Всё закончится в 1998

И поезд всё несся вперёд, оставляя позади туманный, продрогший насквозь Лондон, тихие деревушки, тускло-зелёные, местами желтоватые поля. Лучших друзей.       Гермиона помнила, как мальчишки попрощались с ней. Гарри крепко обнял её, пообещав, что они встретятся очень-очень скоро. Рон же… Поцелуй был быстрым, осторожным. Первым. И прощальным. А потом — темнота, густая, липкая. А потом — плач, навзрыд, громкий. Так плачут девчонки — от обиды или от сильной боли. А потом — пустота, пропитанная запахом преющих листьев и дождя. Ничто. Нигде. Никак.       Гермиона помнила, как на следующий день увидела Джинни: она тенью проскользнула в кухню, когда там, как она думала, никого не будет. Тихая, бледная, растрёпанная, она практически подскочила, услышав тихий звук опускаемой на стол чашки. Заметив, что это всего лишь Гермиона, она сглотнула. — Я думала, это… они. — Джинни отвернулась, и от этого голос её звучал приглушённо. Девушка потянулась, достала большую чашку с выщербленным краем, стараясь скрыть дрожь в руках. — Знаю.       Гермиона помнила миссис Уизли, заливающуюся слезами в спальне Рона. Мальчики ушли в ночь с 31 июля на 1 августа, поздравив Билла и Флер запиской. Ушли. Оставили её одну. Ради её безопасности. Но ушли. Поезд подрагивал, а колёса отстукивали ритм. Тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук. — Гермиона, ты… Гермиона? Гермиона! — Джинни потрясла её за плечо. - Эй, перестань, ладно? — Она говорила тихо, стараясь не встречаться глазами с Гермионой. — Они вернутся. Гермиона отвела взгляд от окна, за которым моросил дождь. — Знаю. Они ведь обещали. — Девушка улыбнулась в несвойственной ей манере — печально и кривовато. Обещали, стоя в гостиной «Норы». Обещали, грустно глядя мне в глаза. Обещали, зная, что их слова могут оказаться неправдой. Но обещали. Невилл, до этого пухлый мальчик, сидел возле младшей из Уизли, из приличия ведя беседу с Симусом: ему было неловко прислушиваться к разговору девочек. Но и их беседа вскоре прекратилась — слишком трудно было делать вид, что ничего не изменилось. Слишком трудно было принять факт: ни Гарри, ни Рон не войдут сейчас в купе, бросая привычную гору сладостей, купленных у женщины с тележкой здесь же, на свободное сиденье. А поезд всё несся вперёд, а колёса все отстукивали тот же ритм. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Гермиона подтянула ноги к груди, обняв колени руками. Так было теплее. И не так сильно ощущалась пустота там, где, как писали в книгах, должна была быть душа. Девушка взглянула на Джинни — она неплохо держалась. Возможно, даже лучше самой Гермионы — рыжеволосая говорила с Полумной, пусть и несколько переигрывала, старательно улыбаясь. Если бы Гермиона не знала её, то ни за что бы не подумала, что Джинни сейчас переживает ничуть не меньше неё. Но Гермиона знала её вот уже несколько лет. Да и покрасневшие и припухшие глаза всё-таки трудно было не заметить, а списать их на бессонную ночь отчего-то не получалось. Гермиона вздохнула — если уж Джинни выглядела так, то на неё, должно быть, невозможно было смотреть без боли. Гарри, скорее всего, сказал бы ей, что выглядит она ужасно. А она бы и не думала обижаться — парнишка с постоянно растрёпанными волосами сказал бы это с любовью. Рон посоветовал бы ей отложить книги и отдохнуть — он всегда так делал, замечая, что Гермиона зевает или клюёт носом. Он делал так вообще всегда. И Гермиона иногда — слишком редко, на самом-то деле — следовала его совету. Но ни Гарри, ни Рона рядом не было. Только поезд увозил её всё дальше на север, а колёса по-прежнему выстукивали тот же ритм. Тук-тук, тук-тук.       Гермиона помнила, как на свадьбе Билла и Флер появился патронус, объявивший голосом Кингсли Бруствера: «Министерство пало. Скримджер убит. Они уже близко». А дальше — крики, слёзы, вспышки заклятий. Боль. Тогда она в первый - и, она очень надеялась, в последний — раз попала под Круциатус: у Пожирателей теперь были развязаны руки. Боль была невыносимой, пронзающей каждую клеточку тела. Губительной. Гермиона думала, смерть уже рядом. А рядом пронзительно закричала Джинни.       Гермиона помнила, как появлялись члены Ордена, ставя барьеры и щитовые чары, как Пожиратели отступали под натиском их заклятий, как боль утихала. Медленно, по чуть-чуть, но слабела, прекращалась и вскоре стала лишь тянущим чувством где-то под рёбрами. На следующий день Уизли покинули «Нору», упросив Гермиону ехать с ними. На следующий день то тянущее чувство, засевшее где-то в районе рёбер, так и не прошло. И через месяц, проведённый у тётушки Мюриэль, оно лишь укрепилось там же, впилось своими цепкими когтями во внутренности, больно царапая сердце. А может, душу? Поезд нёсся вперёд, позволяя забыться хоть ненадолго. А колёса всё стучали. Тук-тук.       Гермиона поднялась на ноги и вышла из купе, так и не ответив на вопрос Джинни — в купе было слишком тихо, и это давило на уши, не позволяя спокойно думать. Здесь было лучше — колёса стучали чётче, из приоткрытого окна пахло не по-сентябрьски холодным дождём, а капельки воды попадали внутрь. Непослушные волосы трепал ветер, и девушка чувствовала запах вишнёвого шампуня. Ушли. Оставили одну. За окном сгущались сумерки, наступала темнота. А Гермиона уже была на пределе. Пределе физических и моральных сил. С каждым днем она чувствовала, что все ближе и ближе подходит к нему. Она была на грани, казалось, еще чуть-чуть — и сорвется, упадет, скатится на самое дно пропасти, сдастся. Казалось, натянутые нервы вот-вот порвутся, темнота затопит ее душу, страх сдавит легкие, и не будет сил даже на то, чтобы сделать вздох. Казалось, уже совсем скоро она сломается. Гермиона устала. Девушка чувствовала запах того же вишнёвого шампуня, её любимого. Поезд с шипением и последним «Тук» остановился, колёса скрипнули, и голос машиниста объявил, что они в Хогсмиде.       Гермиона одной из первых вышла на платформу. Тихо. Ученики выходили из поезда, но на перроне всё равно было странно тихо: ни привычных разговоров, ни смеха, ни Хагрида, громко зовущего первокурсников. Лишь редкое и негромкое уханье сов, запертых в клетках. Тихо. И только сердце упрямо отбивало: «Тук. Тук. Тук. Тук».