Всё закончится в 1998

Первыми замок покинули младшекурсники. Гермиона, стоя у дубовых дверей, наблюдала, как они, смеясь и радуясь поезде домой, идут к повозкам. Следом отправились второкурсники и третьекурсники. Четвёртый и пятый курс уходил значительно тише, и Грейнджер практически физически могла ощущать их напряжение. Они, повзрослевшие за пару месяцев на пару лет, понимали, что происходит, но ничего не могли поделать, когда старосты факультетов буквально приказали им уехать, ссылаясь на то, что в школе праздника не будет. Грейнджер, конечно же, знала, зачем деканы отдали им такое чёткое задание: они пытались обезопасить детей любыми способами. Шести- и семикурсники уходили ещё тише, и тишина эта была гнетущей, давящей, заставляющей нервно сглатывать и лихорадочно, будто бы в последний раз, искать в череде проходящих мимо знакомые лица. Джинни, умоляюще глядя на старосту, стояла сразу после Полумны, на прощание задумчиво улыбнувшейся Гермионе. Грейнджер отрицательно покачала головой. Уезжать из Хогвартса сейчас — самая опрометчивая идея для неё, грозящая Мерлин знает какими последствиями. Уизли это прекрасно понимала, но не прекращала попыток забрать её с собой в Нору до тех пор, пока Невилл и Симус не пообещали присматривать за Гермионой все каникулы. Когда последний когтевранец вышел из вестибюля и спешно отправился к дожидавшейся его карете, стремясь спрятаться от липкого снега, Долгопупс положил руку на плечо гриффиндорки. — Придёшь сегодня в гостиную? Грейджер встрепенулась, отрывая взгляд от спины Малфоя, исчезающего за поворотом вслед за Забини, и недоумённо посмотрела на однокурсника. — Прости, что ты сказал?.. — Придёшь в гостиную? — Он говорил тихо, но отчего-то казалось, будто бы ему очень хочется, чтобы Гермиона услышала — не выслушала - его. На секунду замявшись, он продолжил: — Тебя так давно там не было. Мы скучаем. Невилл внимательно смотрел на старосту, а она снова и снова поражалась тому, как он изменился. Вспоминая первый курс, когда Невиллу пришлось идти с ней, Гарри и Роном по тёмным коридорам, она почти была готова улыбнуться, но только почти. В следующую секунду она снова видела его с едва затянувшимся порезом на щеке, похудевшего, уставшего, а потом вновь мельком скользила взглядом по его глазам — глазам не в меру взрослым для семнадцатилетнего парня, глазам почти таким же старым, как у Гарри. Как у Малфоя. Невилл продолжал смотреть, и ей пришлось кивнуть. — Да, конечно. Загляну. — Будем ждать, — улыбнулся гриффиндорец и, ссутулившись, направился к мраморной лестнице. Воздух в гостиной Слизерина пропитался едким табачным дымом. Малфой, докуривая последнюю сигарету из пачки, упрямо смотрел на стол из тёмного дерева, стараясь не пересекаться с недовольным взглядом Блейза. Они спорили больше часа, стоя на смотровой площадке Астрономической башни. Малфой, злобно глядя на слизеринца, плевался ядом, Забини не отставал и всё больше и больше раздражался, выслушивая ругань. — Заткинь, Малфой! Ведёшь себя, будто тебе одиннадцать, вместо того, что бы слушать меня внимательно! — Он вскочил с каменного парапета, взмахнул рукой, в которой держал палочку, и с её кончика сорвалось несколько синих искорок. — Мне плевать, уязвил ли я твоё херово самолюбие, слышишь? Я не пытался оскорбить тебя или заставить почувствовать бессилие — хуево бессилие, которое преследует всех и каждого — слышишь меня, Малфой? всех, абсолютно всех — кроме тех идиотов, что слепо следуют за Лордом! — Блейз сыпал ругательствами, Блейз был зол, и Малфой видел это, ощущал его злобу, его отчаяние, его ненависть к войне. Малфой отвернулся, и скорее почувствовал, чем увидел, как Забини выдохнул, опустил голову и, наконец, убрал палочку. — Я только пытался найти ещё кого-то, кроме меня, кто сможет хоть как-то тебе помочь. А знаешь почему? Потому что я хотел и хочу, чтобы ты спас Нарциссу. Она, кажется, то единственное, что заставляет тебя жить, а не существовать. Малфой знал, что Забини прав. Знал, что ему нужен кто-то, кто поможет разобраться со всем этим дерьмом, не задавая лишних вопросов. Знал, что это в самом деле необходимо, и от этого становилось так тошно, что он готов был выблевать все внутренности, лишь бы избавить от ощущения собственной беспомощности, о которой кричал Блейз — и молчал он сам. Знал, но не понимал, с какого хрена этим кем-то, спешащим на помощь, должна быть грёбаная Грейнджер. Не понимал, когда её стало настолько слишком много в его жизни. Не понимал, только знал, что тонул, шёл ко дну, теряя последний свет, когда она в очередной раз смотрела на него своими мне-тебя-так-жаль глазами в гостиной. Он не понимал — или отказывался понимать. Башня Старост угнетала своей тишиной, душным теплом, мягким светом и приторным запахом бриза. Чиркнула зажигалка. Малфой, открыв окно, затянулся, позволяя тяжёлому дыму жечь горло, и выдохнул серебрящееся в воздухе облачко. От морозного ветра кожу начинало покалывать, а магловская сигарета, как всегда, дарила горькое успокоение, и он наслаждался — это позволяло отвлечься от слишком сильного запаха моря в комнате, от ощущения беспомощности и безвыходности. От Грейнджер, будто бы выжженной у него в мозгу раскалённым железом. Она вошла в гостиную практически бесшумно, но Малфой сразу же почувствовал её присутствие, даже не оборачиваясь. Соль оседала на мебель, впитывалась в холодный пол, ощущалась на кончике языка противным жжением. Он поморщился. — Грейнджер. Я-то понадеялся, что ты отказалась от своей грёбаной идеи помочь всем и каждому. — Отказалась. — Её тихий, едва различимый за шумом ветра голос казался оглушающим. — Но так уж вышло, что ты кому-то да дорог, раз меня попросили о помощи, не находишь? — Она хмыкнула и, он был уверен, сложила руки на груди, упрямо глядя ему в затылок. — Знаешь, это обычно называется заботой. Малфой обернулся, скрестил руки на груди, зеркально копируя позу Грейнджер. — Забини и его забота могут маршем идти на хрен отсюда. Я в этом не нуждаюсь, блять, ясно? Она рассмеялась — пусто, холодно, неискренне. Так, что по спине, вдоль позвоночника, побежали мурашки. — Не нужна, конечно, ты же чёртов Малфой. — Спокойствие её голоса раздражало, вводило из себя. — Самодовольный ублюдок с меткой на руке, долбаный кретин, который плевать на всех хотел с высокой колокольни, верно? — Грейнджер сделала два шага вперёд, оказываясь достаточно близко, чтобы легко посмотреть ему в глаза. Мне-тебя-так-жаль. - Я, в отличие от тебя, всё прекрасно помню, Малфой. Только вот Забини всё же пришёл ко мне, так что подумай об этом и расскажи, с какого перепугу и в чём мне нужно тебе помочь, ясно? — Она развернулась и села в кресло, внимательно глядя на слизеринца, так и стоящего недалеко от открытого окна. — Ну? Он устало вздохнул, сел напротив и позволил соли коснуться одежды, пробраться под кожу. Достал сигарету, закурил, с извращённым удовольствием наблюдая, как недовольно кривятся тонкие бледные губу Грейнджер. — Отец… — Он запнулся. От этого слова на языке вместо соли почувствовался металл. Грейнджер вопросительно приподняла бровь. — Люциус был умён. У него, блять, была странная, почти что необъяснимая способность предвидеть дерьмо, которое должно вот-вот с ним произойти, и он за долгие годы научился быть изворотливым. Когда я провалил задание, — он затянулся, стряхнул пепел на «Ежедневный пророк», — а Лорд не назначил никакого наказания, он насторожился. Он знал, что что-то не так, но не мог понять, что именно. — Грейнджер молчала, внимательно смотрела на него, и беспрерывно источала раздражающую каждую клеточку тела соль. — Когда Пожиратели готовились к перехвату Поттера, Лорду понадобилась другая палочка. — Малфой замолчал, сделал затяжку в последний раз и затушил окурок, тонкой струйкой выпуская терпкий дым. — Знаешь, чью палочку он потребовал, Грейнджер? — Он не собирался ждать ответа. — Люциусу пришлось отдать палочку, и он, фактически, остался безоружен. Люциус был умён. На этот раз он понял, что Малфои больше ничего не значат для Лорда и фамилия не имеет прежнего влияния, поэтому начал действовать — но слишком неосторожно. Частые вылазки в Гринготтс, снятие крупных сумм со счетов — всё было слишком, блять, очевидно, чтобы никто этого не заметил. Беллатриса заметила. И, как и полагается помешанной на Лорде, тут же донесла. Люциус был изворотлив. У него хватало навыков: он смог перевести около половины состояния на поддельные счета в разных странах, даже купил дом, о котором рассказал мне, прячась и таясь в собственном поместье. Люциус был умён. Но Лорд был умнее и понял всё достаточно быстро, чтобы пресечь все дальнейшие его попытки предпринять хоть что-нибудь. Он назвал Люциуса предателем на ближайшем собрании. — Малфой встал. Хотелось либо ещё курить, либо выпить, и он выбрал второе. Прошёл к книжному стеллажу и извлёк откуда-то бутылку огневиски. Призвал стакан и налил добрых две трети. Сделал глоток и растворился в обжигающем горло алкоголе. Всего на мгновение. — Лорд решил, что заточения будет недостаточно. Поэтому там же, прямо на собрании, в столовой грёбаного Малфой-мэнора, устроил показательную казнь. Он слышал, как Грейнджер почти со свистом втянула воздух. Слышал, стоя у стеллажа, как она встала, сделала пару несмелых шагов и замерла. — Малфой, я… — Он обернулся. Гриффиндорка несмело протянула руку к его плечу, но, наткнувшись на уничтожающий взгляд, отдёрнула её, будто бы коснувшись раскалённой добела каминной решётки, и торопливо заговорила: — Правда, мне так жаль… Он резко шагнул к ней, на ходу выпуская стакан и какой-то частью мозга улавливая, как он со звоном падает на пол, сомкнул пальцы на её горле. Заткнись, заткнись, блять, немедленно. Иначе я заставлю тебя замолчать навсегда, Грейнджер. Когда она, стараясь освободиться, сжала рукой его запястье, он утонул. Утонул в её захлёстывающей с головой жалости к нему, в собственной затмевающей всё ненависти к ней, к умершему отцу, к Нарциссе, спасти которую не представлялось возможным, и к себе. Он захлёбывался в холодной воде, в соли, камнем шёл ко дну — и свет угасал над ним. — М-малфой… — прохрипела Грейнджер, отчаянно стараясь разжать его пальцы. Малфой стремительно шагнул назад, выпуская её шею, и с отвращением глядя на оседающую на пол девушку. Он трижды глубоко вдохнул и выдохнул полной грудью, заставляя лёгкие наполняться настолько, что рёбра казались железной клеткой. Жив. Не тону. Жив. — Не смей жалеть меня, грязнокровка. — В голосе — сталь и холод. — У меня, в отличие от тебя, есть хотя бы мать. Он не видел, как и когда Грейнджер поднялась и оказалась так близко, — только почувствовал обжигающее прикосновение и резкую боль в левой щеке. — Я тебя ненавижу. — Она стояла настолько близко, что он буквально ощущал гнев, волнами исходящий от неё. Её дыхание кристалликами оседает где-то в районе его ключиц — и Малфой медленно впитывает в себя ещё больше грёбаной соли. — Слышишь? Я тебя ненавижу. В словах звучало столько ярости, что хотелось поморщиться. Но Малфой лишь хрипло рассмеялся, глядя на гриффиндорку сверху вниз. — Ненавидь. Мне абсолютно плевать. — Не плевать — и от этого хотелось презрительно кривить губы. Он отошёл к окну и уставился на медленно падающие снежинки. Тишину в гостиной нарушало только потрескивание поленьев, и на какое-то мгновение он решил, что остался один, но вдохнул ртом и ощутил соль на языке. Он обернулся. Грейнджер сидела на нижней ступеньке, касаясь рукой покрасневших следов на шее и сжимая в другой палочку, и невидяще смотрела в пляшущее пламя. — Я устал от тебя, Грейнджер. — Я тоже. — Она подняла на него взгляд. Мне-тебя-так-жаль. — Поэтому я… я тебе помогу.