Всё закончится в 1998

      Время тонкими, неощутимыми струйками ускользало, стремительно утекало сквозь мёрзнущие пальцы, неслось вперёд с такой скоростью, что почти не оставляло возможности уследить за его ходом. Миновала середина декабря; коридоры полнились холодным воздухом. Мрачные ученики жались друг к другу, кутались в мантии и стремились поскорее оказаться в гостиных. Когда, спрашивается, я перестала заглядывать в гостиную Гриффиндора? Куда делось то время, когда только там я чувствовала себя в безопасности? Куда делось время, когда я могла поговорить с… с мальчишками? Куда подевались Джинни, и Невилл, и Полумна? Когда и куда это всё исчезло? Стоя в одном из продуваемых коридоров и наблюдая за торопящимися учениками, гриффиндорка на минуту закрыла глаза. Не замечать близких. Одна из статей на третьей странице «Ежедневного пророка», лежащего у Гермионы в сумке, забитой учебниками, сообщала об очередной исчезнувшей семье. Не замечать. Очередное негласное правило, которое Грейджер установила для себя, гарантировало относительное спокойствие. Просто не замечать.       Удар в колокол объявил начало следующего занятия, и она бросилась к подземельям. — Гермиона, — Дин Томас перегнулся к ней через стол, — у тебя есть толчёные пиявки? Мои закончились. Гриффиндорка, внимательно глядя в сиреневую жидкость, бурлящую в котле, не слышала вопроса. Она была слишком занята: на попытки не замечать колкий взгляд, буравящий спину уже четверть занятия по зельеварению, уходила вся сосредоточенность. Не выдержав, она обернулась, чуть не задев Дина. Малфой ничуть не смутился, когда её глаза, наконец, пересеклись с его. Её обдало холодом. Он продолжал смотреть в упор, заглядывать в неё. Будто бы заглядывал куда-то под рёбра, в душу. Глубже. Глубже. Глубже. Грейнджер задохнулась. Ища спасения, перевела взгляд. Губы. Невероятно горячие — такие, что трудно представить — сухие, настойчивые, касающиеся её собственных. Пальцы, сжатые на плечах. И это сбивчивое, ставшее неровным дыхание совсем рядом. Она мотнула головой, чувствуя, как стремительно кровь приливала к её щекам и как холодеют руки, отвернулась, вперила взгляд в столешницу; минутное наваждение отступало. — Гермиона! — Дин потряс её за плечо. Гермиона, опомнившись, пробормотала что-то неясное и попросила повторить вопрос. Чёртов слизеринец! — Пиявки. Все мои закончились, и…       Горячая вода обжигала кожу. Согревала. Гермиона, закрыв глаза, погрузилась в воду с головой, чувствуя, как волосы напитываются водой. Усталость — моральная и физическая — захлёстывала, камнем тянула ко дну бассейна в ванной старост на седьмом этаже. Усталость убивала, а вода, спасавшая её все годы обучения в Хогвартсе, не оказывала никакого эффекта. Усталость, усталость, усталость. Вынырнула, позволяя лёгким наполнится, посмотрела в темнеющий метрах в трёх потолок. Она прекрасно знала, что было нужно, чтобы наконец почувствовать себя отдохнувшей. Сон. И холод. И открытое настежь окно её навряд ли спасёт.

***

      Живоглот привычно урчал под одним из кресел. Когда староста вошла, гостиная, впервые за очень долгое время, была пуста. Окно заперто. Что-то внутри, яростно желавшее холода, порывалось распахнуть его настежь, впустить в комнату порывы ветра, колючие снежинки. Колючие, как взгляд, преследующий меня всюду. Везде. Каждую чёртову секунду. Девушка закашлялась, со свистом втянув ворвавшийся морозный воздух, как только она потянула на себя створку, за которой темнело небо. Холод резкими мазками закрадывался под одежду, и эффект от этого был такой, как от преследовавшего взгляда. По коже побежали мурашки, мысли сбились. А после наступило неестественное, неправильное успокоение. Грейнджер была готова убить себя за это ощущение, снять кожу, лишь бы не чувствовать его, долгожданное спокойствие, в холоде — в чём угодно, лишь бы не в холоде! — потому что холодом, вечно заставляющим её дрожать, был Малфой. И это было пугающе неправильно. Проём открылся, и в гостиную вошёл Малфой. Лёгок на помине! Он, небрежно скинув мантию и бросив сумку на пол, направился к окну. Гермиона по привычке отшатнулась в сторону, пропуская его и позволяя стать вполоборота, и безмолвно села в кресло. Так, чтобы видеть его. Холод накрывал с головой — и успокоение опутывало тонкими ниточками руки и ноги. Она знала, что он чувствовал её взгляд, делая очередную затяжку. В голове билась навязчивая мысль: А ощущает ли то же, что и я на зельеварении? Если нет, то что? Отвращение? Она хмыкнула — конечно же! — вызвав внимательный взгляд. Вдоль позвоночника забегали мурашки. Дыхание сбилось. Малфой перевёл взгляд, коснулся им шеи, на которой билась тоненькая жилка, и усмехнулся, когда Грейджер нервно сглотнула. Опустил глаза ниже. В круглом вырезе растянутой кофты виднелись ключицы. Ещё ниже. Гермиона стремительно краснела. Продолжала изучать лицо Малфоя, следила за светло-серыми глазами, и утопала в невероятном холоде. Тишину, повисшую в комнате, не нарушало ничто, а в голове девушки одна мысль сменяла другую, но разум выцепил одну. Мы молчим, не грозясь убить друг друга. Я и Малфой молчим, и это… не напрягает. — Грейджер, — протянул Малфой, погасив сигарету о раму и наконец повернувшись. Снова оставив тёмный след. — Ты пялишься. Стоп. Что? Без насмешки? — Какая точная констатация факта, — пискнула и тут же прокашлялась, вновь заливаясь краской. — Ты тоже. Он скривился, прошёл мимо и вытянулся на диване, демонстративно продолжая смотреть и заставляя Грейджер краснеть пуще прежнего. — Прекрати, — слабо выдохнула она. Раздался шорох крыльев, и в открытое окно влетел чёрный филин. Малфой мгновенно оказался на ногах, забрал конверт из лап птицы и, пробормотав ей что-то, принялся распечатывать письмо. Взгляд скользил по пергаменту, юноша хмурился и время от времени щурился, будто бы забыв о том, что в комнате находилась затаившая дыхание Грейнджер. Его глаза темнели с каждым мгновением; дойдя до середины листа, он сжал зубы так, что заходили желваки. Когда оставалось около пятой части, у него затряслись руки. — Блять! Гермиона была уверена, что его голос, прорезавший вновь установившуюся тишину и заставивший филина резко сняться с места, был далеко слышен. Гермиона была уверена, что сейчас Малфой на пределе. Он сжимал и разжимал кулаки, комкая испещрённый надписями пергамент. — Сука! Малфой развернулся, вихрем пронёсся по гостиной и в бессильной ярости впечатал кулак в книжный шкаф. Гермиона вздрогнула, вжалась в спинку кресла, испуганно глядя на парня, продолжавшего крушить стеллаж. По костяшкам правой руки струйкой стекала кровь. — Сука!!! Он замер, левой рукой упёршись в стену. Плечи под рубашкой дрожали от напряжения. Нет, не делай этого, идиотка! Не смей! Не вставай! Грейнджер поднялась на ноги, медленно, будто каждый пройденный дюйм давался ей невероятным трудом, подошла к слизеринцу и ощутила, что от него волнами исходит гнев. Мерлина ради, беги, дура! Не говори ни слова! — Малфой? .. — Ты всё равно ни черта не сделаешь, идиотка! Уходи, пока ещё можешь! И голос, так отвратительно тихо окликнула его! Она прокашлялась. — Малфой, что произо… — Съеби, — тихо прорычал он. — Просто съеби отсюда на хер. Гермиона осторожно протянула руку, почти коснулась его спины и замерла. Буквально на мгновение. А после решительно положила ладонь ему на спину. Сквозь рубашку ощущался жар чужого тела. Он среагировал сразу: обернулся, кривя губы, дёрнул её за так и оставшуюся в воздухе руку, развернул, впечатывая спиной в стену, и окровавленной рукой сжал горло. — Не. Смей. Меня. Блять. Трогать. — Он выдыхал холод, глядя в её глаза. Его трясло, потемневшие глаза метали молнии, обдавали всё таким холодом, что воздух замерзал, превращался в лёд. Девушка с хрипом вдохнула, одной рукой пытаясь разжать пальцы Малфоя. В глазах — страх. — П-пусти! Малфой, — её голос превратился в шёпот, — от-отпусти… Она оставила попытки освободиться, смотрела ему прямо в глаза, мысленно моля успокоиться. Дотянулась рукой до его груди и схватила за рубашку, притягивая ближе. Малфой ослабил хватку, подался вперёд. Ближе. Так, что она отчётливо ощущала удары его сердца и жар, исходивший от тела, грудью. Вдавил в стену настолько, что острые края камней царапали её спину даже через кофту, одной рукой продолжая держать её горло, а другой поднимая кофту и касаясь живота, скользя по талии. Он поцеловал Грейджер, зло, яростно, будто бы отдавая часть бессилия, проник в приоткрытый рот, касаясь её собственного языка. Глубже. Яростнее. Сильнее. Прикусил губу — до раны, так, что капелька крови коснулась его языка. В поцелуе — холод и соль. В нём злоба, горечь, усталость, печаль, безграничное желание мести — кому угодно. В нём возникшая, будто молния, страсть. В нём ледяное море. Слизеринец отстранился, сбивчиво дыша чуть выше макушки дрожащей Грейджер, вцепившейся пальцами в его рубашку. Они не шевелились, замерев в тишине. — Мал… Малфой, — совсем тихо сказала она спустя пару минут, вперив взгляд в его правую ключицу, — что произошло? Он скрипнул зубами, сделал несколько шумных вдохов, но не отодвинулся от гриффиндорки. — Нарцисса должна уехать из страны.