Всё закончится в 1998

В гостиной Слизерина было привычно мрачно и так же прохладно, как всегда. На удивление немноголюдно — всего пять человек, включая Малфоя. Часы пробили четыре после полудня. Должно быть, устроили очередную вечеринку: напьются, а после пойдут в пьяный разгул по школе. Или по тому, что ей когда-то было. Хэллоуин. Чёртов Хэллоуин. — Как Пэнси? Блейз, закатывая рукава рубашки, сидел в кресле напротив. Он, казалось, не замечал холода и как-то сказал, что хотя бы в гостиной не видно грёбаного дождя и это его несказанно радует. Хоть кого-то ещё может радовать такая мелочь. — Она… держится. На занятиях, ты и сам видел, старается вести себя как обычно. Малфой кивнул — видел. Видел, как девушка пререкалась с Макгонагалл на занятиях; каждый раз, когда выдавался случай на спаренных уроках, выводила из себя гриффиндорцев — он видел, как они злятся, но прохладно отвечают ей такими же колкостями и задумывался: когда гриффиндорские выскочки-храбрецы перестали бросаться в драку и стали вдруг отвечать на оскорбления? А потом презрительно кривил губы. Война. Он видел, как Пэнси смеётся над шуткой Нотта, и не верил: то ли потому, что замечал каждую наигранную нотку в голосе подруги детства, то ли потому, что знал правду. — А кроме? Что с ней? — Малфой взглянул на темноволосую Паркинсон, сидевшую на диване возле Дафны. Метка снова горела, напоминая о себе ежеминутной, ежесекундной болью. — Молчит. — Забини тоже посмотрел на подругу. — Ни разу не сказала ни слова об отце. И, кажется, знаем обо всём этом только мы. Но в этом нет ничего удивительного: я бы тоже не афишировал… подобного. Повисла тишина. Мысли Драко снова вернулись к письму матери, аккуратно сложенному и лежащему в кармане брюк. Пергамент, испещрённый тонкими буквами, повторяющими из письма в письмо одни и те же фразы: «Всё в порядке. У нас всё ещё гостят друзья. Надеюсь, ты помнишь о моей просьбе». Между строк же — «Не приезжай. Прошу, останься там. Боюсь за тебя». Пергамент, пропитанный квинтэссенцией затопляющего страха, переживания. Пергамент, насквозь пропитавшийся ложью. А в конце дрогнувшей рукой подпись: «С любовью, Нарцисса Малфой». И только после то, что было их кодовой фразой: «Помнишь, как волны бились о скалы?» Он автоматически коснулся левого предплечья, скрытого под чёрным рукавом водолазки. Какая ирония. То, что всегда было лучшим из детства, вдруг стало чуть ли не самым ненавистным. Вдруг стало ассоциироваться с металлическим запахом крови. С Грейнджер. Малфой взглянул на темнокожего парня. Вся поза Блейза — он сидел, закинув ногу на ногу, постукивая пальцами по деревянному подлокотнику и откинувшись на спинку кресла, — показывала, насколько он расслаблен. Только вот в кажущихся практически чёрными глазах Драко видел настороженность и готовность в любой момент выхватить палочку и ненавидел это. Забини был единственным, кто за два месяца в Хогвартсе так и не выбрал сторону, на которой стал бы сражаться. Парень был нейтрален, надеясь, что в войне ему не придётся участвовать. А сейчас в его глазах не было прежней веры в то, что его близкие не пострадают. Был лишь её слабый отблеск. И Малфой ненавидел это. Ненавидел то, что этому вечно нейтральному парню придётся выбирать. Ненавидел то, что Забини, которого он знает с детства, сейчас будто бы заболел неверием - тем, что было куда более свойственно Драко. В гостиной Слизерина было слишком мрачно и холодно. И ровно на четыре человека больше, чем нужно.

***

Гостиная Гриффиндора была почти пуста. Парвати, Лаванда, Дин, Симус и Невилл, попрощавшись, уже разошлись по спальням. Гермиона закашлялась, крепче сжимая книгу. Ёжась. Огонь, горящий в камине, казался холодным. Как и всё вокруг. Холод вообще стал привычным: из-за него день за днём приходилось жаться к котлам на зельеварении, сидеть как можно ближе друг к другу на трансфигурации и в Большом зале, дрожать в коридорах, кутаясь в форменные мантии. А после этого натягивать свитера, будто на улице не конец октября, а середина января. Джинни, обнимая колени, сидела рядом, глядя на подругу. — Мне всё время хочется написать им, — тихо сказала она. — Знаю. — Шатенка кивнула. — Знаю. Мне тоже. Но нельзя, ты ведь понимаешь. Да и куда писать? — Вздохнув, девушка закрыла книгу и взглянула на частично зажившие раны на ладонях — экстракт бадьяна заживил лишь неглубокие напоминание о произошедшем на Астрономической башне. Джинни проследила за её взглядом и вопросительно посмотрела на подругу, подвигаясь ближе. Гермиона отмахнулась, поворачивая ладонь тыльной стороной вверх: — Упала. — Помолчав мгновение, она заговорила: — Джинни, послушай, ты вспомнила, кто наслал на тебя проклятье? Рыжеволосая нахмурилась. — Нет. Я старалась, правда. Гермиона кивнула в очередной раз, чувствуя себя невозможно мерзко из-за собственного безразличия и холодности. Холод вообще стал привычным: после всего произошедшего там, на Астрономической башне, стало ещё холоднее, чем было. Не стекло тогда было холодным - я.  — Я пойду, Джинни. Спокойной ночи. — Грейнджер поднялась, взяла сумку и книгу, попыталась улыбнуться тоже вставшей девушке. — И тебе. Будь осторожна. И очередной кивок головой. Она начинала напоминать себе китайского болванчика и презирала себя за это. Вымученная полуулыбка и вздох облегчения спустя пару минут, когда она оказалась уже за гобеленом с Венделиной Странной.        Часы пробили полночь. Малфой стоял у окна, глядя на тёмную метку на предплечье. Контуры больше не были воспалены. Они потемнели, как только тело светловолосой девчонки с глухим звуком упало на пол. Позже, как только он трансгрессировал подальше от того дома, его бурно вырвало. Небольшая гостиная насквозь пропиталась запахом табака: после того случая на Астрономической башне Малфой не утруждал себя и курил прямо в Башне старост. Курил обычные магловские сигареты, выдыхая струйки дыма в чуть приоткрытое окно. Портрет, закрывающий вход в башню, распахнулся. Только этого, блять, сейчас и не хватало. Когда вошла Грейнджер, он задержал дыхание. Никакого влажного песка. Никакой ледяной воды. Никакого бриза. Никакого моря. Не оборачиваясь, он с лёгкостью мог сказать, что она делала. Потому что движения её были одинаковы, заучены, будто она была не человеком. С начала сентября изменилось только одно: она перестала каждый раз кривить нечёткий рот, видя его здесь. Малфой стряхнул пепел за окно, прислушиваясь и не слыша ничего, задышал. Море обступало повсюду, забираясь внутрь через рот, нос и глаза. Он дышал этим штормом, наполняя густой чернотой свои прокуренные легкие. — Грейнджер, мать твою, прекрати пялиться на меня. — Просто отвернись, грязнокровка. Посмотри в грёбаное окно, на огонь, куда угодно. Отвернись. А лучше исчезни. Малфой обернулся, вперив взгляд куда-то выше головы девчонки, сидевшей в кресле, но заметил, как она сглотнула, прижимая книгу к себе. — Прекрати курить здесь. — Она говорила как всегда уверенно, но холоднее обычного. — Или открывай окно. Холодный грейнджеровский тон? Ну надо же.  — Иди к чёрту, — прошипел Драко. — Сейчас не до тебя. — А до кого же? — Грейнджер рассмеялась — как тогда, до Астрономической башни. — Может, до Пожирателей? Или ты думаешь, как угодить отцу? Малфой оказался рядом быстрее, чем она предполагала. Навис. Вдохнул отвратительный запах штормящего моря, источая ненависть, и схватил её за горло. — Я запретил говорить тебе о моём отце, грязнокровка. — Он сжал руку, а девушка, впившись пальцами в его руку и нащупывая свою палочку, искала в его лице хоть намёк на то, что он разомкнёт тёплые пальцы. — И повторил я это в последний раз. Гермиона судорожно хватала ртом воздух, прижимая ледяную ладонь к шее там, где минуту назад были чужие тёплые пальцы.