Птицы запели

      Андрей поправил очки. Он почти никогда их не носил, поэтому с непривычки они ужасно мешались, все время сползали и ощущались инородным телом. Но без них разглядеть мелкие проводки было просто невозможно.       — Ты долго так сидишь?       Андрей вздрогнул и чуть не прижег палец паяльником.       — Саш, ну, не лезь под руку, — проворчал он. — Часа полтора уже, наверно. Всего два осталось, подожди.       Алексин соизволил отойти в сторону, чтобы не загораживать свет. Андрей в очередной раз вставил джек в развороченное гнездо, включил усилитель и провел по струнам. Ничего не изменилось, усилитель издавал только равномерный гул. Андрей его выключил и взялся за последний провод.       — Последняя надежда?       — Последнее отчаянье. По идее, проблема должна быть в земляном проводе, его я перепаял первым, но ничего не изменилось. Так что вот это — просто страдание ерундой.       — Ты эту гитару уже пять лет разбираешь и собираешь. Может, новую пора купить?       — Да пора. — Андрей оставил выключенный паяльник остывать, снял очки и устало потер переносицу.       — Тебе так нравится с ней возиться?       — Ага. И канифоль нюхать. Она прикольно пахнет.       — Дебил.       — Эй, это моя реплика.       — Да твоя, твоя. Пошли уже, мастер-ломастер. Я к тебе пришел не для того, чтобы твою канифоль нюхать.       Андрей еще раз потер уставшие в очках глаза, предвкушая очередную порцию ветра в лицо, и потянулся за кошельком. Они с Алексиным собирались закупиться вредной едой и провести выходные, как говорил Андрей, «морально разлагаясь», а именно: за шутерами и фильмами. Всю малину им испортил Сашка Лебедев вместе со своими котами и непредвиденными обстоятельствами.       Дома у Сашки Лебедева жило два кота: Снежок и Иосиф. Марина называла их соответственно Кот и Некот. Андрей понятия не имел, почему, но был уверен, что у Марины была стройная логическая цепочка, приведшая ее к такому решению. Марина таскала кроны на дне рюкзака. Такого махрового ботана надо было поискать, так что в наличии причин и предпосылок Андрей не сомневался. Лебедев даже не задумывался об этих причинах. Ему просто не нравилось, что его котам, самым благородным тварям на планете, придумали такие безликие унизительные прозвища.       Андрей считал, что Снежок тупой. Сашка уверял: Снежок мудрейшее существо. У него напрочь были отбиты любые кошачьи инстинкты, но его ступор перед миской еды или невозможность приучить его к туалету компенсировала безграничная доброта. Обычно Снежок хвостом ходил за мамой Сашки. В ее отсутствие он ни на шаг не отходил от постели Лебедева. Иногда бегал за Мариной — только когда его пост рядом с хозяином занимал Андрей.       — Он не хочет, чтобы кто-то оставался один, — объяснял Лебедев.       Андрея же Снежок глубоко уважал. Даже уступал ему кресло.       Иосиф вполне мог бы удостоиться прозвища Ничто или даже Пустота. Каждый, кто когда-либо встречал его, уверялся: Иосиф — буддист. Причем буддист в вечной медитации. Его можно было таскать за задние лапы и дергать за хвост, садиться на него и скидывать на пол — Иосиф «Некот» при этом и не пошевелился бы. Андрей иногда думал, а не подохло ли животное. Только мерно вздымающиеся бока свидетельствовали о том, что тело пребывающей в астрале души все еще существует в нашем измерении.       Целых две недели в квартире Лебедевых должно было проживать трое: Сашка и два кота. Но случилось страшное: Сашка заболел гриппом. Несложно догадаться, кто узнал об этом одним из первых.       — Конечно, теть Люд. Я сегодня вечером к нему заскочу. Да-да, сразу после тренировки. Ну что вы, мне не сложно. Заночевать? Нет, если вы просите, то конечно... ладно, хорошо. Пожалуйста. До свидания.       Андрей сунул телефон в карман и задумчиво прикусил губу.       — Чего там? — с подозрением спросил Алексин.       — Лебедев остался дома один и заболел. Мне надо за ним присмотреть.       — Твою-то мать, ты тут вообще не при чем! Неужели больше некому? Бабушки там, дедушки, тети всякие, добрые соседки, недобрые соседки...       — Вот именно, что некому. Отец в командировке, мать уже пару лет работает в другом городе, единственная живая бабушка сама нуждается в помощи.       Уставившись в пол, Андрей говорил и говорил, методично обкусывая кожицу с нижней губы. В последнее время он ужасно уставал, и Лебедев со своим гриппом вовсе не способствовал облегчению его состояния. Однако альтернативы у Андрея не было, жертвовать было нечем, поэтому он решил отнестись к происходящему философски и не сетовать на то, на что повлиять не способен. А вот Алексин был совершенно не согласен с его позицией.       — Ну и что с того? Ты, блин, вообще этой семье никто. Он тебе даже не брат, так, чувак левый.       — Он мне как брат.       — Бли-и-ин.       Видя, что не может ничего изменить, а Андрей смирился, Алексин раздраженно откинул голову назад, издав приглушенный полурык, полукряхтение. Ему понадобилось еще несколько секунд, чтобы присоединиться к рядам смирившихся.       — Значит, вечер икс-бокса отменяется, да? — обреченно вздохнул он.       — Прости, чувак.       — Хрен с тобой, Корейца позову.       Приходили к компромиссу друзья уже на выходе из супермаркета. Переложив пакет в левую руку, Андрей привычно вцепился правой в плечо Алексина, отчаянно щурясь и матеря на все лады ветер, дорогу и, главное, проклятый конъюнктивит. Такой способ передвижения по открытым участкам города был привычен для Андрея и Алексина. Второй даже лично придумал, каким образом лучше направлять практически слепнущего приятеля, чтобы это не выглядело чересчур по-гейски.

***

      — Что, простите?       — Я говорю, расстройство прогрессирует.       Пол беспомощно уставился на врача. Человек в идеально выглаженном белом халате без единого пятнышка, с отражающим блики лампы стетоскопом на шее (Боже, зачем психиатру стетоскоп?), в кристально прозрачных очках без оправы, с холеными аккуратно сложенными на коленях ладонями. Полу казалось просто смешным, что вот этот вот человек может знать, что происходит с его Нарциссой, вечно растрепанной и с забившейся под ногти землей. Они же люди из разных миров. Что он может знать о мире, в котором живет Нарцисса, если сам Пол, куда менее на нее непохожий, не знает вообще ничего? Как он может ставить ей диагноз, прописывать комплексы лечения и делать неутешительные прогнозы?       — Но ведь все же хорошо. То есть, бывало гораздо хуже. Она общается со мной и с другими людьми, у нее появились друзья, они вместе гуляют, в кино ходят, в гости друг к другу, она учиться неплохо стала...       — Пол, — перебил человек из другого мира, — эта ремиссия самая сильная и длительная из всех, что были у Нарциссы. Вспомните, что бывало после прошлых ремиссий. — По тому, как резко побледнело и вытянулось лицо Пола, каким жалким сделался его взгляд, можно было определенно сказать: он помнил. Человек в белом халате удовлетворенно кивнул. — Чем глаже проходит ремиссия, тем жестче случающийся рецидив. На этот раз она может не выбраться из него совсем. А в том, что ее нужно будет помещать в клинику, я уверен на сто процентов.       — Нет, — отрезал Пол. — Никакой клиники.       — Пол, вы же сами врач, и должны понимать, что дома ей невозможно будет оказать всю нужную помощь.       Естественно, черт возьми, Пол прекрасно это понимал. А еще он понимал, что если отправит Нарциссу в больницу, это будет значить их поражение перед болезнью, и для самой Нарциссы окажется билетом в один конец. Домой она будет возвращаться только в «хорошие дни», как на каникулы. О школе, разумеется, придется забыть. Как и о высшем образовании. И о карьере. И о создании семьи. Если Нарциссе повезет, Пол сумет устроить ее в приличную клинику, где к ней не станут относиться халатно. Если еще больше повезет — Пол содрогнулся при этой мысли — она умрет рано.       — А мне что делать? — с нажимом произнес, наконец, Пол. Они все исчезали. Одна за другой. И он не мог их удержать, как ни старался. У него не выходило их спасти. Всегда находилось что-то сильнее.       — А вам я посоветовал бы обратиться к психологу.       Пол сжал кулаки. Психологи не решают проблемы — вот, что он думал. Психологи убеждают людей в отсутствии проблем. И тратить деньги просто на то, чтобы поговорить с кем-то, когда они нужны для Нарциссы, он не собирался.       — Что ж, спасибо. Всего доброго.       — До встречи, Пол.       И это «до встречи» застучало в его мозгу вместе с пульсом, видимо, прочно там обосновавшись.       — Хочешь покраситься? — Он ласково погладил Нарциссу по голове, легко распутывая мягкие пшеничные волосы.       — Хочу. — Ее глаза загорелись. У Пола сердце ухнуло вниз, а «до встречи» в голове забилось с новой силой.

***

      «Интересно, во сколько закрываются аптеки?» — думал Андрей, повиснув на поручне в троллейбусе, и надеялся, что все-таки позже книжных магазинов. Было уже темно, свободных сидячих мест не осталось, а плотность людей на квадратный метр никак не спасала от вечернего холода. В наушниках играло что-то меланхоличное и про осень, и настроение у Андрея было под стать. Меланхолия на него накатила чернющая, беспросветная и беспричинная. Он не был расстроен из-за отменившегося игрового марафона или собственной несвоевременной выжатости. Просто «the season of the fall begins».       Аптека возле Сашкиного дома работала (табличку «24» Андрей заметил только на выходе). Не зная, что в аптечке Лебедевых в наличии, а что нет, Андрей просто набрал всего, чем лечился от простуды сам.       — Эй, почему дверь открыта?       — Тебя жду, — раздался голос Лемми Килмистера почему-то из Сашкиной комнаты.       Первое, что Андрей сделал, — поставил чайник. После этого он уже добрался до Сашки, который полумертвым лежал в постели. На одеяле его уютным клубком свернулся Снежок. Снежок, по своему обыкновению, утробно мурлыкал, заставляя вибрировать, кажется, всю комнату.       — У тебя не ларингит ли? — Андрей внимательно вгляделся в лицо Лебедева. Выглядело оно не очень: бледное, с ярко выделяющимся покрасневшим носом и запавшими опухшими глазами. Андрей был уверен, что даже он так хреново не выглядит, когда болеет.       — Не знаю, — снова сказал Сашка голосом Лемми Килмистера.       — Ладно, молчи лучше. Встань, повернись к люстре, открой рот.       Сашка, страдальчески постанывая, привстал на локтях и повернулся к свету, тут же мучительно зажмурившись, как таящий под солнцем вампир. Андрей, не особо церемонясь, сунул ему в открытый рот черенок ложки, прижав язык.       — Горло красное, но гноя нет, что уже радует. Кашляешь? Покашляй.       Освобожденный от черенка ложки, Сашка послушно пролаял пару раз. Андрей молча ушел на кухню. Через некоторое время он всучил больному кружку самого отвратительного, зато самого действенного народного средства на свете: молока с топленым маслом. Сашка всячески капризничал, морщась и отплевываясь, но пил. Это был показательный момент в его лечении: он оказался неплохим пациентом, хоть и любил поныть и, как это назвал Андрей, «делать драму», все же в конечном итоге исправно принимал лекарства, полоскал горло, закапывал нос и пил то самое молоко с топленым маслом.       В эту ночь Андрей почти не спал, постоянно меряя Лебедеву температуру, пока она не достигла отметки 39. Тогда Андрей разбудил Сашку, дал ему жаропонижающее, дождался, когда температура начнет спадать, и, наконец, спокойно уснул сам.       — Веселые были выходные, да?       — Перестань, все в порядке.       Голос у Сашки уже не был похож на голос солиста Motorhead, зато теперь звучал виновато. Андрей на него, естественно, ни капли не злился. В конце концов, так сложились обстоятельства, и Андрей не мог им противиться. Он даже был немного рад тому, что провел эти два дня не за пустым прожиганием времени, а за активным залечиванием Лебедева: это приносило ему ощущение собственной значимости. Тем более, это залечивание оказалось эффективным.       — Слушай, у меня завтра волейбол, но я приду вечером. А после школы к тебе зайдет Марина.       — Что!? — воскликнул Лебедев почти по-прежнему звонко, резко вскинувшись на постели.       — Я не хочу оставлять тебя одного надолго, — терпеливо стал втолковывать Андрей, — но сам смогу прийти только поздно вечером.       — Ничего страшного, переживу как-нибудь.       — На всякий случай, Саш. Пожалуйста. Мне так будет спокойнее.       Лебедев посмотрел на Андрея блестящими глазами, как бы вопрошая: «За что?», и опустился назад на кровать, признавая тем самым свое поражение. Андрей удовлетворенно кивнул и более осторожно, чем обычно, потрепал его по голове. Под этим прикосновением Лебедев соизволил сменить гнев на милость.       Вечером Андрей прямо с тренировки отправился к Сашке. Встретившая его на пороге Марина тут же отчиталась о состоянии больного, о том, что он ел и что принимал. Разговор закончился на кухне, где она поставила на стол перед Андреем тарелку горячего грибного супа. Атмосфера сразу стала какой-то домашней, уютной, даже семейной. Андрею очень живо представилось, что он вернулся с работы домой, к заботливой любящей жене и заболевшему, но уже идущему на поправку сыну. Как ни странно, ощущения от этого были скорее напрягающими, чем приятными. За чаем это чувство чего-то неправильного только усугубилось.       — Нет, ну ты только подумай, — приглушенно, зато со смаком завозмущалась Марина. — Вот так оставлять сына одного. Зачем рожать было, спрашивается? Это безответственность и халатность. Ребенок — это не доказательство чувств, не способ заключить, сохранить или укрепить брак и не галочка в плане на жизнь, просто чтобы было. Это человек. А человека любить надо. Иначе он злой будет. А меленького человека надо еще и формировать, иначе это сделает окружающая среда, и тогда уже никакая любовь тут не поможет.       Андрей скрестил руки на груди и нахмурился. В чем-то Марина, конечно, была права. В остальном ее слова казались Андрею пустой экспрессией, надиктованной сумасшедшим женским инстинктом любить и залюбливать.       — Слушай, Марин, нельзя же так сходу осуждать взрослого человека, не разобравшись в ситуации. У тебя нет никакого права говорить, что теть Люда не любит Сашку, потому что это совершенно не так. Она бы и хотела посекундно хлопотать над ним, находясь в радиусе метра, но тогда она не сможет дать ему то, что дает сейчас, из другого города, куда более материальное и существенное, чем постоянные «вернись домой до десяти» и «Сашенька, будешь супчик?» Она работает как проклятая, не потому что она такая вся бизнес-вумен, а потому что хочет обеспечить Сашке хорошее образование. У нее есть такая возможность, она ей пользуется. Именно потому что любит его. Хрен бы он учился в такой школе, если бы не теть Люда, на самом деле. Кроме того, он же не на произвол судьбы брошен, он с отцом. И растет самостоятельным, хозяйственным парнем, потому что некому ему сопли утирать. Своей головой думает. Это, между прочим, очень полезное и редкое умение, недоступное детям, которых активно «любят и формируют» родители.       Марина, разумеется, не поняла его или не захотела понять. Глядя на то, как Андрей пристраивает пустую кружку на вершину одной из растущих в раковине башенок таких же кружек, она встала и слишком резко бросила:       — Ну и срач здесь. Сразу видно: нет женщины.       И ушла из кухни. Так они с Андреем впервые поссорились. Он решил не бросаться в свежеподожженный огонь и остался на месте, добросовестно перемывать кружечную крепость.       Несмотря на то, что Марина была как бы в гостях, она с завидным остервенением давно не возвращавшейся домой хозяйки взялась за уборку. Тут же, только успев выйти из кухни. Видимо, ее реплика про срач была брошена не из чистой злости. Марина вообще была не из тех, кто впустую бросается словами. Причем затеянная ей уборка была не какая-то там, а генеральная. Из всех шкафов и полок стали вываливаться вещи вперемешку с пылью, остатки которой тут же ликвидировались мокрой тряпкой, а Сашке постоянно приходилось отвечать на вопрос: «А это нужно?», и, сколько бы «да» он ни говорил в ответ, к ночи у порога собралось четыре здоровенных мешка с мусором. До этого более-менее чистый пол покрыл тонкий слой мусора мелкого, собирать руками который не было смысла. Марина прошлась по нему веником и пылесосом и пообещала, что завтра вымоет. Это означало, что она планировала вернуться.       — Какого черта твоя сучка делает с моим домом!? — рыкнул злой, как черт, Лебедев, стоило Андрею вернуться после проводов Марины домой.       — Эй, еще раз назовешь ее так — я тебе нос сломаю, — предупредил помрачневший Андрей. На самом деле, будь на месте Сашки кто-то другой, Андрей бы не предупреждал и врезал сразу: за честь своей дамы он мало чем не поступился бы. — Я тоже не люблю такое отношение к частной собственности. Но, скажи, ты бы стал когда-нибудь убираться на нижних полках книжного шкафа? Вот и я бы не стал. А влажная уборка — это, между прочим, очень важно. Пыль, клещи, аллергии, все такое.       Все еще недовольный, но не имеющий аргументов против Сашка снова принял лежачее положение, обиженно насупившись и периодически шмыгая носом. Андрей смотрел на него и думал, какой он, в сущности, еще ребенок. И ему совсем не хотелось оставлять этого ребенка одного на ночь. Ребенок тоже не хотел, чтобы Андрей уходил, но виду не подавал.       — Ничего страшного, — прогундосил он на Андреевы сожаления. — Мне уже лучше. И ты все равно потом вернешься.       Андрей потрепал Лебедева по разлохматившимся кудряшкам, забрал у него кружку из-под топленого молока с маслом и медом, чтобы отнести ее в раковину, закладывать фундамент новым башенкам, и ушел домой.       На следующий день Лебедев встал с кровати и наотрез отказался туда возвращаться. Андрей и сам подумал, что слишком долго продержал его в лежачем положении: выглядел Лебедев вполне здоровым, только до сих пор периодически шмыгал носом.       — Значит, будешь помогать, — сказала Марина, Андрей закатил глаза, а Сашка с вызовом заявил:       — Значит, буду.       И они втроем накинулись на квартиру Лебедевых. Ящики, комоды, шкафы, тумбочки — все было выпотрошено, а внутренности были подвергнуты тщательному анализу на пригодность. Пыль вытиралась там, где ее вытирали каждую неделю по пятницам и там, где не вытирали никогда. Андрей лазил со стремянкой на шкафы и антресоли, сметая оттуда пыльных кроликов и вытаскивая ящики с просроченными медикаментами. Мебель двигалась, холодильник размораживался, стиральная машинка не прекращала стирать ни на минуту. Развешивая мокрую одежду на балконе, через который теперь тянулись ряды и ряды предназначенных для этого веревок, Андрей чувствовал гармонию в себе и единение с Мариной и Сашкой. Теперь они были просто Марина и Сашка, без каких-либо родственных к нему отношений, и это было прекрасно и правильно. Это было весело, даже Сашке, кажется, понравилось.       — Дышать легче стало, — признался он, когда с уборкой было покончено. А на следующий день пошел в школу.

***

      В последний день своей работы сиделкой Лебедева Андрей вышел из подъезда, прищурившись в темноте, и с удивлением понял, что на ступеньках перед подъездной площадкой сидит Алексин, улыбается во все свои белоснежные и в приветствии машет рукой. Андрей снял куртку и постелил ее на ступеньку.       — Переползай давай, яйца отморозишь.       — Да мне не холодно, — отмахнулся Алексин, но все же перебрался на импровизированную подстилку, на другом краю которой уже сидел Андрей. — Сколько времени?       — Полдесятого, еще не поздно.       — Да, нормально. — Алексин кивнул, как будто сам себе. А Андрей гадал, что такого могло случиться, что Алексин так спонтанно пришел к нему. Каким бы импульсивным человеком Александр ни казался, он таковым никогда не являлся на самом деле, и все его поступки, даже самые неожиданные, имели под собой четкую основу, причины, цели. Так что сейчас Андрей задавался единственным вопросом: зачем он нужен Алексину сейчас?       — Как же медленно ползет время! Только ноябрь, а я уже задолбался. — Алексин забавно фыркнул и резко откинул голову назад, показывая, насколько он задолбался. — Зато лето пролетело, как фанера над Парижем. Скажешь, нет?       Андрей пожал плечами.       — Я не ждал этого лета, — сказал он. — Закончилось, и на том спасибо.       — Как это так — не ждал лета? — Алексин скосил на него глаза в недоумении.       — Ты понимаешь, что этот ноябрь — последний наш ноябрь здесь, вместе? Что это все, конец, мы на финишной прямой?       — Эм... ну и что?       — «Ну и что?» — Андрей невесело усмехнулся. — А я не знаю. Просто мне здесь нравится. Так — нравится. Абсолютно все, начиная зеленым забором и заканчивая людьми. Я привык каждый год возвращаться. А в этом году вернулся в последний раз.       — Дюх. — Алексин пихнул его в плечо, притихнув и посерьезнев. Ему не шло. — Ты не прав. Было, конечно, здорово, но этот зеленый забор изжил себя. Просто представь, что мы все берем, и возвращаемся в двенадцатый класс. Смешно же. Мы распадаемся: время пришло.       — Да-да, ты, как всегда, в точку. Самое противное, что я почти физически ощущаю, как мы распадаемся. И как будто что-то умирает.       — Слушай, чувак, ну ты же сам всегда говоришь, что из всего уходящего надо уносить с собой лучшее, а об остальном не вспоминать. Ну, или как-то так, у тебя оно складней звучало. На этот раз-то в чем проблема?       — Я тогда отношения имел в виду, — все так же не глядя на собеседника, проворчал Андрей. — А про выносить — хорошую музыку и коронные словечки. Тут совсем другое. Я бы вынес все, кроме суки-химички и линеек. А это сложнее. Особенно с людьми.       Алексин едва не подавился воздухом от праведного возмущения, с трудом сохраняя более-менее спокойное состояние, потому как устраивать сейчас сцены казалось ему неуместным.       — С людьми? Чувак, ты головой не ударился? У тебя Марина остается, Зоя остается, этот мелкий твой хвост, Лебедев, тоже остается. Я у тебя остаюсь! Я! Чего тебе еще для счастья надо, скотина ты бездушная и неблагодарная!?       После его бурной речи несколько мгновений внезапную, а оттого оглушительную тишину нарушали только звуки автострады. А потом Андрей засмеялся. Редкие и горькие смешки перешли в громкий хохот, в котором отчаянье так же плавно сменилось облегчением, когда Андрей наконец соизволил посмотреть Алексину в глаза.       — Действительно, — сказал он, — чего мне еще надо? Просто остальные — они никогда не были «моими» людьми, но мне всегда было с ними хорошо. Вот эта возможность быть с теми, с кем ты никогда бы не оказался, не сложись обстоятельства, и больше не окажешься, когда эти обстоятельства исчезнут — вот ее я не хочу отпускать. Но, черт возьми, гори оно все огнем, если у меня и дальше будешь ты!       — Чувак, — недобро ухмыльнулся Алексин, сощурив глаза и став похожим на что-то задумавшего лиса, — это так по-пидорски прозвучало, что иди-ка ты нахер со своим «у меня будешь ты»!       «Вот оно что. Он пришел не потому что я нужен ему. Он пришел, потому что он нужен мне». Андрей улегся спиной на бетон. Ему так легко не дышалось с тех пор, как он выкурил последнюю сигарету.