Всё закончится в 1998

— Труп утопленника. Большой портрет Венделины Странной открылся, Гермиона вошла в тёмную гостиную и поёжилась. Окно было распахнуто настежь, огонь в камине погас. Лёгкие занавески беспощадно трепал слишком холодный для октября ветер, несущий с собой мелкие капли тумана и дождя. С очередным порывом потухла последняя горящая свеча. Комната погрузилась в густую тьму. Вдруг что-то тёплое коснулось левой ноги, и она тонко вскрикнула. Достав палочку, она шепнула: «Люмос», — и круг света выхватил из темноты два блестящих глаза и приплюснутую морду. — Глотик, — девушка облегченно выдохнула и подхватила на руки пушистого кота. — Фу, Грейнджер, не вздумай посадить это на диван. — Голос Малфой донёсся из дальнего угла, холодный и одновременно насмешливый. Гермиона вцепилась в шерсть кота, обернулась, сжимая палочку. — М-малфой? Какого чёрта ты сидишь в темноте? — Гриффиндорка старалась не выдать взявшейся из ниоткуда дрожи в голосе и стучавших от холода зубов. — М-малфой? — передразнил парень, но тут же одёрнул себя. — Грейнджер, твой голос просто отвратителен. Он лениво вертел тёмную палочку, лежащую на жёстком подлокотнике кресла. В гостиной пахло дождём. Малфой поморщился, наткнувшись взглядом на круг яркого света. — Мерлин, погаси свою долбаную палочку, — простонал он, прикрывая глаза рукой и кривясь, наблюдая за девушкой, вцепившейся в грязно-рыжий ёршик, который она звала котом. — Ты выглядишь жалко без своих верных придурков, а я не хочу ослепнуть от этого зрелища. — Они не придурки. — Негромко. Едва различимо сквозь ветер. — Да? — Малфой хмыкнул, вставая и выходя из тёмного угла к окну. — Странно. Наверное, ты предвзято к ним относишься. Или относилась? Как думаешь, шрамоголового и вислого трудно было выследить? — Он на мгновение замолчал, глядя на побледневшее лицо, на пальцы, сильнее сжимающиеся на всё ещё источающей свет палочке, и получая от этого извращённое удовольствие. — Хотя мне их даже жаль. Страшно подумать, что они терпели тебя на протяжении целых шести курсов. Я бы тоже не выдержал и сбежал. — Они не сбежали. — Гермиона с трудом подавила судорожный вдох. Живоглот протяжно мяукнул. — Да брось. Даже их трусость не может сравниваться с твоей тупостью, если ты думаешь, что они ринулись спасать мир. — Малфой сделал ещё несколько шагов к кругу света, в центре которого замерла грязнокровка с противно урчащим котом. — Они не трусы. — Малфою пришлось прислушаться. — Это ты трус, Малфой. Мальчишка, не сумевший сказать своему отцу «нет», испуганный и не контролирующий себя. — Гермиона шумно втянула воздух, отпуская кота. — Мальчишка… — Не смей говорить о моём отце, грязнокровка. Слышишь? — Он был уже опасно близко, выплёвывая каждое слово, будто оно было отравлено, насквозь пропитано едким, страшным ядом. Лицо его было пугающе безэмоциональным, и только светло-голубая пульсирующая на виске венка выдавала его ледяную ярость. — А то что? Натравишь на меня свою свиту? Попросишь своих верных друзей, которые гостили у тебя всё лето, убить меня? — Девушка рассмеялась, даже не думая пятиться. Смех у неё злой, раздражённый, грудной. Пустой. От него по позвоночнику, от самой шеи и до крестца, забегали мурашки. — Нет, — юноша улыбнулся — растянул тонкие губы, но глаза остались злыми, колючими, огонь, вспыхнувший при упоминании отца, не погас, — что ты. Такое удовольствие я не продам ни за какие деньги. — Подошёл ближе, носки чёрных туфель коснулись размытой границы круга света. — Я лично убью тебя, как убивал десятки грязнокровок. — Он подошёл ещё ближе, чувствуя жжение, когда кончик чужой палочки уткнулся ему в грудь. Он вглядывался в лицо гриффиндорки, ища там ужас. Но не нашёл даже страха. Гермиона сделала шаг назад, молясь, чтобы за спиной не оказался диван. Потом ещё один. Её взгляд упал на «Ежедневный пророк», когда луч света коснулся его первой страницы. Она шарахнулась в сторону. Парень стоял неподвижно, глядя на всё ещё поднятую палочку Грейнджер, которую она сжимала во вдруг задрожавшей руке, пока девчонка не оказалась у выхода из гостиной, закрытого гобеленом. Как только она вышла прочь, гостиная вновь утонула в темноте. Малфой закрыл глаза. Мать просила не дать сломаться Грейнджер. Просила ради безопасности и спасения их семьи. Ради безопасности и спасения того, что осталось от их семьи, нужно было не дать сломаться тому, что осталось от Грейнджер. Мать просила. Тогда какого хрена ты сделал сейчас? Получил порцию удовольствия от вида готовой разрыдаться Грейнджер? Молодец. Отлично справляешься с поставленной целью. Юноша повернулся и наткнулся взглядом на блеснувшее в темноте зеркало над камином. Устало потёр лицо. Отражение повторило движение, коснувшись бледной кожи. Блондин, вздохнув, направился к выходу из Башни, по пути захлопнув окно, за которым пронзительно завыл ветер. На столике у дивана лежал «Ежедневный пророк». С первой полосы пустыми окнами-глазницами смотрел сожжённый дом.

***

      Гермиона стремительно шла по коридору, по привычке сжимая ремень сумки, то и дело ударявшей по правому бедру. Бежать. Бежать. Бежать. Подальше от гостиной, в которой стоит ледяной Малфой. Подальше от его обжигающе ядовитых слов. Подальше от его глаз, буравящих дыру в лице. Бежать. Бежать. Бежать. Подальше от газеты, на первой полосе которого размещена фотография сгоревшего дома. Она ускорила шаг, побежала по тёмной лестнице вверх, спотыкаясь и хватаясь за стены из шершавого камня, сбивая руки в кровь. Тихо, почти неслышно открыла дверь, оставив на дереве кажущийся почти чёрным кровавый след, и, пройдя пару шагов, осела на пол, роняя сумку. Подальше от «Пророка», в котором чёрно-белым пятном прожигает страницы фото родного дома. Она старательно отгоняла как можно дальше, на самый край сознания мысли о разрушенном доме в газете, стараясь вспомнить, как выглядел он до пожара, но обгоревшие стены и выломанная входная дверь словно отпечатались на сетчатке, въелись во внутреннюю сторону век. Стоило прикрыть глаза — и картинка врезалась всё глубже в мозг. Огонь. Казалось, горела она сама. Пылала, плавилась, из-за этого растекаясь по холодному каменному полу. Погибала. Медленно, но верно растворялась в этой страшной агонии, в беспрестанной боли. В окружающей пустоте. Она глубоко вдохнула, и раскалённый, казалось, практически добела воздух полностью заполнил лёгкие, сжигая, опаляя внутренности. И душу. Стоило подумать об огне, и в её мозг ворвались яркие языки пламени, выжигавшие все до единой мысли: идеи, воспоминания. Уничтожавшие саму сущность. Казалось, горела она сама, и пламя облизывало кожу, оставляя широкие полосы ожогов, опаляя. Огонь. Гермиона протянула руку, кажущуюся полупрозрачной в синих отблесках пламени, горящего в банке на полу, и пальцами осторожно коснулась стекла. Холодное. А стекло ли — не я? Она отдёрнула руку, закрывая глаза и проваливаясь в пустоту, не сожжённую этим огнём. — Грейнджер. Мне только мерещится, только мерещится. Девушка плотнее закрыла глаза, зажмурилась, зажала ладонями уши. Мерещится.        Он остановился, глубоко дыша, прислоняясь плечом к дверному косяку, достал из кармана брюк пачку сигарет. Огляделся. И поморщился. На Астрономической башне Малфою было не по себе. Понять, куда девчонка побежала, было не слишком трудно. Библиотека уже была закрыта, а в гостиную она бы не посмела заявиться в слезах — гриффиндорская гордость и самоотверженность, он презрительно искривил губы, не позволила бы. Оставалось проверить ближайшие коридоры и заглянуть в пустые классы. Чиркнули спички. Сделав пару затяжек, он выдохнул горький дым, глядя на сжавшуюся на полу фигуру. Грейнджер дрожала. Её посиневшие губы беспрерывно двигались. Слёз видно не было. Не плачет? Выдох — и облачко мутно-серого дыма поднимается вверх, постепенно растворяясь в воздухе. Почему-то пахло морем: бризом, влажным песком, холодной водой. Не плачет. Растворяется. В воздухе. В камне. В войне. В тишине. — Грейнджер. — Он холодно посмотрел на девушку, съежившуюся на полу. — Встань. — Она не двинулась с места, даже не взглянула на него, продолжая чуть заметно раскачиваться и беззвучно шептать. — Грейнджер, ну же. Гриффиндорка убрала ладони от ушей, закрыла ими лицо, задрожала ещё сильнее. Спустя пару мгновений обернулась, обняв себя за плечи, уставилась на Малфоя и поднялась, выпрямляясь. Он нервно сглотнул. Всё её лицо было перемазано в крови, и только дорожки от слёз казались бледно-розовыми, а не алыми. Гермиона удивлённо посмотрела на окровавленные ладони, попятилась. — Грейнджер. — Блондин сделал два шага вперёд, на автомате протягивая к ней руку. Волосы девушки разлетелись, попали на лицо. Малфой взглянул ей за плечо — в окнах стоящей на опушке хижины не было света. Смотровая площадка заканчивалась невысоким бортиком. Не дать ей сломаться? Может, в таком случае, дать ей умереть? Она ведь не сломается. Сломается только её тело. Упадёт, искорёженное, к подножию башни. Искорёженное, как тело старика-директора. Сломанное. С согнутыми под неестественными углами руками и ногами. Гермиона покачнулась, упёршись в каменную оградку. В тёмных глазах блеснуло понимание. И страх. Мелкие капли дождя попадали на шею. В её предплечье мёртвой хваткой вцепилась чужая рука и крепко прижала к тонкой водолазке, сквозь которую отчётливо слышались мерные удары чужого сердца. Почему-то пахло морем: бризом, влажным песком, холодной водой.