Птицы запели

      Нарцисса тупо уставилась на постель сестры, отказываясь верить в происходящее. То есть, она бы и рада была поверить, у нее не получалось. Факт смерти Алисы, ее отсутствия, исчезновения — и еще тысячи вариаций одного и того же — натыкался на странный барьер внутри Эванс. Свет преломлялся в новых часах, герберы в вазе пестрели пластмассовостью цвета, и тишина лилась в открытую форточку. Именно лилась, вместо ветра и запахов, дуя Нарциссе в лицо, оглаживая по рукам. И белым курганом вздыбливалась простыня. Нарцисса решила выкрасить потолок в голубой, чтобы комната стала поляной окончательно, и вписать в маковое поле стен немного зелени: перебить запах гербер, слишком искусственных для... Да для чего угодно.       — Лэкремьоара, пойдем, тебе сюда нельзя.       — Убери герберы.       — Что?       — Давай уберем отсюда герберы.       Пол прикрыл глаза. Спорить с дочерью он не собирался. Тем более теперь она была всем, что у него осталось. Алиса любила герберы — точнее, их любила мать Алисы, и Пол провел зыбкую логическую цепочку. Кроме того, стоили они недорого.       — Хорошо, сегодня я куплю другие цветы и уберу герберы.       Нарцисса удовлетворенно кивнула.       — Нужны маки. Ей должно понравиться.       Пол увел дочь, аккуратно захлопывая дверь. Он не рассчитывал, что они могли бы разделить горе, так как Нарцисса просто по-другому переживала любое событие. Но он не мог также представить, что она просто не поверит в смерть Алисы. Он не знал, что ему делать. Стоит ли проявлять воздействие на Нарциссу, чтобы она приняла семейную беду, или лучше оставить как есть. Сможет ли он в одиночку позаботиться о больном ребенке и не чокнется ли сам наедине с ней? В конце концов, как хоронить некрещеную Алису.       По телу прошел холодок. Видит Бог, он просто устал. Он не справляется. Не тянет. Делает только хуже.       Из бездны, в которую его затягивали собственные мысли, Пола вырвал звонок в дверь. На пороге оказалась Зоя. Пол почему-то никого другого и не ожидал там увидеть.       — Входи.       Зоя вошла, но разуваться не стала. Она остановилась в прихожей, неловко сунув руки в карманы брюк и переминаясь с ноги на ногу.       — Я на минуту, — сказала она. — Должна сказать кое-что.       Пол растерянно повел плечами: ему и самому было, что сказать.       — Простите меня. Вот.       — Ох, да за что же? Это ты меня прости. Я недоглядел.       Зоя отчаянно помотала головой, все так же глядя в пол и сжав губы в тонкую линию.       — Она говорила, что я держу ее в этом мире. Не удержала.       На несколько секунд в коридоре повисла тяжелая искрящаяся тишина. И столько всего было в этой тишине, что она была почти материальна. Это продлилось, пока Нарцисса не уронила что-то в другой комнате, заставив Зою и Пола вздрогнуть.       — Знаешь, — наконец сказал Пол, — я думаю, это был вопрос времени. Мы могли продержать ее здесь неделю, месяц или несколько лет, но в конце концов все закончилось бы точно так же. Героинщики (Пол сглотнул: ему было невероятно сложно произносить подобное) уже не люди. Удивительно, что ты вообще вытащила из нее что-то человеческое.       Зоя выдохнула.       — Да, вы правы. Думаю, вы правы. — Она подняла голову, но в глаза Полу так и не посмотрела, пробежав взглядом по вешалке и нервно облизнув губы. — Я понимаю, я не очень-то много могу сделать, но если понадобится помощь...       — Придешь на похороны?       — Да, я... спасибо.

***

      Сашке было ужасно неловко здесь находиться. В конце концов, со дня похорон прошло всего ничего времени. Но отец Нарциссы, кажется, был ему даже рад.       Из колонок слышалась музыка. Сашка сказал бы, истерично-печальная. Он попытался вспомнить, слышал ли он когда-нибудь что-то кроме этой песни*, когда приходил к Нарциссе, и у него не получилось. Наоборот, он осознал, что каждый раз, когда Лэкремьоара включала магнитофон, плеер или медиа проигрыватель, звучала торжественная барабанная дробь, хриплый голос с грубым акцентом, похожим на немецкий, шептал: «The French cartoon» и вступали клавиши. Певец задумчиво бормотал стихи на английском (совершенно для Сашки непонятные), высоко подвывал на припеве, затем разливался плавный проигрыш, кажется, скрипки, пристраивался аккордеон и не умолкал почти до конца, замолкали одинокие клавишные и... все повторялось по кругу, раз за разом. Та же самая песня стояла как рингтон на звонке Лэкремьоары. И не пела она ничего, кроме этой песни. Сашка не знал ни названия, ни группы, он вообще не слышал ее до близкого знакомства с Нарциссой, однако саму Нарциссу, кажется, неспешный вой скрипки и вокалиста сопровождал постоянно. Во всяком случае, она напевала исключительно припев и проигрыш. Лебедеву показалось, что он находится в замкнутом пространстве, что эта музыка ограничивает его, и в этот момент он стал понимать Нарциссу чуточку лучше. Он потянулся к колонкам и сбавил громкость. Девочка принялась мычать, подпевая, и спустя небольшой промежуток времени тоже протянула руку, делая звук мощнее. Как раз перед самым припевом. Сашка почувствовал, как у него гудит голова, и ему захотелось удариться ей обо что-нибудь, закричать, выбежать на улицу и не останавливаться до самого метро, только бы не слышать осточертевшего «no less and no more». Он был зол на себя, эдакого тугодума, который только теперь понял: странности Нарциссы вовсе не сказочные, а страшные, она никакая не чудесная, а сумасшедшая, сам он, Сашка, просто дурак, и не потому что, несмотря на разницу между той Эванс, в которую он влюбился, и той, которой она оказалась на самом деле, он определенно не утратил своих чувств к ней, а потому что был ослеплен и не сразу понял, что Нарциссу срочно нужно спасать. Не поверил увещеваниям друга. Никому вокруг не поверил.       — Давай завтра придем не к тебе, а ко мне, — предложил он.       — Давай, — согласилась она, хотя и выглядела несколько удивленной резким предложением. Так они и поступили.       — Я хотел кое-что тебе показать.       — Показывай, — согласно кивнула Лэкремьоара.       — Точнее, не совсем показать. Вот, слушай.       Сашка поспешно открыл плейлист. Прошлым вечером он судорожно крутил колесико мышки, пробегая глазами по исполнителям и думая, что же поставить Нарциссе. Нужно было что-нибудь не слишком резкое, с иным почерком, не откровенно прямым, не чересчур... мужским, что ли.       Нарцисса дослушала песню с таким выражением лица, словно Джедди Ли не пел, а непрерывно тыкал ей пальцем в бок. Сашка попробовал включить другую композицию, другого исполнителя. Отчаявшись, он в конце концов стал листать все подряд, пока Лэкремьоара не встала с края кровати, не подошла к нему и не попросила довольно резко:       — Хватит. Выключи.       — Подожди, еще одну...       — ВЫКЛЮЧИ! — крикнула она, хлопнув ладонью по столу.       Лебедев сразу погасил колонки. Нарцисса никогда раньше не злилась, а сейчас она была просто в бешенстве.       — Прости меня, — произнесли они хором, оба напуганные и потерянные. Слабо улыбнувшись, Нарцисса села прямо там, где стояла, на пол и принялась тихонько гудеть, напевая свое дурацкое «he-e-ey, no less and no more».

***

      — Так, хорошо, где Алексин? Почему его нет?       Все только развели руками. Двадцать пятого мая явка всегда была стопроцентная, но сегодняшний день стал для десятиклассников исключением: в их рядах не хватало аж троих человек. Светлана Валерьевна горько вздохнула, предвосхищая нагоняй от администрации.       — Думаю, спрашивать, где Тимофеев и Совятина, смысла нет.       — Не-а. Они даже на телефон не отвечают.       Марина еще раз попробовала набрать Зою и Андрея по очереди, но в трубку лишь отозвался лаконичный женский голос, сообщающий на трех языках, что мобильный телефон выключен или находится вне зоны действия сети.       Мобильные телефоны всех троих отсутствующих и правда были выключены по инициативе Алексина: чтоб никто не трезвонил. Ведь было очевидно, что их потеряют. Собственно, по его же инициативе и был устроен этот прогул. Ему, по большому счету, всегда было плевать на чувства других людей, — или он удачно делал вид, что ему плевать, кто его знает, — но когда он все-таки решал вмешаться, то делал это кардинально, с энтузиазмом и достигая максимального результата.       Зою перемкнуло после смерти Алисы. Она никогда не отличалась открытостью и общительностью, однако теперь она вовсе едва разговаривала. Ей стало совсем трудно устанавливать какую-либо связь с окружающим миром. Раньше Зоя как-то держалась в среде, чувствовала через Марину, Наденьку и Алексина, пока и эти ниточки не оборвались. Все люди, когда-то впущенные в странную, не всегда понятную ей самой закрытую вселенную Зои и по совместительству являющиеся ее проводниками во внешнее пространство-время, точно были выдворены за дверь. Зоя осталась одна в своем стеклянно-матовом мирке, окончательно оторванная от внешнего мира. В Этом Пространственно-Временном Континууме Справедливость Не Восторжествует. Алексин буквально силой притащил ее сюда, на крышу соседнего со школой здания. Ее и Андрея. Сказал, что так надо. Потому что.       Было очень странно сидеть вот так на краю крыши, — пятиэтажка, а все же падать высоко, — свесив ноги, и молчать. У Андрея возникло ощущение обособленности. Теперь они втроем оказались оторваны от остальной Вселенной. Он вдруг подумал, что прошел с этими людьми почти всю жизнь. То есть, тот небольшой отрывок жизни, что уже успел пройти. Но шутка ли — пятнадцать лет. Или шестнадцать? Когда он пошел в садик?..       Андрей зажмурился на секунду. Расти с кем-то, параллельно наблюдая за чужим взрослением, это бесценно и удивительно. Он помнил, как когда-то Зоя отдавала свою порцию овсянки Саше, как они дрались на подушках и как стояли в разных углах комнаты. Как все девчонки в классе, кроме Олеси, перевлюблялись в Сашу. Как мальчишки валяли девчонок в снегу, как они играли в снежки зимой и в футбол — летом. Как Зоя начала краситься, как состригла волосы, а Алексин вдруг стал высоким, как фонарный столб, и перестал быть похожим на недокормленную девочку. Он помнил, как утром они забирались на чердак, а с него — на крышу. Они росли все вместе, но Андрею все равно казалось, что выросли они как-то неровно, и дело тут было не в росте. Алексин словно бы ни капли не изменился за эти пятнадцать (или четырнадцать?) лет и продолжал вести себя, как эгоистичный ребенок. «Или как дебил», — добавил про себя Андрей. Зоя же точно была старше лет на десять. Точно знала нечто, неизвестное Андрею.       А за зеленым забором шла рутина. Если бы существовал список самых унылых вещей на свете, то линейки в НШ вошли бы в первую десятку. И где-то под конец своей обыденно длинной и нудной, полной школьного патриотизма и необоснованной гордости за учебное заведение речи директриса объявила минуту молчания памяти Алисы.       — Вот ведь черный пиар для школы, — заговорил Алексин, не разбивая молчание, но мягко вплетая в него свои слова. — Наверняка сто раз пожалели, что приняли ее. Это ведь какой удар по репутации — смерть ученицы.       Он презрительно скривил губы. Зоя медленно подняла голову, оторвав глаза от собственных коленей и уставившись немного безумным взглядом на школьный двор. Внутри у девочки что-то щелкнуло. То ли замок, то ли предохранитель. Алексину и Андрею было вновь позволено находиться в ее эмоциональном поле.       — Что за отвратительный фарс, — выдохнула она.       Андрей покачал головой. Он тоже не считал, что школа имеет право затрагивать тему Алисы.       — Им ведь, по сути, плевать на нее, — сказал он. — Для них она была просто рядовой ученицей. Да и мы ее толком не знали. А для тебя она была...       — Всем.       — Всем.       — Я всегда была уверена, — призналась Зоя, вновь зафиксировав взгляд на своих коленях, — что когда-нибудь выйду замуж и рожу ребенка, как положено. Все увлечения девушками были именно что увлечениями. То есть, ну, они же такие красивые, чисто эстетически. А потом появилась она, мне аж страшно стало, потому что я больше не представляла мир без нее, да и сейчас не представляю. Она вдруг стала центром... мироздания, жизни, меня. Как будто до этого я жила понарошку, и только с ней все стало по-настоящему. Я даже не знала, что может быть что-то настолько сильное. А теперь... умом понимаю, что жизнь для живых и вся херня, но... я не знаю, смогу ли когда-нибудь забыть. Нет, забыть никогда, я в смысле... смириться. Вот скажи мне, как теперь жить? Что дальше-то делать? У меня не девушка умерла, у меня смысл жизни умер.       Она стала стирать трясущейся рукой слезы с щек, отчаянно шмыгая носом. Слезы были тем, что Зоя в принципе не умела контролировать, за что ей всегда было ужасно стыдно. Успокоиться не получалось.       — Зоя, не плачь, — просто сказал Алексин. И Зоя перестала плакать. Как рукой сняло. Она заговорила снова, уже спокойнее:       — Люди умирают. Это знают все, это очевидно, но в это... сложно поверить. Получается, только когда это происходит совсем рядом. И веришь: все конечно, все хрупко, эфемерно. Я теперь верю, что если упаду сейчас, то тоже умру. Исчезну, и ничего нельзя будет исправить. Это страшно. Есть что-то после конца? Может, если бы я знала, было бы не так страшно.       Выпускники запустили воздушные шары. Алексин смотрел на них, думая о чем-то своем, об алексинском. А шары летели, отмечая праздник весны, в стратосферу. Лопаться.

***

      — Чертовски холодно, — содрогнулась Олеся. Она вся съежилась, что с ее габаритами было непросто, и постаралась поплотнее укутаться в бесформенный вязанный свитер желтого цвета. — У вас не включили отопление?       — Не-а. — Даша резко мотнула головой. — Третий вечер батареи булькают, чуть-чуть теплеют, а наутро снова превращаются в труп моржа.       — Ну, ничего. Сегодня пойду на танцули — согреюсь...       Олеся закрыла окно и примостилась у едва теплой батареи. В школе, хоть и топили, было смертельно холодно. Некоторые ученики даже не снимали верхнюю одежду, пока им не делали замечаний.       Олеся чихнула. До «танцулей» оставалось девять с половиной часов отчаяния, озлобленности и полярной температуры.       — Ну-ка сдвинься. — К ней подошел Дима. Олеся сердито на него посмотрела. — Я тут поговорить хотел, понимаешь, все мирно утрясти — начал кривляться он тогда.       — Чего тебе?       Воодушевившись, Дима бесцеремонно прислонил филейную часть к батарее, впрочем, не сильно сдвинув Олесю, и продолжил:       — Короче, Ямыч просил узнать, кто останется у него с ночевкой на выходных.       — Я пас.       — Ну вот, — расстроился Дима, — никто из девчонок не останется.       — Интересно, почему.       На этой язвительной ноте Олеся соизволила оторваться от батареи. В гробу она видала Диму вместе с его Ямычем. Даже, вон, предпочитала мерзнуть, нежели находиться в обществе одного из них. Вообще-то, обычно Олеся относилась к людям чуть мягче, но сегодня ей успела испортить настроение Ондатра, придравшаяся к ее нешкольному виду. Мол, волосы надо собирать в хвост, а свитер на ней выглядит, как будто со свалки. «Ну, конечно, — хмуро подумала Олеся, — ее-то жировая прослойка греет, ей все равно на холод».       Олеся, разумеется, попала под раздачу не одна — как и всегда в случае с Ондатрой, которую за склочный характер недолюбливали даже учителя. Все уже давно привыкли и молча с ней соглашались, позже за ее спиной жалуясь друг другу. Однако в этот день что-то пошло не так.       — Девушки, а вы почему одетыми ходите?       Наденька с Зоей резко затормозили. Наденька, одетая в красную клетчатую рубашку и шарф, потупила взгляд. Зоя, которая считала свой сегодняшний гардероб вполне соответствующим правилам (подумаешь, джинсы черные, а не темно-синие — при таком освещении этого даже не видно), вопросительно выгнула проколотую бровь.       — В смысле? — поинтересовалась она. Ей действительно было интересно, что не так. Не раздетыми ведь им ходить.       — Почему одеты? Вы так на уроки ходите?       — А в чем проблема? Мы ведь не в куртках.       — О, неужели?       — Ну, да. Это кофта. Вы вот тоже в кофте. Так в чем проблема?       — Кофта с мехом?       Зое захотелось нецензурно выругаться. Обычно она не позволяла себе дерзить администрации, тем более в таком тоне. Но уже длительное время она была чертовски зла и раздражена. В другой день Зоя молча сняла бы кофту, ей и в одной рубашке было тепло. Устрой Ондатру капюшон, подбитый искусственным мехом, она прикопалась бы к чему-нибудь еще. Может, даже по делу. Тогда Зоя и слова бы не сказала, в каком бы ни была настроении.       — И что с того? — тем не менее, возразила она. — Наличие меха делает из кофты некофту? Что у вас за странные стереотипы?       Ей хотелось бы съязвить о возможности наличия детской травмы у Ондатры: неужто ее любимого домашнего питомца пустили на меховой воротник? Но вместо этого она просто ушла дальше по коридору, оставив остолбеневшую Ондатру приходить в себя.       — Ну ты, блин, даешь! — расхохоталась Наденька, стоило им войти в класс. — Такого от тебя не ожидала! Ребята! Зоя только что на Ондатру наехала!       Одиннадцатиклассники дружно уставились на вошедших, удивленно раскрывая рты и расплываясь в улыбках.       — А потом она наваляет мне, за то что вы хамите, — воскликнула Светлана Валерьевна.       — А вы позовите меня, если что, — мрачно отшутилась Зоя. — Я за вас заступлюсь.       Она все же надеялась, что из-за одной ее выходки ничего не случится. В конце концов, она десять лет вела себя как пай-девочка. Или делала вид, что это так. В любом случае, подобным образом, напоказ, она выступала впервые. И ей было все равно, аукнется ли это. Так хорошо Зоя не чувствовала себя уже давно.

***

      Пока Афанасий Никитьевич листал сборник задач Кирика в поисках нужной самостоятельной, Дима тыкнул пальцем в аббревиатуру на тыльной стороне ладони Зои.       — Что это? Хотя нет, не говори, у меня потом логика сломается.       — О`k. — Зоя вскинула руки в примирительном жесте и полезла за ручкой в пенал. Несколько секунд прошло в молчании. — Ну вот, мне теперь хочется сказать.       — Мне теперь тоже хочется услышать.       Зоя бросила быстрый взгляд на горящие в огне буквы «ССВУП», которые легко было не заметить. — Секрет Счастья В Усеченных Пирамидах.       Дима горько вздохнул.       — Ты понимаешь, что я теперь даже слово «самостоятельная» написать не смогу?       Промолчав, девушка кисло усмехнулась и отодвинула руку. Она не смотрела на Диму, но чувствовала его взгляд на себе, что неприятно ее напрягало.       — Ты как вообще? — спросил он наконец. Зоя аж вскинула голову от удивления. От кого-кого, а от Димы она беспокойства ожидала в последнюю очередь.       — Нормально, — ответила она ошарашенно.       — Нормально — это как раньше, или по сравнению с маем?       — Нормально — это нормально. Спасибо.       Он пожал плечами, мол, не хочешь, не отвечай. Зое, может, и хотелось бы ответить, да только не ему. Что ничего уже не станет как раньше. Что потеряла иллюзию вечности. Что боится окончаний, потому что они все равно что гибель. Что кто-то становится старше на жизнь, а она — на смерть. Но не рассказывать же все это Диме, в самом деле.       — Вот, нашел! Самостоятельная двадцать девять.       Зашуршали страницы.

***

      — Вы заметили, — внезапно, как она это умела делать, ляпнула Нарцисса, — что птицы не поют?       — Что, прости?       — Птицы не поют, — терпеливо пояснила Нарцисса выслушивающему ее с подчеркнутой вежливостью на лице Андрею. — Я сегодня проснулась в четыре — и тишина. А они обычно в это время просто заливаются.       — Ты уверена, что тебе не приснилось?       — Уверена. — Она упрямо насупила светлые брови. Сашка готов был поклясться, что воочию видит, как Андрей сдерживает устало-раздраженный вздох.       — Странно, — только и сказал Андрей. — Что могло с ними случиться? Они вообще в последнее время неадекватные. Видела, сколько стало сбитых голубей? Это потому что они под машины кидаются, как чертовы камикадзе. Раньше хоть на звук реагировали, а сейчас как оглохли. Не может же это просто так происходить. Может, город воздействию радиации подвергся или токсинов каких, а мы и не знаем.       — Очень может быть, — протянула Нарцисса.       — Перестань. — Сашка не знал, смеяться ему или плакать.       — Что — перестань? Это не фарс, я правда так думаю. А теперь свалите-ка в туман оба.       Сашка с удовольствием утянул Нарциссу в сторону от кассы.       — Не слушай его, — с жаром попросил он, — он просто издевается.       — Или нет?       — Или?..       — Он сам не понял, издевается или нет.       И кто определил понятие ненормальности? Если нездоровые люди чувствуют мир тоньше и четче здоровых, то почему они считаются ненормальными, а не наоборот? Размышление Лебедева были прерваны:       — Держите.       Вернувшийся Андрей сунул Нарциссе в руку два билета на «Исчезнувшую» с рейтингом R. Собственно, для этого Андрей и был здесь: шестиклассникам добросовестные кассиры билеты не продали, пришлось вызывать подкрепление.       — Спасибо.       — Я все еще считаю, что это плохая идея. Очень плохая идея.       Сашка посмотрел на него грустно-грустно. В этот момент Андрей вспомнил, что все-таки заставило его встать в очередь пять минут назад, а теперь заставляло махнуть рукой и молча уйти вместе со своим неодобрением.       — Маленький манипулятор, — пробурчал он недовольно себе под нос.