Into the Darkness

      Обычно Эмма не слушала музыку, когда шла по улице. То ли боялась быть сбитой машиной, то ли опасалась пропустить оклик нужного человека, но сейчас ей почему–то захотелось включить в плеере какую-нибудь мелодию погромче, заткнуть наушниками оба уха и чтобы весь мир подождал. У нее просто нет сил что-то решать, что-то делать, помогать кому угодно. И все о чем она мечтала, это залезть в горячую ванну и выпить бокал вина, или лучше два.       Музыка звенела в ушах, пока она пешком добиралась до дома родителей, бросив машину на стоянке возле больницы. Ей оставалось только несколько кварталов до дома, когда ей показалось, что кто-то окликнул ее. Она повернула голову, плеер упал у нее из рук на землю, наушники вылетели из ушей. Это был Грэм.       Грэм…       Секунду. Только спокойно. Не терять сознание!       Мужчина широкими шагами подошел к ней. Она смогла выдохнуть, с шумом выпуская воздух из легких. Это был не Грэм. Всего лишь Дэвид. Всего лишь отец сироты.       Темнело. И в легких сумерках Эмма приняла одного за другого. Не удивительно, она слишком часто в последнее время вспоминает Грэма… и это неправильно!       – Что ты здесь делаешь, Дэвид? – спросила она.       Он подошел еще ближе, поднял плеер и подал девушки.       – Вышел тебя встретить.       На лице Эммы отпечаталось удивлении, так что Дэвид счел нужным пояснить.       – Предупредить, вообще-то.       – О чем?       – Мэри Маргарет злится на тебя. И Генри тоже. Точнее не так. Сначала Генри, а потом уже Мэри Маргарет.       – Из-за чего?– раздраженно спросила Эмма. Злые Мэри Маргарет и Генри – это то, чего ей точно не хватало для полного счастья в этот безумный вечер. Сначала операция: весь день на ногах. Переживания. Потом приступ у Киллиана, когда он чуть не умер прямо у нее на руках. И вот теперь… а этим, что она сделала? Пересолила мясо, которое готовила для них вчера? Больше кажется она ничего не делала… хотя, может в этом и проблема. Словно прочитав ее мысли, Дэвид продолжил, подав Эмме руку, под которую она его тут же и взяла.       – Я прочитал в книжке по детской психологии, это вроде называется «переходный возраст» и дети ведут себя в нем не совсем адекватно…       – Где ты такую книжку взял?       – Сходил в библиотеку, – пожал плечами Дэвид.       – Кажется, рано еще для переходного возраста. И потом, что я сделала не так? Я пытаюсь быть замечательной матерью. Я делаю для этого все возможное.       – Я знаю. Но Генри… он переживает смерть Нила. И то, что ты проводишь свое время не с кем-нибудь, а Крюком…       – Уж не хочет ли он сказать, что считает Крюка виноватым в смерти Нила?       – Он этого не говорил, но мне кажется именно так он и считает. Он весь день ходит как в воду опущенный.       – Как весь день? Он разве не ходил в школу?       – Сегодня воскресенье, Эмма. И ты, кажется, обещала ему какую-то рыбалку…       Эмма хлопнула себя по лбу свободной рукой.       – На катере. Я забыла… Ну, а Мэри Маргарет-то чего сердится?       – Она всегда была за Нила. И в этом она с Генри за одно.       – Киллиан не виноват в смерти Нила! – громко и по слогам повторила Эмма.       – Тише-тише, Эмма. Я это знаю.       – Знаешь? Тебя там не было! Там никого из вас не было! И Генри, между прочим, тоже! – все еще очень громко говорила Эмма.       – Я верю тебе. И Крюку.       – Почему?       – Он спас… тебя, меня, Генри… не единожды.       – Он ведь пират, – с трудом произнесла Эмма, дышать было сложно, словно вокруг не осталось кислорода, только сильно наэлектризованный воздух, свалявшийся в тугой комок, – всего лишь пират, который делал все не ради вас, не ради геройства или славы, а чтобы завоевать мое сердце. Он же всего лишь пират!       Ей нужен был ответ отца. Сейчас. В эту самую минуту. Только правда. Пусть ножом по сердцу. Пусть песком в глаза. Ей нужна правда!       – Больше, чем просто пират, – осторожно ответил Дэвид.       И Эмма смогла вдохнуть. Если не одна она думает так. Если не одна она способна верить Киллиану – значит она права. Значит, есть в этом смысл.       Они пришли и Дэвид, виновато улыбнувшись, открыл перед Эммой дверь. Она знала, к чему эта улыбка – извинение за то, что Мэри Маргарет и Генри сейчас против нее, хотя для этого нет причин. Она ведь права.       – Здравствуй, – весело сказала Эмма, подходя к Генри.       Она попыталась поцеловать его в макушку, но он резко встал с дивана.       – А почему так рано, мама?       – Генри, ты же знаешь, где я была! – воскликнула она.       Мэри Маргарет отошла от кухонного стола и подошла ближе к дочери. В руках у нее была небольшая кастрюлька и венчик, которым она что-то усиленно взбивала.       – Да? – спросила она.       – В больнице, где же еще, – ответила Эмма, стягивая с ног сапоги и переобуваясь в легкие домашние тапочки.       Дэвид подошел к Мэри Маргарет и попытался приобнять ее за плечи, но она тут же скинула его руки. Да уж, это была война двое на двое.       – Тут я вижу никому не интересна жизнь человека, – громко сказала Эмма, – скажу вон для той бутылки вина, которое он пил позавчера. Он жив. Операция прошла нормально. Но вечером ему стало плохо, и он чуть не умер. И если бы меня не было в той палате рядом с ним. Он бы умер.       – Ему нужно было умереть еще в тот день, когда умер папа! Вместо него! – крикнул вдруг Генри, неожиданно оказываясь рядом с Эммой.       Она не знала, как произошло то, что произошло. Только неожиданно ее рука опустилась на его лицо. Лишь в последнюю секунду она успела среагировать и замедлить руку.       Вместо пощечины, она слегка коснулась его щеки.       Впрочем, этого было достаточно.       – Так, да? – Генри словно ждал этой пощечины. Словно специально нарывался на нее. – Пират вместо сына?       – Он спас тебе жизнь! Дважды! Спас жизнь твоему деду! И он не виноват в том, что Нил умер!       – Это ты так говоришь.       – Я была там!       – И он там был. И лучше бы умер он, а не папа! – Генри схватил с дивана рюкзак, – я иду к Реджине!       – Я отвезу тебя, – Мэри Маргарет с шумом поставила кастрюлю на стол и, сняв фартук, бросила его прямо на пол.       Они ушли. Дверь хлопнула с такой силой, что задрожала посуда в шкафчике. Эмма стояла и, не мигая, смотрела на дверь.       – Я и не думала, что они мне не верят. С какой стати я бы стала их обманывать о смерти Нила? – задумчиво сказала она, ни к кому не обращаясь. Дэвид ничего не ответил. Он подошел ближе и приобнял ее за плечи.       – Они думают, что я выгораживаю Киллиана? Чтобы ты ненароком его не посадил, чтобы… до позавчерашнего дня, мне казалось, что все нормально. Что изменилось с тех пор? Кроме того, что Киллиан снова спас этому глупому мальчишке жизнь? Ценой собственного зрения… Дэвид, что?       – Ты стала к нему ближе. И чем ближе ты к нему, тем дальше ты от Генри.       – Но я не хотела этого. Я… я лишь должна помочь Киллиану справиться с тем, что с ним сейчас происходит. Видел бы ты его… видели бы они его… они бы так не говорили… Может, мне им приглашение в его палату написать. Пусть полюбуются на что обижаются. Никто не говорил, что он – герой! Никто не говорил – что я люблю его!       – А что нас делает героями, Эмма?       – Что?       – Не важно, что он спас мне жизнь, только из-за тебя, вернулся, чтобы спасти Генри в Неверленде, только для тебя, отправился с Голдом спасать Генри позавчера во имя тебя… Потому что героями нас делает любовь. И любовь к тебе сделала его героем!       – Зачем ты говоришь мне это, Дэвид? – очень медленно сказала Эмма, – я знаю кто он. И знаю, что он чувствует ко мне.       Дэвид ничего не ответил. Он просто не знал, что должен сказать. Эмма шумно выдохнула:       – Мне нужно выпить.       – Не думаю, что это выход.       – А что выход? Хлопнуть дверью и сбежать к Реджине? Вот только у меня нет такой Реджины, к которой я могла бы убежать.       – У тебя есть мы…       – Только Мэри Маргарет почему-то не может меня понять, а ты… ты…       – Что я? – на лице Дэвида сейчас были собраны разные чувства, и сложно было разобраться, чего здесь было больше: непонимания? – возможно. Сочувствия? – еще более вероятно. Сожаления? – может быть и этого. Но всего вернее то, что сейчас на его лице было отпечатано ярко и живо другое и самое сильное чувство – отцовская любовь…       Эмма замерла. Ее губы силились что-то сказать. Она словно боролась сама с собой, чтобы произнести вслух одно только слово. И победило молчание. Она покачала головой.       – Эмма, я знаю, что ты поступаешь правильно. Я поговорю еще с Генри. Он поймет.       – Пап! – она может, и хотела ответить Дэвиду сейчас что-то другое, но вперед прозвучало то слово, которое она так усиленно пыталась выговорить. Прозвучало громко и звонко, ударяясь о стены, – папа, – повторила она спокойнее и еще раз, совсем спокойно и даже с легкой, несчастной улыбкой, – папа…       – Эмма?..       – Папа!       Она обняла отца и крепко уткнулась носом в его плечо. И ей больше не казалось, что двадцать девять прожитых лет – это вся ее жизнь, и впереди ее ничего не ждет. Она снова была маленькой, или не маленькой – просто молодой девушкой. У которой есть отец. И есть мать. Есть семья, и есть будущее. Она заплакала. За одну минуту все вдруг поменялось. И даже дышать ей вдруг стало легче. И эти слезы, словно очищали ее израненную одинокую душу от всего прожитого страдания и несчастий.       – А ты был прав. И он прав… так правда легче… Я должна поехать за Генри… – сквозь слезы говорила она.       – Лучше подождать с этим до завтра. Пусть остынет. Да и тебе нужно отдохнуть.       – Ты прав, – она отстранилась от него и посмотрела вокруг, словно ища о чем можно поговорить. Она не хотела уходить. Идти в свою комнату и снова быть одной – ну уж нет. Она лучше здесь посуду будет мыть, лишь бы рядом с отцом. Но посуды грязной как назло не было.       Дэвид словно почувствовал ее настроение.       – Я собирался смотреть футбол. Присоединишься?       – Конечно! – радостно сказала она.       – Так, матч через пять минут… я еще успею сделать нам по бутерброду.       – Лучше два, папа.       – Как скажешь, – легко сказал Дэвид и подмигнул своей дочери.