Птицы запели

      Закрыть глаза. Перестать видеть, перестать ощущать связь с миром. Это как быть под кайфом, только потом не чувствуешь себя разбитым корытом бабки Зои, жалеющей о том, что посягнула на твои прелести и теперь вынуждена вытаскивать эти самые прелести из пекла каждый раз, как, собственно, припекает. Конечно, нет той остроты ощущений, божественной легкости и крышесносного чувства счастья. Зато присутствует безмятежность и что-то немного щемящее в сердце. Вот так, еще раз. Ни в коем случае не разлеплять дрожащие веки, лучше наоборот, зажмуриться как можно крепче, до цветных кругов на сетчатке, только бы не пропускать свет извне, только бы не выпасть из этого теплого кокона бензиновых разводов на матовом фоне чернеющей пустоты. Подставлять плечо под медленные затяжные поцелуи. Знать, что сухие губы следуют траектории, состоящей из четырех родинок на медленно стынущей коже. Запрокидывать голову и гнуть, гнуть шею, пока та не хрустнет позвонками, пока натянувшиеся мышцы не начнут затекать. Позволять теплому рту смыкаться у основания шеи и на самой шее, наслаждаться до одури волнами мурашек, провоцируемых мягкими укусами. Прижиматься ближе к пока еще разгоряченному телу, вплотную, до боли, перегибаясь через чужое плечо и тянясь затылком к чужим лопаткам. Отчаянно желать исчезнуть в чужом теле и влиться в чужую душу. Молиться богу, в которого не веришь, чтобы эти минуты длились хоть капельку дольше. Дышать. Глубоко и громко втягивать воздух вместе с кисловато-тяжелым запахом секса. Испытывать дикое разочарование из-за того, что эти твердые руки так слабо давят на твою грудную клетку, бережно обнимая, заключая в подобие раскаленных прутьев, как трепетную бабочку. Но у тебя нет ни крыльев, ни чешуек на них, которые могут осыпаться от лишнего касания. Тебе жизненно необходимы тиски, а не забор. Поэтому нужно продолжать выгибаться и виться эластичными бинтами, лишь бы увеличить площадь соприкосновения ваших тел, лишь бы притереться чуть ближе.       — Хей, свет очей моих, я так в школу опоздаю.       — Не-ет, тебе не надо в школу.       — Звучит чертовски заманчиво.       Зоя решила, что еще минут десять у нее есть, и вернулась в кровать, к разгоряченной Алисе. Желание идти на учебу с отметки ноль перескочило на отрицательное значение.       — Я люблю тебя, — зашептала Алиса, — ты — единственное, что держит меня в этом мире.       — Знаю. Поэтому стараюсь держать тебя крепко.       Зоя наконец стиснула Алису до хруста, чем заставила ее счастливо улыбнуться. Этими объятиями Зоя запустила цепную реакцию, потому что улыбка девушки вызвала непрошенные воспоминания. О том, какая Алиса была когда-то — совсем не так давно, на самом деле. В конце ноября они собрались вместе для работы над совместным проектом по географии. Тот день Зоя запомнила как переломный, когда из мстительной суки Алиса превратилась в слегка чокнутое, но в целом милое создание. Начало хороших дней. Квартира насквозь пропахла глубоким ароматом духов Алисы, которые так понравились Зое еще при первой встрече. Кухня была просторная, светлая, небо за широким окном было чистое. Вид тонкой спины хозяйки, двигающихся под тканью одежды плечевых суставов вызывал самые теплые чувства. Зоя воображала, что это вовсе не та Алиса, которую она имеет несчастье знать, а другая девушка, хоть вполовину такая же красивая, зато добрая и милая, а главное — ее. Что при желании она может встать со стула и прижаться к ней со спины, убрать волосы вперед и запечатлеть на освобожденной шее короткий сухой поцелуй, обнять за талию и может, даже заползти руками под водолазку, чтобы ощутить под ладонями чужой горячий живот.       У Зои почти потекла слюна от представившейся картины, так что Алиса разбила ее мечты в самый подходящий момент. При виде ее напряженного лица Зое стало даже немного стыдно. Алиса поставила перед ней кружку и села напротив, не поднимая глаз и не переставая задумчиво жевать нижнюю губу. Спустя минуту-другую молчания Зоя как бы между прочим заметила:       — Ты вот-вот до крови себя прогрызешь.       Алиса дернула плечом, отмахиваясь. Зоя протянула руку и повела большим пальцем по припухшей губе, мягко высвобождая ее из захвата зуб. Щеки Алисы слегка покраснели, и она наконец соизволила посмотреть на одноклассницу. Смотрела она как-то совсем несчастно и умоляюще, как если бы просила пощады. Спустя самые долгие за всю историю человечества секунды они уже целовались, перегнувшись через стол.       Зоя провела ладонями по грудной клетке теперешней Алисы, пересчитывая ребра. Та всегда была утонченная и слишком худая, но не до нездорового. Она словно выцвела, поблекла: пшеничные волосы стали неприметного мышиного оттенка, уголки побледневших губ опустились, все реже растягиваясь в улыбке; скулы заострились, прежде молочно-белая кожа напоминала пергамент, льдистые серые глаза потеряли прозрачный звон радужки: взгляд опустел. В сердце у Зои защемило.       — Я тебя умоляю, поешь как следует, от тебя скоро ничего не останется!       — Кажется, тебе пора в школу.       Отпихнув посмеивающуюся Алису, Зоя стала искать одежду, на ходу продолжая переговоры:       — Ты глянь на меня: я рядом с тобой на хомяка похожа. Тебе со мной скоро будет стыдно появляться на улице.       — Ну ла-адно, только ради тебя.       — Ты просто солнышко!       Зоя чмокнула свою болезную куда-то под острую скулу и поспешила в коридор, не разбирая, чью блузку она надевает: лимит в десять минут она превысила и теперь опаздывала.

***

      Марина умиленно улыбнулась, притаившись на безопасном расстоянии. Она обожала наблюдать эту химию между Андреем и Сашкой Лебедевым: ей нравилось, что ее парень так ладил с младшеклассниками. Пусть даже с одним конкретным младшеклассником. Она не могла отделаться от навязчивой мысли, что Андрей когда-нибудь станет прекрасным отцом. Да и не пыталась от нее отделаться, по правде говоря. А быть свидетельницей подобной картины Марине удавалось только оставаясь незамеченной, так как Сашка в ее присутствии мгновенно ощетинивался. Но девочка не обижалась — напротив, она считала эти проявления ревности чертовски милыми (она-то, в отличие от Алексина, быстро распознала причину Сашкиной внезапной вспышки нелюбви к ней).       Лебедев уже довольно долго неотрывно смотрел на Андрея своими огромными, круглыми ясными глазами, а тот упорно делал вид, что не замечает чужого взгляда.       — Ты во мне скоро дырку прожжешь, — наконец буркнул он, тем не менее ласково улыбнувшись, и снял наушники. — Ну, чего у тебя случилось?       — Нарцисса, — красноречиво выдохнул Сашка. Андрей картинно закрыл лицо руками, глухо запричитав в ладони:       — Ох-ты-ж-господи-боже-мой-твою-налево, только не это, умоляю, честное слово, чтоб меня...       — Мы вроде бы вместе, но она не выглядит довольной...       — А-а-а, не-е-ет, мои уши, мои бедные кривые уши!..       — ...да и несчастной тоже. Ей как будто вообще все равно, есть я или нет.       — Аргхрграрх!       — Ну, я типа все.       Андрей резко замолчал, сначала покосившись на Сашку сквозь пальцы, а затем полностью убрав ладони от лица.       — Слушай, прекращай из пустого места делать драму. Эванс наглухо отбитая, это я тебе не раз говорил, и еще не раз скажу. Зная вторую такую отбитую, — кстати, ее родственницу, — уверяю тебя: у них свои способы выражать привязанность. Со временем ты научишься их замечать. Ну, я типа все.       Сашка просиял.       — Спасибо.       Дождавшись, когда Лебедев скроется за горизонтом, Марина покинула свое укрытие за рядом шкафчиков и примостилась на лавку, рядом с Андреем.       — Мне никогда не стать семейным психологом, — мрачно заявил тот. — Ну не умею я разбираться в людях и отношениях, ну что мне теперь, об стену расшибиться?       — На этот раз ты чудом попал в точку, так что можешь выдохнуть. — Марина прильнула к его острому плечу, прикрывая глаза. Андрей тут же с задумчиво-меланхоличным видом запустил руку в ее волосы. Прическа у Марины была как у каноничной Гермионы Грейнджер, то есть вьющаяся и непокорная расческе копна, разве что цвета светло-русого, а не каштанового. Но на ощупь приятная, прохладно-шелковая. — Давай, можешь поныть мне, Алексин все равно еще не скоро придет.       Андрей усмехнулся, медленно вдохнул и выдохнул.       — Сашка сложный. Нет, не так. С ним сложно. Сейчас объясню все толком. — Он потер переносицу свободной рукой. — С ним нужно быть предельно нейтральным и уравновешенным, иначе всю энергетику он возвратит в пятикратном объеме. Он как громоотвод. Стоит случайно хоть обозначить недовольство, он реагирует, как будто мир сейчас рухнет, причем по его вине. Стоит улыбнуться ему, похвалить, там, не знаю, просто сказать что-нибудь приятное, он распускается аки маков цвет. Поэтому надо быть внимательным к своим словам и действиям. Сделал замечание — тут же говори что-то хорошее. Приспичило поворчать — будь добр после этого привести убедительные доводы в пользу того, что своей жизнью ты более чем доволен. Нахмурился — господи боже мой, это катастрофа, срочно тяни лыбу, пока не поздно! В общем, за то время, которое мы общаемся, по уровню духовной уравновешенности я догнал и перегнал буддистских монахов.       Он в который раз невесело хмыкнул — как делал всегда, когда говорил что-то серьезное, чтобы меньше грузить собеседника, — и бросил быстрый взгляд на часы.       — А говоришь, не разбираешься в людях. Знаешь, ты довольно хорошо чувствуешь Лебедева, это со стороны видно.       — Нет, это другое. Сашка, он... свой. Своих людей я понимаю. Но социальные отношения — не-а. Даже между своими.       — Эй.       — Что?       — А я своя?       — В доску.       Андрей коротко поцеловал Марину в губы и ему стало легче дышать. Все-таки из нее семейный психолог выходил гораздо лучше, чем из него.       Идиллию их быстро разрушили.       — Ну-ка съебите отсюда.       — Ага, слишком много места занимаете.       — И смотреть на вас противно.       — От одного взгляда жопа может слипнуться.       — Сладкая, сука, парочка.       Марина нехотя отлепилась от Андреева плеча, пододвигаясь. На освободившееся место втиснулись Алексин, Зоя и Олеся.       — Привет.       — Здорово.       Под тяжелым взглядом Олеси Зоя с Мариной приветственно обнялись. Андрей глухо хмыкнул.       — У тебя новая татуха?       — Нет, конечно. Это у Алисы новый закидон. ВЭПВКСНВ: В Этом Пространственно-Временном Континууме Справедливость Не восторжествует. Или вот еще, — Зоя откинула голову, обнажая шею, — ССВУП: Секрет Счастья В Усеченных Пирамидах. ЮНМП: Юная Нимфа Менструального Периода. Я еще обошлась малой кровью, Пол сейчас вообще почти весь исписанный.       — Вот бешеная сука.       — Эй, полегче.       Алексин только плечами пожал.        — А у меня Лебедев тоже татуху хочет.       — Боже, как мило, ты говоришь о нем, как о собственном ребенке.       — Пусть сначала подрастет и сто раз подумает.       — Ну вот и я о том же. А он уперся. Просил спросить у тебя, где тебе набивали, ты ж тоже несовершеннолетняя.       — Мне делали с родительского разрешения и при маме, так что звиняй, нелегальных салонов не знаю. А чего он сам не спросил?       — Боится тебя.       Андрей весело улыбнулся, наблюдая, как брови Зои медленно поднимаются вверх.       — Кстати, кто на «Астрал» идет в пятницу?       — Я пролетаю.       — У меня треня.       — Это что, нас трое остается? Я тогда тоже не пойду.       Олеся с плохо скрываемым ужасом посмотрела на Марину. Идти домой в пятницу она не собиралась, но проводить вечер наедине с Мариной... Ничего против Котовой Олеся не имела, ее пугала скорее ее болтливость. Она примерно прикинула, сколько бессмысленной и беспощадной информации вольется сегодня в ее уши, сравнила перспективы сидения в одиночестве в становившемся в такие моменты огромным доме и похода на ужастик с Мариной и скрепя сердце приняла решение.       — Пойдем вдвоем?       — Пойдем.       Алексин недоуменно скривился:       — Смысл идти на ужастик не толпой?       — Вот поэтому ты и не идешь. А нам норм.       Алексин развел руками с выражением лица «мне этого не понять», предпочитая закончить разговор на этой немой ноте.       — Ладно, пойдемте в класс, скоро звонок уже.

***

      Вечер пятницы начался лучше, чем Олеся могла надеяться. Марина, как оказалось, умела не только выедать мозги, но и быть хорошей компанией. Смотреть кино с ней оказалось весело и нестрашно, так что, выходя из МОЛа, Олеся призналась себе: она поступила правильно, предпочтя одиноким посиделкам дома «Астрал» и Марину. — Вы не могли бы соблюдать дистанцию, пожалуйста, — процедила Котова. Они ехали в троллейбусе, и к ней со спины неприлично долго и неприлично близко для не особо высокой плотности пассажиров прижимался лопоухий паренек. Он некрасиво улыбнулся и быстро сменил позицию, притеревшись теперь к Олесе. Та терпеть не стала, резко развернувшись:       — Пиздуй отсюда, мамбет ебаный.       «Мамбет ебаный» даже немного испугался, мгновенно отлетев на другой конец троллейбуса.       — Совсем уже.       — Ну, блин.       Девушки какое-то время помолчали, переваривая неприятное происшествие.       — Все-таки Элис — классная баба.       — Ага. Назову дочь в ее честь. Или кошку.       Когда они высадились на остановке, где планировали пересесть каждая на свой автобус, Олеся, внезапно посещенная дурным предчувствием, опустила глаза на сумку. Она была разрезана.       — Черт, нет, сука, нет! — Олеся в слепой надежде обшарила испорченный аксессуар от Furla, но кошелька не нашла. Марина обнаружила такую же проблему со своим верным рюкзаком. — Вот же пидоры гнойные!       — Что делать-то теперь? Зонт есть?       — Нет!       — Деньги на такси? На автобус? Хоть что-нибудь?       — Нет ни денег, ни телефона, ни зонта, ни справедливости!       Марина промолчала, изо всех сил стараясь не терять контроля над собой, но выходило из рук вон плохо. Она не считала себя паникером, и все же была где-то на грани паники. Собирался дождь.       — Надо куда-то уходить, причем срочно, а то еще и промокнем. Вспоминай, может, кто-то из знакомых недалеко живет.       — Ближе всех тут до Даши, но это все равно как до луны.       — Выбора у нас особого нет. Либо к Даше, либо к тебе.       — Да однохуйственно, — выплюнула Олеся и яростно застучала каблуками по потрескавшемуся асфальту.       Когда первая капля дождя упала на острый кончик Марининого носа, не была пройдена и половина пути. Олеся ускорила шаг, поежившись. Шли они молча, только Елисеева порциями материлась сквозь зубы. Прохожих, у которых можно было бы попросить телефон позвонить, как назло, почти не попадалось, а те, что проходили мимо, были слишком подозрительны, чтобы с ними вообще заговаривать. Мокрые и злые, девушки с каждым шагом приближались скорее к отчаянию, чем к Олесиному дому.       — Я не могу больше! — воскликнула Олеся, перекрикивая шум ливня. — Давай переждем дождь!       — А если он до утра не закончится?       — Да просто согреемся немного и дальше пойдем!       Они свернули в жилые кварталы и заскочили в ближайший открытый подъезд с выломанным домофоном на входной двери. На втором этаже было тепло, как у батареи. По крайней мере, по сравнению с улицей. У окошка стояла пепельница. Олеся блаженно застонала, когда выяснилось, что сигареты у нее остались сухими и зажигалка в порядке. Олеся курила с шестого класса. То есть, около пяти лет. Тем не менее, до сих пор дурная привычка ей нисколько не мешала. Когда она курила, ей становилось хорошо и спокойно, она могла поразмыслить над ситуацией с рациональной точки зрения и решить, казалось бы, любую проблему. Пепел на конце сигареты искрился в темноте. Марина опустилась на пол, сев на рюкзак. Тишина и молчание совершенно не давили. «Гитарку бы сюда», — сказала бы Зоя, а Даша села бы на корточки, передразнивая Витю, и все вместе они пошутили бы о репутации гопника, которую тот пытался себе создать... Но у Марины с Олесей не было ни моральных, ни физических сил даже на пару слов.

***

      — А ты писала обо мне стихи?       Зоя слегка удивилась, приподняв брови. Она закрыла справочник по биологии, в котором вот уже минут пятнадцать внимательно рассматривала таблицу систематики растений, безуспешно — как и год назад, как и два года назад — пытаясь ее выучить.       — Писала, — спокойно ответила она, — одно.       — Прочитаешь?       — Только если ты поешь.       Алиса попыталась состроить жалобное лицо, поцеловала Зою, положила подбородок ей на грудь и заглянула прямо в глаза, но Зоя только напустила на себя больше строгости. Алиса вздохнула, перекатываясь на спину.       — Ладно. Эй, ты куда?       — За едой. Я придерживаюсь принципа «плата вперед».       Победно усмехнувшись, Зоя покинула комнату, оставив Алису грустить в одиночестве.       Обычно Алиса съедала всего ничего, основную часть времени просто ковыряясь в тарелке. На этот раз Зое удалось впихнуть в нее целую миску творога. Естественно, Алису стало подташнивать, и она легла на спину, раскинув руки и закрыв глаза. Зоя поставила пустую посуду на прикроватную тумбочку, лекарств на которой стало примерно в два раза меньше, чем было в первый день Алисиного заточения здесь. Настала ее очередь выполнять свою часть сделки.       — Не тоскуй по мне: я пьяна, Я несу сплошь и рядом чушь. Не найти мне столько вина, Чтобы льды разбить твоих стуж. Я опять говорю о нас. Ты не слушай меня, не верь! В лабиринте из длинных фраз Не найдешь ты наружу дверь. Спотыкаясь, сбиваясь с ног, Продолжая упорно бег, В витиеватой гуще строф Под конец прибежишь ко мне. Все дороги ведут сюда (Лабиринт-то, все-таки, мой). Не уйдешь теперь никогда, Пустота за твоей спиной. Я поймаю тебя сейчас, Не пугайся беззвучья стен. Это светлый момент для нас: Ты попала в рук моих плен. И настал переломный час, Когда я поменяла роль, Когда ты получила шанс Отобрать у меня контроль. Не пойму я сама, зачем С потрохами тебе сдаюсь. Ты — одна из сложных дилемм, Над которыми вечность бьюсь.       Зоя выдохнула. Она не любила читать кому-то результаты своего графоманства. Не то чтобы стеснялась, просто ревновала. Это была особая, несколько изощренная форма эгоизма — эгоизма, вывернутого наизнанку. Он диктовал: все мое предназначено только для меня. И Зое было на руку, что Алиса закрыла глаза. Так читать оказалось намного легче. Зоя даже понадеялась, что ее девушка уснула, но стоило замолчать, синеватые веки дрогнули и на Зою вновь уставились запавшие серые глаза.       — Красиво, — прошептала Алиса. — Я бы всю жизнь слушала, как ты читаешь.       Зоя фыркнула про себя: вообще-то она прекрасно осознавала, что читает в средней степени отстойно. Манера у нее была монотонная и медленная, интонация — торжественно печальная, даже если зачитывалась новогодняя открытка. Единственное стихотворение, которое Зоя читала просто идеально, было «И скучно, и грустно» Лермонтова. Так уж вышло, что они с Зоей друг с другом сочетались. В слух же Совятина сказала:       — Спасибо.       Ведь Алисе действительно нравилось.       — А напиши еще одно.       — Прямо сейчас? — она негромко рассмеялась.       — Ага, прямо сейчас. Про то, как я откалываюсь. Я буду тебе рассказывать, а ты рифмуй.       У нее как-то нехорошо загорелись глаза. Зоя напряглась, но скоро уже сидела с ручкой и тетрадью в руках.       — Ну давай, я тебя слушаю.       — Ммм, нет. Первое четверостишье напиши сама.       Зоя задумчиво постучала стержнем по клетчатой бумаге, помычала, потрясла головой, посмотрела в потолок и стала что-то записывать. Потом зачеркнула, погрызла ручку, дописала заново.       — Есть.       — Прочитай.       — Вот уж фиг тебе, пока не закончим, не прочитаю. Они показали друг другу языки, и у Зои тут же поднялось настроение: она уже давно не видела Алису настолько живой. Она до жути боялась, что Алиса впадет в депрессию после того, как закончатся ее физические мучения, но, похоже, рецидив оказался достаточно коротким, чтобы обойтись малой кровью.       — Хорошо, напиши про... точно, про первую ночь.       Зоя сглотнула. Напряжение вернулось, омрачив собой надежду и оставив дурное предчувствие.       — Когда ты разбила часы?       — Да, когда я разбила часы. А знаешь, почему я их разбила? — Алиса недобро улыбнулась. — Они тикали. Так громко, будто находились прямо у меня в голове. И били изнутри по перепонкам. Или что там еще есть? Косточки, лабиринт... ну, ты знаешь, ты же типа смарт. А эти колеса, которые за циферблатом, дергались, честное слово, как эпилептики. Как на дискотеке в лагере, знаешь, свет мигает, и потом девочки жалуются, что у них из-за такой светомузыки голова болит, хотя на самом деле они просто поздно ложатся спать... Ты уже что-то написала?       — Ага. «А колеса в часах вертелись Светомузыкой: тик да так». Так, ща, погодь. Надо еще две строчки, чтоб было с перекрестной рифмой. Зоя быстро что-то приписала, но читать снова отказалась.       — Интрига, интрига. — Алиса хмыкнула. — Хорошо, теперь про первый день что-нибудь. Там, правда, мало что можно описать, просто больно было. Суставы, в основном, сводило. Как будто кто-то их в руках держит и выворачивает. — Она сжала кулаками воздух, вращая кистями, как если бы дергала за дверные ручки. — А еще, — она хихикнула, — когда Пол взял шприц, я боялась, что он не попадет в нужную вену. Понимаешь, я почему-то забыла, что теперь мои вены по-прежнему в порядке. В прошлый раз к тому времени, как меня заставили переламываться, уже некуда было колоть: все в хрящи превратилось. Ты пишешь?       — Пишу, пишу.       — Так вот, я потеть начала. На ощущения это куда более мерзко, чем на запах, так что не обижайся, что пришлось этим дышать. — Алиса все еще пребывала в приподнято-злом настроении. — То в жар бросало, то в холод, но больше в холод. И пот был холодный. Хорошо, что были лекарства, иначе я бы сдохла раньше, чем переломалась. Ну, и ты. — Она вдруг смягчилась. — Иначе я бы сдохла еще в сентябре.       Она перевела взгляд на Зою, которая продолжала строчить, зачеркивать, шевелить губами, пялиться в потолок и снова строчить.       — Вот, много получилось. «У нее задубели руки, У нее вместо вен хрящи, Бьют по мозгу больному звуки, Позвоночник в дуге трещит. Кто-то вывернул все суставы И вцепился, как волк, в хребет. И течет из всех пор отрава, И по горлу скребется бред»       Алисе вдруг стало стыдно, что она заставила Зою сочинять что-то подобное. На самом деле ей просто хотелось пожаловаться, и она выбрала самый неудачный способ.       — Все, хватит. Конец тоже придумай сама. Напиши что-нибудь про наше будущее.       Зоя снова принялась грызть ручку, а Алиса зажмурилась. Тошнота прошла, зато появились силы, что, правда, не мешало желанию спать. Алиса гадала, о чем же напишет Зоя. Конечно, ничего плохого. В ее будущем Алиса не должна быть истощенной героинщицей, необразованной дурой, истеричкой. В ее будущем Алиса не должна быть несчастной. Она только надеялась, что Зоя не сделает их конец слишком уж слащавым, что он будет таким, в который можно хотя бы поверить. «Не уйдешь теперь никогда, пустота за твоей спиной», — вспомнились прозвучавшие недавно слова. И перед Алисой как наяву возникла чернота — плотная, непроглядная тьма. Алиса смотрела на нее через плечо, и видела, что чернота начинается от ее ног, будто тень. Впереди была арка или дверной проем, ведущий неизвестно куда пустым коридором, конец которого терялся вдали. Алиса шагнула в коридор. Тьма за ней не пошла. Зато пошла арка: сколько бы Алиса ни шагала, бежала, спотыкалась, рама была точно позади нее, не пропуская сквозь себя черноту, но и не отставая. «Пустота за моей спиной будет всегда, — со спокойной обреченностью поняла Алиса. — Даже если коридор закончится. Если он действительно может закончиться».       — Алло.       Алиса открыла глаза. Зоя разговаривала по телефону, но успела поднять тетрадку над головой, когда Алиса, улучив момент, за ней потянулась. — Мне пора домой. До завтра.       Зоя поспешно чмокнула Алису в нос и унеслась, оставив на краю кровати плоды совместных трудов. Алиса тут же схватила злополучную тетрадь, пытаясь успокоить волненье.

В ожидании новой ломки Я был полностью начеку. Лиса пела намаз громко, У нее была брешь в боку. А колеса в часах вертелись Светомузыкой: тик да так. Лиса больше не выдаст ересь, Лиса больше себе не враг. У нее задубели руки, У нее вместо вен хрящи, Бьют по мозгу больному звуки, Позвоночник в дуге трещит. Кто-то вывернул все суставы И вцепился, как волк, в хребет. И течет из всех пор отрава, И по горлу скребется бред. Дни и ночи летели лихо, Принося на спине тоску. Лиса пела о чем-то тихо, Зашивая дыру в боку.

      Алиса уснула. Без валиума.

***

      К великому счастью, в доме Олеси, куда они с Мариной уже хорошими друзьями добрались немного за полночь, было целых три ванных комнаты, так что не пришлось решать, кому идти греться первой. После горячего душа настроение приподнялось: Олеся, по крайней мере, перестала зло скрипеть зубами время от времени. На смену ярости и панике пришло опустошение, как тогда в подъезде, только без чувства временности. Думать не хотелось ни о чем. Олеся наскоро постелила Марине в комнате для гостей, и они легли спать, бесцветно пожелав друг другу спокойной ночи.       Бессовестно ранним для субботы утром дом Елисеевых огласило резким выкриком:       — Леся! Быстро вниз!       Заспанная и снова злая, позванная опрометью скатилась по лестнице, кутаясь в халат и тряся темными кудряшками на бегу.       — Ты чего орешь, солнце еще не встало! — рявкнула она в тон родителю. И обомлела, увидев, кого отец привел с собой. — Ах ты сучий потрох...       — Я прощения прошу, — с сильным аульным выговором промямлил лопоухий паренек, протягивая скривившейся Олесе еще вчера украденные вещи.       — Оставь на тумбе. Это надо обеззаразить.       — Правильно. А ты рот больше разевай, чтоб чаще обворовывали.       — Где ты его нашел вообще?       — На работу ко мне явился. Там имущество и опознали.       — У нас играют на вещи?       — У нас теперь есть ломбард.       — Какой ты охренительно дальновидный.       — Тебе бы тоже не помешало глаза разуть.       — Да поняла я, поняла. — Олеся недовольно скрестила руки на груди. — Больше не повторится.       — Не повторится. Будешь теперь с водителем ездить, раз до общественного транспорта еще не доросла.       Такая новость Елисеевой понравилась.       — Ого. Крутотенечка.       — Ага. Я пошел. Веди себя прилично.       — Ладно, вали давай. Я люблю тебя.       Отец погладил Олесю по волосам и чмокнул в макушку перед уходом. Когда захлопнулась входная дверь, по лестнице спустилась Марина.       — Доброе утро.       — Вот уж доброе так доброе. Пошли покурим.       Олеся оставила халат в прихожей, они обулись и вышли на просторный балкон на втором этаже, прислонившись друг напротив друга к дверному косяку. Олеся закурила.       — Весело начались выходные, — заметила Марина.       — Ага. Интересная и насыщенная, мать ее, жизнь.       Занимался рассвет. В честь субботы город еще спал, поэтому не растерял ночной атмосферы праздности. Олеся любила именно ночной город за его легкость и прозрачный полумрак, за то, как что-то до мозга костей дневное в груди отпускает, и воздух в легкие заходит с меньшим сопротивлением. Выкатившееся из-за серых девятиэтажек на окраине солнце резало лучами пыльную столицу: ряды домов, парапеты балкона и лица Олеси с Мариной, отражаясь в стеклах, лужах, глазах...       — А что будет с этим ублюдком?       — Его найдет и изгонит Элис. А если серьезно, то в казино он точно больше никогда играть не станет: путь заказан.       — Считай, мы его спасли от зависимости от азартных игр.       — Да-а.

***

      Наденька дернула Дашу за рукав, не отрывая взгляда от телефона, зато отрывая подругу от свежего чизкейка.       — Нет, ты послушай, послушай! «Сериал о Казахском ханстве снимут в рамках празднования 550-летия казахской государственности».       Даша поперхнулась смешком.       — О, вау. Это будет нечто.       — В ЕНТ добавят вопросы по сериалу. А нет, мы же уже не будем писать к тому времени. Прикинь, лет через десять подростки в Англии или в Америке: «Эй, бро, ты смотрел тот сериал про ханство? А помнишь эпизод, где они откочевали от Абулхаира?» А второй такой: «Естественно, это ж в первом сезоне было в самом начале».       Разулыбавшаяся Даша поддержала настрой Наденьки:       — «Я рыдал, когда Младший жуз к России присоединялся».       — Да-да-да!       — «А я — когда Тауке умер».       — «А помнишь Актобан шубырынды»?       — «Да, моя девушка на этом эпизоде в истерику впала».       — «Ты про Алкакол сулома»?       — «Да-да, годы великого бедствия. А какой твой любимый сезон? Мой — про джунгарское нашествие».       — «Нашествие джунгар бесподобно. А ты видел приквелы? Ну, где саки надрали задницы персам, а гунны Рим уничтожили».       — «Да, обожаю Тумар. Женщина моей мечты».       — «А я вот по Зарине тащусь».       — А потом они будут спорить, кто круче: Томирис или Зарина.       — Это как Арвен и Галадриэль, только Томирис и Зарина.       Они отсмеялись, стараясь не привлекать к себе внимания остальных посетителей кафе.       — Я смотрю, ты тоже к экзаменам готовишься.       — Да нет. — Наденька пожала плечами. — Я на уроках запоминаю. Зачем к ним готовиться, если мы с тобой все равно их не сдаем?       — Ну, в следующем году ведь все равно историю сдавать.       — Вот в следующем году и будем готовится.       Наденька отсалютовала холодным кофе, закрывая тему.       — Помнишь паслен, который Зоя принесла в класс на Новый год? — вдруг спросила Даша.       — Который недавно зацвел? Помню.       — Светлана Валерьевна мне вчера пожаловалась, что боится, что кто-нибудь отравится, когда появятся ягоды.       Наденька пожала плечами, снова достала телефон и стала набирать сообщение под пристальным взглядом Даши. Раздался знакомый каждому уху щелчок.       — Цитирую: «Все знают, что паслен ядовитый, и С.В. постоянно об этом напоминает, так что нужно быть совсем конченым, чтобы его попробовать, даже на спор. Если кто-то окажется настолько дебилом, чтобы все равно съесть хоть ягоду, я буду расценивать это как акт естественного отбора. Одним идиотом на земле станет меньше, а мир станет лучше». Сказал человек, чья девушка — героиновая наркоманка.       — Ну, она ведь подсела, еще когда не знала о последствиях. В сущности, что именно мы знаем о наркотиках? Что «наркотики — это плохо, пнятненько?», что они вызывают зависимость и что от них штырит. Насколько это плохо, как сказывается зависимость и каковы конкретные последствия, знают только интересующиеся люди. Для остальных наркотики — это что-то запретное, а оттого еще более крутое. — Даша так увлеклась, что стала размахивать вилкой и чуть не ткнула себе же в глаз.       — Есть такое. Алиса определенно не выглядит, как человек, знающий, что такое некроз.       — Наверно, если бы люди лучше знали о последствиях, они бы точно не стали употреблять.       — Да нет. — Наденька пожала плечами. — Стали бы. В том-то и проблема. Они постоянно делают все наперекор здравому смыслу.       — Это да. Если так подумать, то нет никаких проблем со СПИДом, наркотиками, авариями и отравлениями. Единственная проблема этого мира — дураки.       — Ну да, может, не единственная, но основная. Вот взять тот же СПИД. Есть, конечно, случаи заражения при переливании крови, но они очень редкие.       — Ага. А вся эта байда с иголками в кинотеатрах — это вообще бред. Вирус СПИДа разрушается на воздухе.       — Тем более. Большая часть людей заражается СПИДом, потому что либо суют свой член, куда не надо, либо позволяют совать левые члены в себя.       — Точно. Можно поставить «ч. т. д.»       — Определенно.       Они торжественно чокнулись картонными стаканчиками с кофе.       — За доказанную теорему.       — За теорему об основной проблеме мира.

***

      — Алексин отказывается называть меня полным именем, — пожаловалась Нарцисса.       — Ты же больше ни на что не отзываешься.       — Да, но он зовет за глаза. Говорит, слишком шикарное имя для такой маленькой девочки. А я думаю, оно совсем не шикарное, наоборот, простое — цветочное.       — Цветочное?       — Ага. Ландыш и нарцисс.       Ландыш и нарцисс. Сашка улыбнулся. Действительно, имя оказалось несложное и подходящее. Лэкремьоара была очень похожа на цветок, но не на какой-нибудь помпезный и роскошный, вроде розы или пошловато пестрый, вроде ириса, а на простой и изящный, вроде ландыша или нарцисса. Сашка посмотрел на белые плечи Лэкремьоары, на ее золотые волосы и решил, что имя не просто подходящее. Оно идеальное. И что зря его постоянно сокращают. Заодно Сашка почувствовал гордость, ведь он-то всегда звал девочку полным именем.       Нарцисса поставила миску на разделочный стол.       — Бли-ин, — раздосадовано протянула она, — батончик все-таки был с вафлей.       Нарцисса стала вылавливать куски вафли прямо руками, выкладывая их на подставленную Сашкой тарелку. Когда в густой темной массе не осталось ни одного инородного тела, Нарцисса посмотрела на свои измазанные шоколадом пальцы, что-то обдумывая, и тщательно облизала мизинец.       — Хочешь? — предложила она Сашке, протягивая вторую руку. Он густо покраснел, но уговаривать его не пришлось. Наклонившись и придерживая чужую руку за запястье, Лебедев по очереди втягивал тягучую субстанцию с каждого пальца, стараясь не касаться кожи Лэкремьоары зубами. Шоколад был теплый и сладкий, пальцы — холодные и соленые. Контраст был странный, резкий, а ситуация — смущающей и какой-то интимной. Ладошка Лэкремьоары была не просто близко или вплотную, а почти (впрочем, почему почти?) внутри Сашки, ее тыльная сторона была точно у него под носом, и он ощущал этот кисловатый запах свежескошенной газонной травы, которым едва ощутимо пахла Лэкремьоара. Обсасывать чьи-то пальцы было несколько пошло, и Сашка не знал, можно ли так делать, ведь они с Нарциссой еще даже не целовались в губы. Однако отказаться от ее предложения он не мог: ему было интересно. Они примерно одновременно доели шоколад, и Сашка выпрямился до своего привычного сутулого положения, а Нарцисса вытерла руки о джинсы.       Вот так они пекли шоколадное печенье тихим вечером выходного дня. Нарцисса жила у бабушки, так как Пол был слишком занят заботой об Алисе, и старушка просто обожала, когда Сашка у них гостил. Казалось, она не вполне осознает, что один из двоих детей не ее родной внук. А еще с первого же дня переезда Нарцисса становилась все понятнее и понятнее. Лебедеву хотелось думать, что это он понимает ее все лучше, но на самом деле она просто выражалась яснее обычного. Довольный жизнью и чуть ли не мурлыча, Сашка сунул пустую чашку в раковину и обратил внимание на странный факт: там стояло две до верху наполненные кружки чая. Он хотел было спросить, кто это собирался чаевничать и что заставило его оставить эту затею, но когда обернулся, его отвлекли ягоды черешни, болтающиеся на ушах Нарциссы.       — Где ты ее достала? — выдохнул он. — Сейчас же не сезон.       — Не скажу. — Нарцисса улыбнулась, скосив нижнюю челюсть.       — Красиво.       Он уставился на крупную костянку бордового, почти черного, цвета на фоне светлых волос.       — Не хочешь проколоть уши?       — Не хочу. Зачем?       — Не знаю. Для красоты?       — Разве дырка в плоти — это что-то красивое?       — Мне нравится.       — Нравится, когда люди делают в себе дырки, а потом затыкают их посторонними предметами? — Нарцисса, похоже, свирепела, и Сашка решил с ней не спорить.       — Нет, ты права, это ужасно.       На самом деле он считал, что если носить в ушах что-нибудь крутое, например, акульи клыки или медные черепа, как у Андрея в правой мочке, то дырявить плоть вовсе не жалко. Но не станет же он ссориться с Нарциссой из-за такой ерунды.       — Вот и хорошо.       Она мигом успокоилась, открывая духовку.

***

      Александр Алексин гордился собой пусть по праву, но несколько сильнее, чем следовало бы. Все свои недостатки юноша описывал как особенности. Его в принципе все устраивало и в себе, и в своей жизни. У него были хорошие друзья, среди которых он особенно выделял Андрея, вседозволяющие родители, шикарная девушка, много карманных денег и безграничная свобода. Что еще нужно для счастья?       Саша довольно усмехнулся своему отражению в дверце стеклянного книжного шкафа. На него смотрел, по его мнению, просто роковой красавец. Высокий, складный, с прямой осанкой и уверенным взглядом по-лисьи прищуренных синих глаз. В каждой черте читается какое-то самодовольство вперемешку с вызовом.       — Одевайся давай, на автобус опоздаешь, — пресек самолюбование голос старшей сестры. — Нашел, на что смотреть, дрыщ.       — Очень даже сексуальный дрыщ, — поправил ее Саша, тыкая пальцем в кубики пресса.       — Да хорош, хорош, кто спорит. Только медленный очень.       Саша закатил глаза, продолжая улыбаться, и быстро натянул футболку, после чего вернулся к шкафу, чтобы удостовериться в сохранности художественного шухера на голове.       — Вот ведь позер, а, — засмеялась Рита.       — Это у нас семейное. Ну, кто еще пойдет по нашим тротуарам на таких каблучищах?       — Только Алексины.       — Только Алексины.       Саша осторожно поцеловал сестру в щеку, так, чтобы не размазать свежий макияж, и дернул к порогу: он действительно рисковал опоздать. Утро выдалось прохладным, но день все равно обещал быть по-настоящему майским, предлетним. И, в общем и целом, у Алексина он задался. Более того, не был никем испорчен: Олеся выспалась, поэтому не портила вид угрюмым настроением, Андрей в кои-то веки не грузился по поводу волейбола, Марины, Лебедева, голодающих детей в Африке или чем еще он там постоянно грузится, а у Зои, похоже, шла на поправку Алиса, о чем говорило исчезновение безысходности во взгляде. Короче говоря, унылые лица одноклассников унылыми в этот день не были и не сбивали позитивного настроя.       — Зашибись денек, — радовался Алексин, топая уже из школы к остановке.       — Ага, — согласился Дима. — А дома он станет еще лучше.       — Ну, у кого дома, а у кого свидание.       — О-о-о, — он залихватски присвистнул. — Кому-то сегодня перепадет.       — Может быть, может быть, — нараспев протянул Алексин. — Ну, давай. — Он запрыгнул в подошедший автобус, не позволяя Диме разразиться очередным потоком пошлых шуточек.       Ближе к полуночи мнение Алексина о текущем дне было кардинально противоположным. Отчаянно хотелось напиться, причем желательно с кем-то близким, поэтому он сидел сейчас у Андрея. Проблема была в том, что Андрей уже больше года был в завязке. Александр почему-то не сомневался: его друг теперь до конца жизни никогда не выпьет ничего алкогольнее кефира. Только вот вспомнил он об этой завязке уже после того, как ноги принесли его сюда.       — Я просто ебаный леопард.       Андрей в закатанных джинсах стоял перед зеркальным шкафом. До сих пор не идентифицированные красные пятна добрались уже до бедер.       — Что сказал дерматолог?       — Который по счету?       — Ну, последний.       — Что это возрастное.       — Зашибись.       — Ага. Они всегда так говорят, когда не знают, в чем дело.       Раздраженно кусая губы, Андрей расправил джинсы и плюхнулся на стул на колесиках. Он понимал, что Алексин не просто так к нему приперся, разбудив его родителей и сестренку. Скоро он должен был заговорить. И Алексин заговорил, правда, совершенно не о том, что ожидал услышать от него Андрей. Что уж говорить, Александр умел удивлять.       — Лебедев ревнует тебя ко мне.       — Что? — Андрей ожидаемо опешил от нелогичного перехода и выбора темы.       — Оно самое. Он в тебя втрескался. По уши.       Когда Алексин начинал говорить отрывистыми короткими фразами, это был дурной знак, прекрасно известный Андрею. Значил он, что где-то кто-то умер, раз существовало нечто, способное вывести Алексина из себя.       — Что за чушь ты несешь? В каком смысле — втрескался?       Алексин пожал плечами.       — В прямом. Он тебя обожает. Ты его идол. Икона. Любовь всей жизни.       — Боже, чувак, что за бред? Лебедев даже не гей. Он ведь встречается с Эванс-младшей. Я ему как старший брат, ты же знаешь.       — Это он тебе как младший брат, — безжалостно парировал Алексин. — Что насчет Лэкри — сам знаешь, он все время ищет приключений себе на задницу. А припезднутая девка — одно большое приключение. Он ненадолго с ней. Вот увидишь, он осознает свои чувства. И признается тебе. Через пару лет. Нет, даже раньше. Так что жди.       У Андрея кровь похолодела. Он имел вредную привычку верить Алексину, какую бы ерунду тот ни говорил. На этот раз верить просто не хотелось, но какая-то неведомая сила заставляла его хотя бы не исключать вариант, что Алексин прав и не врет. Андрей сделал над собой усилие: надо было сконцентрироваться на другом.       — Слушай, ты чего такой злой, а?..       Алексин стиснул зубы, медленно выдыхая. И все рассказал.       Он не отличался постоянством, но со своей девушкой встречался уже почти два года. Она у него была славная: красивая, улыбчивая, легкая. Они хорошо смотрелись вместе и производили впечатление киношной парочки. Алексин любил хвастать Машей перед друзьями (перед настоящими друзьями, а не перед одноклассниками. У него была четкая грань между этими понятиями).       И вот сегодня случилось нечто непредвиденное. Слава высшим силам, никого знакомого в этот момент по близости не было. В парке к ним подошла компания странно одетых ребят — Алексин называл таких говнарями. Всех, кроме Зои, конечно. Так вот, они подошли и поздоровались с Машей. Спросили, почему она выглядит как карамельная жопа. А это что, ее парень? А он-то почему выглядит как карамельная жопа?       — А не захлопнуться ли тебе, выкидыш девяностых? — поинтересовался Александр у особо красноречивого друга Маши.       — А по щам получить не хочешь? — в тон ему ответил тот.       — А по сям полюсись не сёсесь?       Больше всего его напрягала не перспектива попасть в переплет, а факт невмешательства Маши. До сих пор она не вставила в перепалку ни единого слова.       — Нет, он явно нарывается!       — Неть, онь язьнё нязивяеся!       Алексин даже удивился, что кулак прилетел ему в скулу только теперь. Терпение говнарей было просто феноменальным.       — Так, стоп. — На этом месте Андрей против обыкновенного перебил его. — Ну-ка голову поднял.       Алексин соизволил оторваться от экрана телефона и наконец посмотрел на Андрея. На лице его действительно наливался синяк. Андрей чертыхнулся и вышел из комнаты, погремел чем-то на кухне, вернулся с пакетом льда, который тут же с сосредоточенным видом приложил к щеке пострадавшего.       — Это все?       — Все.       — Тогда давай дальше.       Дальше все-таки вмешалась Маша. Попыталась, по крайней мере.       — Мань, если это действительно твой парень, я перестану тебя уважать.       К Сашиному возмущению, его девушка тут же стушевалась. Такой расклад его совершенно не устраивал. В тот самый момент Алексин просто развернулся и ушел.       — В общем, она мне пишет, извиняется. Говорит, что перенервничала и теперь заболела.       — А сам ты что будешь делать?       — Не знаю. С одной стороны, я, по ходу, и правда люблю ее. Но ведь она мне столько врала. Она вся — одна сплошная ложь.       — Ложь я бы не простил.       — Да. Я теперь не смогу с ней. Похоже, все кончилось. Сейчас пойду назад в парк. Она говорила, что гуляет там, когда не может заснуть.       — Мне жаль, чувак.       — Да фигня.       — Возьми мою куртку, ночью холодно.

***

      В доме нашлась только косметическая точилка, которая, очевидно, никак не могла помочь справиться с синтетическим карандашом. Такие карандаши вообще ни сотрешь, ни заточишь. Но за неимением альтернативы приходилось обходиться малым, и Алиса упорно снимала ножом пластиковую стружку, высвобождая грифель. Хоть карандаш и ломался, с каждым разом получалось заточить его все лучше, поэтому Алиса не сдавалась. Она сидела на постели, вся в мусоре, со злым упорством мучила карандаш и не представляла, что собиралась нарисовать. Она ведь в принципе рисовать не умела.       В мгновение что-то щелкнуло в ее голове, Алису осенило. Карандаш был забыт, нож вспорол матрац.

***

      Она сидела на этой чертовой лавке, в черном пальто и джинсах в облипку, второй кожей обтягивающих тонкие, как у скелета, ноги, закинутые одна на другую. Курила свой чертов «Лаки Страйк», обхватывая сигарету ядерно-красными губами, болтая в воздухе блестящим мартинсом. Облаченная в свою чертову смертельную бледность и чертову медную бижутерию, она едва походила на ту, кого Алексин привык знать, но именно в этот момент он как никогда ее любил. Он сел рядом, — непозволительно близко для человека, приходящегося никем, — но она даже не посмотрела на него.       — Ты как?       Она неопределенно дернула плечом, кривя рот.       — Жить буду. Не надо. — Она увернулась от его попытки обнять. — От меня несет никотином.       Алексин шумно втянул воздух. Этот запах нисколько его не беспокоил, так как в его окружении курили почти все. Дым перебивался сладкими духами и ацетоном. Алексину это не понравилось. Раньше Маша пахла им.       — От тебя несет только тобой.       — О, спасибо.       Она хотела снова затянуться, но зашлась в приступе кашля. Алексин отнял у нее сигарету и придержал тяжелые пряди светлых волос, когда Машу вывернуло на тротуар.       — Уходи. Нечего тебе меня такой видеть.       И он ушел. Никогда об этом не пожалел. Никогда об этом не вспомнил. В конце концов, она была просто предателем.