Into the Darkness

Люди чести.       Киллиан сидел за столом в своей каюте. Перед ним лежал учебник для слепых людей. Его принес ему еще вчера Дэвид, с трудом достав его в Сторибруке. Так как надежды у них совсем не осталось, ему нужно было найти подходящее занятие. Научиться читать, в этом случае, было самым очевидным и простым решением, которое помогло бы Киллиану не чувствовать себя настолько немощным.       Читать, двигая по книжным строчкам пальцами было непросто. Но он настроился на успех и взялся за дело с упорством человека, двести лет своей жизни потратившего на ожидание своей мести. Однако он не мог сдерживать эмоций и после каждой неправильно прочитанной буквы непристойно ругался. Мистер Сми так усердно помогал своему капитану в этом непростом деле, что весь вспотел и даже снял с себя шапку – чего раньше даже в летнюю жару никогда не случалось.       Эмма тихонько приотворила дверь и знаком попросила мистера Сми оставить их. В последнее время из беспросветно тупого человека мистер Сми как-то незаметно вырос до человека вполне умного, так что без лишних слов удалился. Эмма села на его место. Киллиан, поглощенный своими мучительными попытками прочитать очередную черточку не заметил, что что-то изменилось. - А вот это что за буква?- прошипел он, отодвигая учебник к Эмме. - Это буква читается как «пират»,- сказала Эмма холодно.       - Эмма?- его удивило даже не то, что она незаметно появилась рядом, а тон, которым она с ним заговорила. Что ж, с ней все ясно. Она выбрала Нила. И теперь начнется обычное – извини, но мы не можем быть вместе. Но обычно это он говорил девушкам. Что ж, он сильный, он даже почти научился читать этот «слепой» алфавит, выдержит и этот разговор. Потом?       Может быть напьется. Потом будет потом. Вот потом и решит. Он и не такое переживал в своей жизни. Смерть Милы, была не меньшим потрясением…. Вернется к мести, например… а что… Голд сейчас без магии… и если не будет Эммы, то ему нечего терять!       Впрочем, он и сам прекрасно понимал, что когда Эмма уйдет просто напиться, или вернуться к мести у него уже не получится. И в его отчаянной слепой жизни попросту не останется смысла. Но сначала, он все же должен выдержать этот разговор. И не дать Эмме жалеть его. Что угодно, только не это. Пусть не думает, что он с этим не справится. Пусть не меняет свое решение под влиянием приступа так свойственного ей человеколюбия и жалости…       Он улыбнулся и притянув книгу к себе назад пробежал по ней пальцами. - Тут написано, что в любой ситуации можно найти выход. И в жизни без глаз можно найти свои преимущества. Эмма, какой дурак написал эту книгу? Он ничего в этой жизни не понимает! Слепому нужно дать клинок в руки и отправить на войну с ограми.       - Что?- немного ошарашено спросила Эмма.       - Чтобы он умер героем и не мучился,- Киллиан растянул последнее слово и подмигнул Эмме, как можно изящнее изогнув одну и приподняв другую бровь. Уж что-то, а обращаться со своими бровями он умел.       Эмма даже не знала, что на это ответить. Киллиан помог ей, весело рассмеявшись. Она слегка подхватила его смех. Впрочем, смех быстро стих, подчиняясь неловкости ситуации. Киллиан отвернулся от девушки и почесал затылок. Он не собирался первым нарушать это молчание. Это она пришла к нему со льдом в голосе. Пусть первая и начинает разговор.       Но как начать этот разговор, Эмма не знала. Она огляделась по сторонам, словно ища того за что можно зацепиться в разговоре. Спать Киллиан продолжал на полу, хотя в этом теперь и не было необходимости. На его прежней кровати теперь стояли всякие вещи: кувшин с водой, стояла корзинка с несколькими круассанами, очевидно оставшимися со вчерашнего дня, еще лежало несколько золотых пряжек, похожих на те, что были на его прежнем жилете. Эмма снова посмотрела на кровать. Сколько ночей она спала на ней, прижавшись лицом к его плечу, позволяя ему забрать все ее тревоги и переживания? Хотя, и в этом не приходилось сомневаться, ее тревоги были ничем по сравнению с тем отчаянием, в котором он жил все это время.       И продолжает жить.       Хотя делает вид, что неплохо с этим справляется. Ничего подобного, никак он не справляется! Он лишь играет роль. Он всегда играл роль. И «геройство» была последней и самой нелогичной.       - Почему ты продолжаешь спать на полу?       - Кровать для меня стала слишком узкой,- улыбнулся Киллиан и снова подмигнул Эмме.       Она слишком увлеклась мыслями о том, что геройство ему не к лицу, после стольких-то лет пиратства, что довольно грубо сказала: - Ты и твой новый статус героя на ней не помещаетесь?       - А я теперь герой?- спросил он тихо, понятия не имея, чем вызвана грубость в голосе девушки. Если она хочет бросить его, зачем тянет с этим так долго? И вообще для человека, который собирается его бросить, у Эммы совсем не те эмоции в голосе. Где раскаяние? Где сожаление? Тут что-то совсем другое.       - О чем ты думаешь?- спросила девушка.       - Выставим реи, Эмма?       - Что?- растерялась девушка.       - Зачем ты пришла? Я слепой, Эмма, я не вижу твоих глаз, но это совсем не значит, что я не способен понять, что ты пришла совсем не для того, чтобы прочитать за меня книгу и уйти.       И все-таки он заставил ее почувствовать себя виноватой. Кто она такая, чтобы приходить к нему сейчас – сей-час! – и требовать объяснений. Все, что было в его прошлой жизни – это его прошлая жизнь. Разве она не видела, что он бросил эту жизнь ради того, чтобы отправиться с ними в Неверленд?       Но она должна знать! Зачем? Что это изменит? Отношение к нему?       Она всегда знала, что он пират. Она что, в самом деле, никогда не смотрела значение этого слова? Но одно дело это просто знать, другое…       Что?       «Возьми отвертку, Эмма! Возьми ее и расстегнув эту слегка помятую грязно-синюю рубашку капитана, проткни этой отверткой его грудь. Выковори ею его сердце!!!!»       Мысль так громко ударила у нее в голове, что она даже вздрогнула. Будет ли в этом другой смысл, как заставить его вспомнить его прошлую жизнь и страдать?       Она должна знать… Должна?       «Возьми отвертку, Эмма! Возьми ее и, расстегнув эту рубашку, пройдись рукой по его груди, прицелься, выбери место и воткни ее так глубоко, насколько хватит сил. Смотри, как он истекает кровью. Как кровь растекается по палубе… Какая кровь течет в его жилах?.. может она голубая, как то море, которому он предан… Предай его! Воткни отвертку в его сердце!!!»       - Довольно!- крикнула Эмма, вскакивая на ноги и с силой сжимая руками голову.       - Эмма?- отозвался пират.       Он и теперь был готов прощать ее, и снова следовать за ней по пятам, защищать ее, рушить все ее ночные кошмары. _Теперь_ когда она предает его.        Всегда…       Она должна знать. Зачем? Что это изменит? Во что заставит ее поверить? Что принять? Он всегда был пират. Пиратство, разбой, грабежи – это то, что составляло всю его жизнь все эти двести с лишним лет. И ничто… ничто… кто?..       Она. Изменила. Его.       Он другой. Теперь другой.       «Разве ты не видишь? Разве не чувствуешь это?!»- внутренний голос уже не кричал на нее, он лишь тихо плакал где-то в глубине ее проклятой души.       - Я должна знать!- громко сказала Эмма, объявляя свое решение, затыкая этот плач.       - Спрашивай,- спокойно отозвался пират,- нет, прежде… дай мне свою руку, Свон!       - Справедливо,- сказала Эмма. Голос ее звучал глухо и казался ей чужим…       Она села на место и вложила свою ладонь в протянутую руку капитана. Он крепко сжал ее.       Ее рука была холодной, как лед. «Что так сильно мучает тебя, Свон!- отчаянно подумал Киллиан.- Скажи! И я сотру с твоего лица слезы, я согрею тебя своим теплом. Я отдам за тебя жизнь! Возьми мою жизнь…. возьми… мое сердце».       Эмма поежилась от повисшей в комнате плотно сгущенной атмосферы. Внутренний голос ее смолк, вернулся разум, и упрямое решение узнать правду ли сказал Голд. Она словно забыла о цене за эту правду…       - Ты помнишь крестьянку Марию?- Эмма дала ему немного времени, и добавила.- Таверну ее родителей ты поджег.       - Кто тебе сказал это?- севшим голосом спросил Киллиан.       Вот и все. Холод ее руки стал льдом. Это то, за чем она пришла. За правдой. Он словно увидел, как в ее глазах блестят слезы разочарования в нем. Он всего-навсего пират. И теперь, она узнает если не самую, то одну из самых страшных и мерзких историй за время его существования.       И у него больше не было тепла, чтобы согреть ее руку. Все, что было у него для нее – это правда…       И он скажет ей. Скажет все. Потому что он не может врать. Больше не может врать…       - Мне Мария сказала,- пожала плечами Эмма.       - Она в Сторибруке?       - Значит, ты признаешь, что с ней знаком? Признаешь, и что ребенка ей сделал?       Киллиан ухмыльнулся, но в этой ухмылке было столько горечи и боли, что Эмме стало не по себе.       - Видишь ли, дорогая, в мире наверняка найдется не один десяток моих детей. Правда, ни об одном из них я не знаю.       - А о ее ребенке ты знал?       - Я не буду врать тебе, Эмма. Да, я знал это. Спустя несколько месяцев после нашей первой… встречи я снова был у нее в таверне. И она предъявила мне счет. Только я не был уверен, что беременна она от меня.       - В самом деле?       - В самом деле,- сказал Киллиан. Голос его был тихим и полным боли, которую он не пытался скрыть от Эммы, как раньше пытался скрыть отчаяние. Может, эта боль была тем единственным, что было в нем настоящего… от него не прежнего или сегодняшнего, а просто от него самого. Она была вполне осязаема эта боль. В душе. В едва заметной дрожи, которая по руке передалась и Эмме. Киллиан закрыл глаза, это простое движение на этот раз принесло ему облегчение. Чернота перед глазами больше не давила. У нее были причины – плотно закрытые глаза, тогда как раньше… лишь злая судьба.       В конце концов, он был пиратом. Не дура же Эмма, в самом деле, чтобы не понимать, что это значит. Но она должна знать, что сейчас он изменился. Он другой… другой ли?       Ему противно было оглядываться на свое прошлое. В нем столько мерзости, грязи и пустоты. Бессмысленные пьянки, дебоши, разбойничество, кражи… убийства – не много - но есть. И эта таверна, чтоб ее… В этом прошлом есть и эта сожженная таверна. Может ли он отречься от того, что было раньше Эммы?       Он надумал себе, что может стать частью ее семьи, вернуть своему сердцу мир и покой, перестать быть пиратом… грязным, прогнившим насквозь пиратом.       Легко ли ему было все эти столетия? Жить и ненавидеть самого себя за единственное решение – стать пиратом. Единственное, по сути, правильное, но по логике и чести, такое мерзкое решение… Он ведь ненавидел себя за это, почти каждый день. Но забывал об этом, стоило только хлебнуть из фляжки ром. Он отрезвлял его рассудок, лишал сентиментальности и ностальгии по тем временам, когда его брат был жив, а он был человеком чести.       Он и сейчас… Что сейчас? Человек чести?       Он сколько угодно может кричать, что он человек чести! Он может даже каленым железом это у себя на лбу выжечь. Только что из того?       Люди чести… разве они такие?       Разве они грабят? Убивают? Насилуют?       Разве они сжигают таверны, где еще находятся люди, и даже не пытаются их спасти?       Разве они делают все то, что он делал все это время?       Люди чести… Кто ты, Киллиан Джонс… кто ты, человек с одной рукой и изодранным в клочья сердцем? Ты достаточно страдал за свою жизнь. Только делает ли это тебя хоть каплю человеком. И хоть мгновение человеком чести?       Эмма смотрела на него очень пристально. Она пыталась прочесть, что он думает у него по глазам. В них отражалась боль. Словно вся человеческая скорбь пыталась выплеснуться наружу, и застряла в слезах, что скопились у нижнего века. Еще секунда, он моргнет, и они скатятся у него по щеке, доказывая, что он еще жив. И что сейчас он другой человек. Не тот, что прежде. Не пират.       «Что еще нужно тебе, Эмма?»- очень тихо в глубине ее души снова зазвучал внутренний голос, но она подавила его – он все еще не ответил.       - Я думаю, что ребенок все-таки был твой. Хотя мы этого никогда теперь не узнаем. Она потеряла его из-за того пожара,- начала говорить Эмма, без эмоций.- Как и родителей, которые задохнулись дымом. В Сторибрук она приехала из Бостона. И звали ее Эвелин. Это она делала тебе операцию. И она сделала так, что ты никогда не сможешь видеть… Позавчера она шла на твой корабль, чтобы убить тебя. Но, так как Мэри Маргарет и Дэвид думали, что ты утопился, они сказали это и ей. Она уехала обратно в Бостон, по дороге врезалась в дорожный знак Сторибрука и погибла. Так что мстить тебе больше некому. Но я думаю, она достаточно отомстила и тем, что лишила тебя зрения. И все, что я хочу услышать от тебя сейчас, Киллиан, это ответ на один простой вопрос: - это ты поджег ее таверну?       - Прежде всего,- начал быстро говорить Киллиан,- была ярмарка. Все, в том числе и ее родители должны были уехать… возможно, я был пьян… кажется, это мистер Сми… - он запнулся. Он отчетливо услышал у себя в голове до боли знакомый женский голос – такой родной, такой потерянный, давно забытый, похороненный, пропавший… голос его матери «Не беги, не скрывайся… посмотри в лицо тому, что ты сделал и попробуй себя простить…»       Киллиан не заметил, когда успел отпустить ее руку. Сейчас его рука сжимала лишь воздух. Пустой, прогнивший воздух его каюты. Он хотел прикоснуться к Эмме, почувствовать биение ее сердца, и даже этот прежний холод ее руки… чтобы через нее – холодную, но живую… оживить свое умирающее сердце. Но он прекрасно понимал, что не имеет на это никакого права теперь. И он даже не узнает, что она почувствует в эту секунду, когда хриплым голосом он скажет одно лишь слово. Он не увидит ее глаз, выражения ее лица, и того, как быстро заскользят по ее щекам слезы. Когда он скажет одно лишь слово. Последнее слово.       С чего он вообще решил, что имеет право быть рядом с ней? Он?! Грязный? Мерзкий? Скверный?..       Пират…       Боль ударила в него изнутри, разрывая его душу на миллионы осколков.       Он должен это сказать. Сказать так, чтобы она, возможно, поняла хоть что-то из того, что он чувствует теперь.       «Если я скажу «нет» - она поверит мне…»- промелькнула в его сознании последняя отчаянная мысль.       Он глубоко выдохнул и хрипло сказал: - Да.       - Ты когда-нибудь узнавал, что с ней сталось?- голос Эммы дрожал.       - Нет.       - И не жалел о том, что сделал?       - Жалел? Нет. Теперь жалею… Ты хотела задать только один вопрос, Эмма. Довольно!- воскликнул он.       - Нет! Я должна знать все!       - Ты и так уже знаешь все. Что еще ты хочешь услышать? Я,- он замолчал на секунду, а потом, сцепив крепко зубы, проскрежетал,- Пи-рат. Вот и вся правда обо мне!       Он порывисто поднялся на ноги, зацепившись рукой за книгу и уронив ее на пол. Отошел от стола, врезавшись в стул. Его колотило, ноги его противно дрожали, словно он снова был болен. Впрочем, может он и так болен. Давно… двести с лишним лет своего пиратства…       - Я должна идти, Киллиан,- Эмма посмотрела на часы. Они показывали полдень. Как медленно билось время в этих стенах. Ей показалось, что она прожила здесь всю жизнь за этот короткий разговор. Чтобы успеть на представление к Генри, ей не обязательно уходить прямо сейчас. Но она больше не может здесь быть… не может!- Сегодня у Генри спектакль,- сказала она, как можно спокойнее, хотя в душе у нее все бушевало,- я приду завтра.       Он отрицательно покачал головой. - Не обманывай себя, Эмма. Тебе незачем приходить сюда, ни завтра, ни когда бы то ни было еще. Посмотри на меня, Эмма!- он раскинул в стороны руки, словно крест, на котором распинал сам себя, и уже без скрежета сказал.- Я пират! Пират, разбойник, убийца, насильник. Все это я!       - Я, правда, должна идти,- выдавила из себя Эмма, и, быстро встав из-за стола, вышла из комнаты.       Дверь хлопнула, словно ударив Киллиана по щеке, как пощечина. Он опустил руки.       - Я был пиратом,- сказал он очень тихо, так что даже сам не услышал своих слов.- И я не хочу им больше быть… Эмма… вернись, пожалуйста… выслушай! Пойми меня… пожалуйста, пойми.       По его лицу соскользнуло несколько слез. Он быстро стер их тыльной стороной руки и широкими шагами преодолел расстояние от окна до двери и запер ее на ключ. Вернулся к столу и сел, положив руку под голову.       Когда это все началось.       Не с Неверленда ведь… раньше… или нет, потом, в тот день, когда он спас Генри. В этот день, он стал героем… … … Все, что составляло мою жизнь долгих двести лет – лишь жажда отомстить за Милу. Эмма забрала у меня эту месть за несколько дней. Она показала, что мне еще есть для чего жить на этом свете. Впрочем, разве так? Мне не для чего жить… Я не достоин ее любви. И никогда не был. И все, что было – лишь иллюзия. И конечно же, я не пойду убивать теперь Румпельштильцхена. Не после того, как я его спас… Как намного проще было дать ему тогда умереть. Спасти только Генри. Никто не осудил бы меня. Я бы все равно остался – мерзко, пафосно и жалко – героем… Но… так не поступают люди чести. Они спасают жизнь своего врага, чтобы потом, при личной встрече лицом к лицу помериться силами. И либо выжить. Либо умереть. Так ведут себя люди чести. Не по-пиратски. А я пират… Проклятый, потерянный, грязный пират. Мама… ты помнишь… Мое рванное сердце лишь на две три пиратское, мама… На остальную треть – оно все еще принадлежит этому странному несуществующему понятию – человек чести. Да, мама, так… Если я и разбил свое сердце там, на борту Святой Джулии, которая в следующую секунду стала Веселым Роджером, то только так – на три части, две трети – мести за смерть брата и одну треть – навсегда тебе. Ты умерла, когда мне было десять. Почему я вспомнил о тебе сейчас? Почему услышал твой голос в своей голове? Как тогда, когда мне было десять… И ты всегда говорила, что главное в этой жизни оставаться человеком чести… и не важно, чем я буду заниматься по жизни. Главное, быть человеком чести…       Мама… Я очень редко вспоминаю тебя. За последние двести лет - ни разу. Я не могу вспоминать тебя, когда мое сердце настолько в грязи, что даже упоминание о твоем имени рядом с ним – это оскорбление, что нельзя простить.       Мама… Прости, что сейчас тебя вспомнил… Мое сердце отдано Эмме. Ты знаешь. И ты поймешь меня мама, но эта одна треть навсегда твоя. И если я не смог жить, как человек чести, я должен умереть как он. Ты знаешь, что так будет правильно, мама… Ей будет легче, если меня не станет. Им всем будет легче. Дэвид, Мэри Маргарет, мистер Сми… что их держит рядом со мной? Жалость? Но я не достоин их жалости. Я не достоин даже того, чтобы ходить по одной земле вместе с ними. И все что мне остается… Я слишком долго жил. Столько не должен жить человек. Это не то, что отмерено человеческой жизни. Сколько всего ужасно я сотворил за свой долгий век… слишком много, чтобы мочь об этом забыть.       Мерзко, мама… это так мерзко. И вот мой крюк… и _вот мое сердце_… И слышишь, тихо бьет волна о борт корабля. Я любил этот звук, с самого детства… Впрочем, ты ведь знаешь это, мама… Прости, что я не был таким, как должен! И вот мой крюк… и вот мое сердце… сердце пирата… … …       Киллиан резко обрывает свой внутренний монолог и в последний раз проверяет как остро наточен его крюк, снимает его с левой руки и крепко сжимая в правой, поднимается на ноги и встает спиной к окну, и как следует размахнувшись рукой, ударяет себя в грудь…       Туда, где его расколотое на три части сердце.       И только две трети которого пиратские.