоей же безопасности, – кажется, она даже плечами пожала.       Она взяла его руку и приложила ее сначала к тарелке, потом к стакану.       – Твоя каша и сок,- – сказала она, и в его руке оказался металлический предмет, – ложка. А теперь кушай свою кашу и думай о хорошем.       Киллиан удивленно поднял брови.       – Почему ты сейчас сказала это, Эмма?       – Что? Кушай свою кашу… а что я должна была говорить?       – Ты сказала «думай о хорошем». – Киллиан неуверенно зачерпнул ложкой кашу – по консистенции она была средней густоты – но не спешил подносить ее ко рту.       – Правильно. Во время еды нужно думать о хорошем, – сказала Эмма.       Киллиан услышал в ее голосе неуверенность. Она совсем не это имела в виду. Возможно, она просто случайно произнесла свою мысль вслух. А значит, она не его просила думать о хорошем, а саму себя.       Что с ней происходит? Киллиан почти проклял весь этот белый свет за то, что сейчас не может посмотреть ей в глаза и увидеть в них все, что она скрывает.       Лучше не иметь обеих рук, быть прикованным к кровати без ног, или вообще – знавал он и таких – жить почти без желудка и есть только жидкую пищу шесть раз в день буквально по глотку, чем потерять зрение.       Самое дорогое, что есть у человека – это его зрение. Можно не мочь говорить или даже не слышать, что говорят тебе. Но не видеть – страшнее проклятия нет.       Как быстро он это понял. Ему даже стало не по себе – насколько быстро.       Возможно, он научится с этим жить. Но это всегда будет проклятием.       Стоп! Что значит научится? Ему не нужно учиться! Приедет врач, и он снова станет видеть! Точка…       Но что за грусть в голосе Эммы? О чем плохом она думает? Он понял, что спрашивать ее об этом бесполезно. Есть только один способ это выяснить.       Он оставил ложку в тарелке.       – Можно попросить тебя об одолжении, Эмма?       – Да, конечно.       Ему показалось, что она ответила слишком поспешно. Это уже о чем-то говорило.       – Дай мне, пожалуйста, твою руку.       Она не стала ничего спрашивать. Просто положила свою руку в его. Он крепко ее сжал и спросил.       – Скажи мне, пожалуйста, только честно, если не считать того, что я в больнице, и жду приезда врача, который вернет мне зрение, у тебя все хорошо?       Он почувствовал, как дернулась ее рука – словно она хотела вырвать ее из его руки и убежать прочь. Лишь бы не отвечать на этот вопрос. И когда она сказала: «да», он знал, что она врет. Понял он в этот момент и кое-что другое. Кроме зрения есть другие органы чувств, которые могут помочь ему узнать правду.       – Я могу что-то сделать для тебя?       – Нет, – ответила Эмма обреченно, – разве только, ешь свою кашу.       Он услышал в ее голосе слабую улыбку. Сердце его мучительно сжалось в груди. Он готов был сделать все, что угодно для нее. А она всего лишь просит есть эту кашу.       Он крепко пожал ее руку и, отпустив, взялся за ложку.       Что ж, значит, он будет есть эту кашу. Какой бы невкусной она не оказалась.