Into the Darkness

      Капала вода… Звук был навязчивым и раздражающим. Хотелось встать с кровати и закрыть кран. Киллиан открыл глаза и ничего не увидел. «Ах да, – вспомнил он, почти без сожаления, – я же ослеп. Совершенно ослеп…»       Он сел в кровати и спустил ноги вниз, нашарил ступнями тапочки и, обувшись, встал. Голова кружилась, и удерживать равновесие было сложнее, чем обычно. Он нащупал рядом с кроватью прикроватную тумбочку: на ней лежал его крюк. Но какой толк в крюке, если его некуда вкручивать? Он оставил его на тумбочке, сам пошел в туалет, чтобы закрыть уже – сломать, вырвать с корнем – сделать хоть что-нибудь с этим протекающим краном. Два шага вперед. Потом направо. Он прекрасно помнил маршрут. Вот только вместо двери он уткнулся в стену. Должно быть, его перевели в другую палату после операции. Потому что в той, где он был раньше, дверь был именно здесь. Он не мог ошибиться. Не для того он двести лет проплавал на корабле, чтобы не уметь ориентироваться в пространстве. Да, это не его корабль. Но его палата была в двадцать раз меньше корабля. И он прекрасно помнил, где и что здесь находится.       Отчаиваться он не стал. В любом случае дверь должна где-то быть. Если не здесь, значит чуть дальше. Стену он уже нашел. И все, что ему нужно – это двигаться вдоль нее, пока он не упрется в косяк.       Что он и стал делать. Очень медленно, чтобы ненароком не напороться на какую-нибудь мебель.       Капли стучали все громче и отчетливее. Значит, где-то совсем близко должна быть открытая дверь в туалет. Шаг… еще шаг…       Он резко остановился. Рука наткнулась на что-то холодное и выступающее из стены. В нос ударил странный запах. Такой знакомый… он никак не мог его вспомнить. Это холодное – словно висящая на вешалке одежда, или не на вешалке, на манекене. Но… быстро ощупывая предмет, он вдруг вспомнил этот запах – так пахнет кровь, стекая по безжизненному телу. Густая, липкая и ржаво-сладкая. Рука метнулась вверх. Волосы, длинные волосы.       – Эмма, – хрипло позвал он.       Никто не отозвался. Только где-то продолжала капать вода. Где-то совсем близко.       Он понял, почему ничего не видел: на его глазах была намотана повязка – бинт. Он стал сдирать его с себя, обливаясь потом, задыхаясь от предчувствия… Словно кожа, бинт прилип к его лбу, пропитавшись его потом… Последний слой.       Открыть глаза. Да, врач сказала, что нельзя раньше времени… но что если… нет времени!       В глаза ударил свет. Он ножом полоснул по его глазам. Градом потекли слезы. Хотелось немедленно закрыть глаза, чтобы избавиться от этой боли. Но он открыл их сильнее, больше, придерживая рукой за веки, и он увидел…       Тело Эммы Свон пришпиленное к стене двумя клинками. Третий был воткнут рядом с шеей, так что его рукоять поддерживала ее голову и не давала ей безвольно упасть вниз.       Белые локоны ее волос. Взгляд зеленых глаз, устремленный вдаль. И мертвые синие губы, искривленные гримасой невыносимой боли в страшное подобие улыбки.       Целая вечность потребовалась капитану, чтобы понять – это капала не вода.       Это с лезвия на пол капала ее кровь…       Он закричал, сдирая горло в кровь своим криком, захлебываясь собственной кровью и болью. Пытаясь умереть. Пытаясь перестать дышать. Уйти вслед за ней…       Воздуха… ему не хватало воздуха… он пытался вдохнуть, но вместо спасительного кислорода в его легкие проникала лишь вода, или что-то такое же вязкое и не пригодное для того, чтобы дышать.       Тело его содрогалось в конвульсиях. Боль била его словно железной палкой – уверенно, наотмашь, нанося удары по всему телу, оставляя после себя лишь кроваво-синие отметины.       Он услышал крик… кричали ему в самое ухо – очень громко и очень больно. Но он не мог разобрать слов, хотя и понимал, что это не просто крик – это какие-то слова. Какое-то имя…       … Его имя...       – Киллиан!       И вместе с его именем, в легкие попал кислород. Он глубоко вздохнул. Его все еще колотило. Но уже не так и он смог понять, кто звал его.       – Эмма!       – Да, это я, – быстро говорила девушка, и в ее голосе он ясно слышал слезы и беспокойство, – успокойся, пожалуйста.       Он хотел что-то ей ответить, но вместо слов, лишь громко и мучительно закашлял. Горло страшно першило.       Она сильно держала его за плечи, и он чувствовал на себе практически весь вес ее нетяжелого тела. Но сейчас даже он приносил ему боль. Но вместе с ней и какое-то мучительное наслаждение – ощущать ее так близко, слишком близко.       Она сама отстранилась от него, очевидно поняв, что припадка – или что это было такое – больше не будет. Он проснулся, и узнал ее.       – Эти проклятые врачи куда-то подевались все. Я пыталась до них докричаться, чтобы они поставили тебе успокоительное! – сказала она. Дыхание ее было сбито, и голос дрожал.       – На кровати…– откашливаясь, сказал он, – есть кнопка.       – Как я ее не заметила! – с досадой сказала Эмма, – ты как? Ты меня здорово напугал, когда начал задыхаться…       – Я думал, что после Неверленда ты не такая впечатлительная, красавица! – хрипло сказал он, – да что с моим горлом? – он снова закашлял и произнес пару непечатных ругательств.       – Во время наркоза, пациент не может сам дышать и ему вводят специальную трубку. Очевидно, у тебя слишком нежное горло для этого.       – Будь уверена, милая, у меня не только горло нежное.       Он попытался поймать ее руку, но в этот раз у него не получилось. Он был уверен, что Эмма стоит рядом с его кроватью и это будет легко. Но вместо нее его рука схватила лишь воздух. Он услышал слабый вздох и звук, наливающейся из кувшина в стакан воды.       – Держи воду, только много не пей, нежный ты мой, – сказала Эмма, и он услышал в ее голосе улыбку.       Его кровать снова стала подниматься и остановилась, когда он полусидел. Эмма дала ему в руки стакан. Он сделал несколько глотков. Глотать было неприятно и больно.       С каждым днем все хуже. Вчера у него лишь глаза не видели, теперь вот с горлом проблемы и тошнит. Что ему лечение завтра принесет?       – Эй, я же сказала, много не пей! – и Эмма забрала у него из руки стакан, – ну и как тебе наркоз? Что снилось?       – Ты.       – Ну, разумеется. А единороги в твоем сне были?       – Единороги? Причем тут единороги?       – Ну, это самое романтичное, что мне сейчас в голову пришло.       – Эмма, с какой стати единороги стали романтичными? Они, если ты не знала, людей убивают, и насылают проклятия на всех, кто им дорогу перейдет.       Говорить было также больно и неприятно, но не молчать же ему теперь, в самом деле?       – Да ну? Единороги убивают людей? Они же священные животные, волшебные, красивые, гордые…       – А ты многого не знаешь, – он усмехнулся. Улыбка больно стянула губы. Еще и губы. Он провел по ним кончиками пальцев. Потрескавшиеся и сухие.       Да, эти врачи из него инвалида сделают. Не лечат, а только калечат!       – Ну и что тогда тебе снилось? – спросила Эмма. Он понял, что она села. Сейчас ее голос доносился чуть снизу, а не сверху, как раньше.       – Ты, пришпиленная вон к твой двери двумя клинками. – Он указал рукой на входную дверь так, словно ее видел.       – Я не сильна в психоанализе, но… даже Фрейд, по-моему, развел бы тут руками.       – Я не знаю, кто такой твой Фрейд, милая, но ты смотрелась на этой двери довольно живописно.       Он услышал, как Эмма засмеялась – довольно неестественно, словно хотела что-то сказать, но в последние момент передумала и прикрыла свои слова смехом.       – Так ты хотел бы видеть меня мертвой? – наконец спросила она. Ее голос зазвенел холодом и какой-то странной отчужденностью, которой раньше не было.       – Ты права лишь в одном сейчас, милая. Я бы хотел тебя увидеть.       – Через три недели увидишь, капитан, – в ее голосе все еще был холод. И от него ему словно самому стало холодно. Он и не думал, что просто рассказав ей свой сон сломает те теплые отношения, которые между ними оказывается были.       Но, что это за отношения, которые так легко может сломать сон? Значит, дело не в этом… дело в чем-то другом.       – Выпей еще воды.       В его руках снова оказался стакан, и он послушно сделал несколько глотков и протянул стакан обратно. Но Эмма не спешила забирать его.       Он не услышал, как она встала со стула и отошла от его кровати. Он услышал это только теперь. Ее шаги, медленно переставляемые ноги, отчего каблуки практически не стучат по полу.       – Да что с тобой такое, Свон? – вдруг спросил он, опустив руку со стаканом на кровать, чтобы не держать ее на весу, – ты расстроилась из-за моего сна? Но ведь Эвелин говорила, что во время наркоза может сниться всякий бред. Мне, правда, не стоило тебе его рассказывать. Я думал, мы посмеемся вместе.       – Дело не в твоем сне, Киллиан, – сказала она.       – А в чем же тогда?       – Это глупо.       – Расскажи.       – Ладно, – она снова подошла ближе. Забрала у него стакан и поставила его на столик, – эти единороги… вчера с Генри мы выбирали подарок для Дэвида, у него через несколько дней день рождение, и наткнулись на гирлянду из маленьких единорогов. Голд сказал, что эти единороги висели над кроваткой, которую Белоснежка приготовила для меня…– Эмма замолчала, – а впрочем, зачем я вообще это говорю? Это всего лишь глупость.       – Не глупость, если ты о них не смогла забыть, – тихо сказал Киллиан и протянул ей руку. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Эмма положила свою руку сверху. И он крепко ее пожал.       – А недавно Дэвид сказал мне, что мне нужно назвать его «отцом». И это нужно не ему, а мне.       – Он прав, Эмма.       – Почему? – в ее голосе звенели слезы, – что это изменит?       – Чтобы перестать быть сиротой, нужно назвать родителей – родителями.       – Но ведь вся моя прошлая жизнь никуда не денется. Все эти двадцать девять лет. Я никогда не перестану быть сиротой! Просто это невозможно.       – А ты попробуй. Хуже не будет. В конце концов, Эмма, ты нашла родителей, которые тебя безумно любят. И только от тебя зависит принять их и попытаться стать чьей-то дочерью, или отвергнуть их и остаться сиротой.       Он замолчал, ожидая, что скажет в ответ Эмма. Но она ничего не говорила, лишь сильнее сжала его руку. И ему вдруг показалось, что он почувствовал на своей руке невесомое прикосновение ее губ. По коже пробежали мурашки. И даже боль в горле немного утихла. По крайней мере, он мог говорить и дышать спокойно, не срываясь постоянно на кашель.       – Ты просто должна попробовать, Эмма, – сказал он очень тихо, – чтобы ни о чем не жалеть.       Ему хотелось ее обнять, крепко прижать к себе. Несмотря на то, что она всегда старалась выглядеть сильной, независимой и взрослой женщиной, в душе она была маленьким и хрупким ребенком – сиротой, которую бросили ее родители, и которой так не хватало поддержки, тепла, ласки – любви. Все эти годы она жила в одиночестве. Она права в том, что эти годы ее жизни уже никуда не деть, права и в том, что сомневается – стоит ли что-то теперь менять. Снежка родит, в конце концов, другого ребенка. Они с Дэвидом будут заняты им. Ведь они больше не нужны Эмме. Что они ей могут дать? Совет? Да Эмма сама может посоветовать им что угодно. Они ровесники. И Эмма сама это прекрасно понимает.       Эмма слишком много понимает. Ведь она уже слишком взрослая.       И Киллиану еще сильнее захотелось ее обнять. Словно это объятие могло хоть как-то ей помочь. Она должна знать, что он рядом. Что он любит ее.       Но ведь это она и без того знает… В пещере Эха люди не врут. И он сказал свой секрет. Может, она уже забыла о нем? Может, ей стоит напомнить? Может, нужно начинать уже бороться за ее сердце?       Теперь, когда нет Нила, ничто не может ему помешать! Или не могло…       Эти проклятые глаза! Чтоб их!       Три недели… кажется, Эвелин сказала, что нужно будет подождать три недели прежде чем снимать повязки.       И когда он снова будет видеть. Он признается ей в любви. Он добьется взаимности. Он для этого все возможное и невозможное сделает. Три недели не так много. Он мог спокойно двести лет своей мести ждать… что такое три недели для любви?       – Спасибо, Киллиан, – услышал он ее голос.       – Давно мне никто не говорил «спасибо», – улыбнулся он, – это слово сердце греет.       – Я попробую… может завтра. А сейчас я пойду. Уже поздно, а я хотела бы еще увидеть Генри, прежде чем он ляжет спать.       – Не смею задерживать, миледи, – и он отпустил ее руку.       – Я приду завтра. Если что ты помнишь, где находиться кнопка вызова медсестры?       – Да.       – Спокойной ночи.       И он почувствовал. На этот раз вне всякого сомнения. Как ее губы коснулись его щеки. И она еще раз сказала «спасибо». Он услышал запах ее духов. Фиалки… или васильки… что-то нежное и цветочное.       И запах стал удаляться. И щелкнула ручка двери, скрипнула дверь и захлопнулась.       И он выдохнул со странным блаженством и прикоснулся рукой к щеке, словно стараясь сохранить для себя это прикосновение ее губ как можно на дольше.       – Моя Свон, – тихо сказал он и улыбнулся, проваливаясь в сон, – моя…