Проблемный

Почти половину дороги моё нечаянное приобретение (я время от времени поглядывал на него в зеркало заднего обзора) просидело позади съёжившись, спрятав руки под мышками и низко опустив голову. Но я отметил, что, несмотря на ширину сиденья, он сел так, чтобы я в любой момент мог его видеть – как в зеркало, так и обернувшись. Рядом со мной, на пассажирском месте лежала папка с его личным делом. Много любопытного я узнал оттуда! Наблюдать за тугим напряжённым коконом, в который свернулся этот мальчишка, было скучно. Оно, конечно, дорога отнимала всё внимание, но иногда хотелось хоть чем-то себя занять, чтобы не уснуть за рулём от монотонности. - Посмотри на меня! – приказал я, не оборачиваясь. Мой новый раб немедленно встрепенулся, распрямился, и в зеркале я увидел его глаза. Интересный у него был взгляд, это я ещё в лагере заметил. Сперва – на какую-то крошечную долю секунды! - кажется, что на тебя смотрит… дикий зверёныш. Загнанный в угол, не ожидающий для себя ничего хорошего, но готовый дорого отдать свою жизнь. Но только ты открываешь рот, чтобы следующим приказом пресечь это вопиющее безобразие, как уже видишь в этих глазах самую что ни есть покорность и ожидание изъявления твоей воли. Теперь он смотрит на тебя преданнее самой преданной собаки, а ты думаешь: «Померещилось, что ли?» Теперь-то я знал, что не померещилось. Из той самой папочки… ну и со слов коменданта, пытавшегося отговорить меня от покупки именно этого раба. *** - Он доставит вам много хлопот, - сказал он, - Здесь-то его знают, как облупленного и если вдруг что случится – сумеют отреагировать адекватно. Но лучше бы вы выбрали себе другого раба. - А что не так с этим? – слегка удивился я. Да, я слышал, как при мне мальчишку назвали проблемным, видел, как его избивали конвоиры… Потом – этот его взгляд мне в «третий глаз»… да, согласен, нормальные рабы так не смотрят, но в том-то и дело, что этот выглядел очень даже нормальным – несмотря на всё остальное. Я как-то сразу почувствовал в нём эту податливость. Достаточно было увидеть, с какой готовностью он бросался исполнять приказы! - Прежде всего то, что он – нечистокровный арзак! – поморщившись, сообщил комендант. Вот этого я не ожидал! Хотя… тут же нашлось объяснение всем странностям этого их «волчонка». - Полукровка? - Квартерон. Что, на мой взгляд, ещё хуже. У полукровок-то всё более-менее видно сразу, а у этих… Никогда не знаешь, где и когда вдруг что прорежется. - Он сам знает, кто он? - Нет. Я запретил говорить ему. Мне ещё не хватало, чтобы раб возомнил о себе невесть что и стал неадекватен! - А что, были случаи неповиновения? - Конкретно с этим – нет. Но прецеденты вообще – случались. Особенно в первые месяцы после Дня Величия. Я понимающе кивнул. Насколько мне – человеку далёкому от политики – было известно, существовало особое предписание по контролю численности арзаков-полукровок. Вплоть до санкций на их планомерное выявление и уничтожение. И всё потому, что, как оказалось, они поддавались гипнозу куда хуже, чем чистокровные арзаки. А некоторые и вовсе не поддавались. Правительству просто не нужны были проблемы с негипнабельными рабами. - Но почему же его оставили в живых? – вырвалось у меня. Комендант пожал плечами. - Да сам не могу понять. Мальчишка ведёт себя адекватнее некоторых чистокровных. Надсмотрщики в его казарме говорят, что не видели раба покорнее, лагерный врач – что гипнозу он очень даже поддаётся. Внешне всё выглядит нормально, но… вы видели его глаза? – я кивнул, - Эта пресловутая четверть менвитской крови… Она уже проявляет себя и когда-нибудь даст о себе знать в полную силу. И тогда этого раба придётся уничтожить. Так что, на вашем месте я бы не стал совершать столь невыгодную покупку. Вдруг он однажды выйдет из-под контроля? - Я знаю, как управляться с проблемными рабами. – спокойно ответил я. И ни разу, кстати, не покривил душой. Потому что если с подобными мерками подходить, допустим, к моей чрезмерно, несмотря на гипноз, разговорчивой кухарке, то Алиту можно было смело считать проблемной. Даже чересчур проблемной! Однако, я ведь как-то сумел, даже не применяя корректирующих сеансов, управиться с этой болтушкой. Сам не понял, как это у меня вышло, но ведь управился! Комендант лагеря внимательно посмотрел на меня и понимающе закивал. Кажется, он принял меня за эдакого «господина - грозу непокорных рабов» с плёткой и калёным железом, у которого рабы ходят по струнке и пикнуть боятся. У меня они действительно ходили по струнке, а насчёт «пикнуть» - про Алиту я уже говорил, но вот что касается железа и плетей… Рабов – кухарку Алиту и садовника Исана – я купил только потому, что дом нуждался в уходе, а мой желудок – в нормальной пище. И если бы кто из моих соплеменников узнал, что мои рабы для меня – не вещи, а люди (хоть и гораздо ниже меня статусом), меня бы не поняли. Но мне не было дела до мнения других избранников. Я предпочитал, чтобы мне служили не из страха и вдолбленной на уровне подсознания покорности, а с радостью и охотой. Да, они стали рабами и под гипнозом забыли о прежней жизни … но в моём доме к ним его не применяют. Может, я – чудак и эстет, но… не люблю есть еду, выращенную и приготовленную руками равнодушных безвольных кукол! И также не люблю, когда такие вот куклы смотрят на тебя тоскливыми пустыми глазами и ждут твоего приказа… или прихоти… По мне – так ощущение не из приятных, не знаю, как это выносят другие менвиты! Нет уж, лучше я буду терпеть Алитину болтовню и время от времени проигрывать Исану в шахматы! Это стоит того, чтобы ощущать, что ты живёшь в нормальном жилом доме, а не на складе механизированных манекенов! Что же касается этого мальчишки-квартерона… Все эти олухи – начиная от самого коменданта и заканчивая его подчинёнными – не увидели того, что в нём вдруг увидел я. Да – покорен и податлив. Да, возможно – мина замедленного действия – с этой его нечистокровностью. Но ни один из них не увидел той безнадёжной и в то же время упорной мольбы – когда я смотрел в его глаза, и того выражения изумления, облегчения, обжигающе-горячей благодарности и отчаянной, просто таки сумасшедшей надежды - когда я поинтересовался у коменданта его ценой. Да, в этот момент он снова посмотрел на меня, посмотрел мне в глаза, и теперь я понимаю: он хотел, чтобы я это увидел! Он хотел, чтобы я купил его – и боялся поверить, боялся спугнуть свою удачу… В общем, что бы ни говорил комендант, какими бы ужасами ни стращал – а у меня всё крепла и крепла странная уверенность, что после такого проблем с этим рабом у меня вовсе не будет. Особенно – учитывая, как я с ними обращаюсь. - Не беспокойтесь, господин комендант, - повторил я, - рабы в моём доме прекрасно знают своё место. И этот не станет исключением из правил. И… вы совершенно правы: сообщать ему о его нечистокровности – ни к чему. Комендант заулыбался. - Ну, раз уж вы так тверды в своём намерении – то я больше не буду вас отговаривать. - он протянул мне принесённую секретарём папку с личным делом раба. – Здесь все его данные, включая медицинские… Если желаете – можете дополнительно обследовать его у нашего врача, как это полагается при покупке. - Посмотрим… - я мельком пробежал взглядом документы «волчонка». Вроде, всё было в порядке. Медицинские показания… так… интересно… ого! - Здесь написано, что у него были переломы и прочие физические травмы. Это следы истязаний? - Это следы состязаний! – хмыкнул комендант. – Я не могу запретить своим подчинённым иногда развеиваться от тягот несения службы. Думаю, для вас не секрет, что во многих лагерях существуют так называемые арены для боёв между специально обученными рабами. Наш – не исключение. И мальчишка этот – аренный боец. Между прочим – не из последних. У него и кличка подходящая – Волчонок. …Раб-квартерон... обученный драться и перенёсший несколько травм боец арены… да ещё с таким взглядом… Положительно, мне везёт на странные покупки! Да ещё и с именем угадал! Надо же – Волчонок! - Тем интереснее будет его укрощать, - небрежно заметил я, заглядывая на страницу с его личными данными. Там значились только имя – Ланур - и возраст. Меня слегка кольнуло – раб оказался ровесником моего погибшего старшего сына. И теперь, глядя на его фотографии (как это водится – в профиль и фас), я смог, наконец, признаться себе, что мне вовсе не показалось в тот первый миг, когда я только увидел его. Он был похож на Сон-Ра. Не так чтобы очень – для этого Волчонок был слишком арзак, но что-то общее с моим сыном сквозило в его чертах. Тонкое, неуловимое и.. такое знакомое… своё… …А может быть я оказался здесь не случайно? – вдруг мелькнула совершенно сумасшедшая мысль. – И машина… умудрилась заглохнуть аккурат недалеко от ворот лагеря… Я не считал себя мистиком, но… от таких совпадений было впору задуматься. - Думаю, что данные в порядке. – вслух сказал я, закрывая папку. А сам тут же поставил мысленную заметку: обследовать парня у Вик-Нара, врача той части, где я служил. Здесь, в лагере, все служащие – от простого охранника до коменданта – повязаны между собой, и даже местный врач может умолчать о чём-то таком, что ему не разрешено разглашать начальством… или что от него могут намеренно скрывать. Я отлично сознавал, что, может быть, покупаю кота в мешке, но… отказаться от этого парня и оставить его здесь уже не мог. Почему-то это казалось мне… чуть ли не предательством. Не в отношении раба, нет. Почему-то в отношении… моих близких. И прежде всего – Сон-Ра! Странно как-то… Причём здесь Лай-Сон и мальчики?.. *** Когда мы вышли из комендатуры, моё приобретение, приведённое дежурным надсмотрщиком уже ожидало меня на том же месте, где проходила выставка рабов. С робы парня отцепили номерной знак, и он окончательно перешёл в мою собственность. Со странным чувством удовлетворения и нетерпения я наблюдал, как этот мальчик шагнул ко мне и опустился на колени (своим домашним рабам я запретил делать подобное, но тут это, кажется, было в порядке вещей). Ещё миг – и он склонился, касаясь моего ботинка… лбом?.. губами?.. Я еле удержался, чтобы не отодвинуться. Не привык к таким изъявлениям покорности. - Счастлив служить вам, мой господин. – отчётливо произнёс он, и столь же отчётливо я услышал в его голосе... неподдельную радость. Он поднял голову – кстати, без моего приказа! – и я убедился, что мне не послышалось. Лицо Волчонка – дотоле отстранённо-сосредоточенное, как у всех рабов в ожидании очередного приказа, – просто светилось от тщательно сдерживаемого счастья, в глазах – на этот раз широко распахнутых и по-рабски беззащитных – благодарность и преданность. Готовность по первому же приказу отдать всего себя без остатка – и даже не задуматься об этом. Гм… вот вам и проблемный! С другой стороны… он же лагерный раб, а кто из них не мечтает вырваться отсюда и обрести нормального господина? Одного-единственного – а не целую толпу начальников и надзирателей со своими «тараканами» у каждого! - За мной! – коротко скомандовал я и поспешил покинуть этот место. За спиной услышал шорох и мягкие торопливые шаги. Кажется, раб испугался, что я передумаю. В воротах произошла неожиданная заминка. Мой раб замер, словно налетел на невидимую стену, и теперь смотрел и смотрел на открывшийся за воротами пейзаж, не делая попыток шевельнуться. В его глазах я увидел страх и смятение. Волчонок, которого впервые выпустили из клетки… Проблемный… Небольшое внушение – и раб успокоился и проследовал за мной к машине. Надеюсь, со временем он освоится. Присланные комендантом лагеря техники (раб и надсмотрщик) сообщили мне, что машина моя более чем в порядке, но всё равно почему-то напрочь отказывается заводиться. Я приказал Волчонку садиться в салон и решил сам посмотреть, в чём дело. Но не успел я и шагу сделать, как мотор вдруг завёлся! - Я ничего не понимаю, господин… - пробормотал раб-техник. - Простите… - Хм… - я отодвинул его и внимательно осмотрел механические внутренности машины, - И правда – порядок. Мистика какая-то… Это слово – «мистика» - в тот день уже неоднократно посещало меня. И случай с машиной лишний раз подтвердил, что да, всё это происходит явно не случайно! - Как тебя зовут? – неожиданно для самого себя спросил я у раба уже когда мы отъехали от лагеря. Имя было написано в его личном деле, но мне вдруг захотелось, чтобы он сам сказал его. Имя, а не номер, под которым он жил все эти годы, угодив в лагерь чуть ли не в первые же часы после Дня Величия. - Меня зовут… Ланур… мой господин. – и всё-таки он едва не сбился на номер. «Ланур»… Кажется, на его ныне запрещённом языке это когда-то означало «рассвет», хотя в этом их арзакском значение слова могло зависеть и от произношения и долготы той или иной буквы. Помнится, ещё до Дня Величия, я каждый год катался на фольклорные фестивали в Серебряные горы, и там мои приятели-арзаки учили меня нюансам своего певучего языка… где они теперь, эти приятели?.. Ланур произнёс своё имя по-менвитски кратко, без знакомого мне по тем далёким временам распева гласных. Возможно, в оригинале оно могло звучать, как «Лаанур», «Лануур», «Лаануур», или вообще с примесью каких-нибудь других звуков, но теперь поди, узнай об этом… - Я буду называть тебя Лан. – вслух сказал я. Получилось как-то сухо. – Мне так удобнее. - Как будет угодно моему господину! – покорно склонил он голову. И мне снова послышалась радость в его голосе. Ну ещё бы: снова обрести имя! И пусть в урезанном виде и в менвитской интерпретации («лан» по-нашему произносилось с кратким «а» и на диалекте глухого провинциального края, откуда я сам был родом, означало что-то вроде утвердительного восклицания – типа «да!», «хорошо», «будет сделано» и пр.) – но это было имя, а не привычный, но безликий номер! Я действительно знал, как управляться с проблемными рабами. *** - ...Посмотри на меня! – приказал я, и он немедленно поднял голову, встретившись со мной взглядом в зеркале. Я остановил машину и неторопливо повернулся к нему. - Можешь по пути смотреть в окно… если хочешь. – разрешил я. – Ехать ещё долго. - Спасибо, мой господин! – пробормотал раб и поклонился. Я успел увидеть мелькнувшую на губах улыбку. Нет, положительно, с ним не будет скучно! Любопытный экземпляр раба! - Тебя успели покормить в лагере? Лан замер, и по тому, как он судорожно облизнул губы и попытался не подать виду, я понял: не успели. - Отвечай! - Я… - меня вызвали в начале обеда, господин, - прошептал он. – Потом уже было поздно… - Понятно. Я порылся в сумке и протянул ему пластмассовый контейнер. Алита как всегда и слышать не желала про кафе, а сооружённые ею «дорожные» бутерброды всегда отличались монументальностью, разнообразием составляющих и сытностью. - Ешь. Раб отшатнулся. Словно ему предложили что-то запретное. - Но, господин… - растерянно произнёс он, - это же… ваше… Я… я не посмею… - Дают – бери, бьют – беги! – я силком всунул ему в руку один из бутербродов. – Приказываю подкрепиться! Дорога длинная, а ты мне дома живой нужен… а не загнувшийся от голода по дороге! Ешь давай! Раб передёрнул плечами и подчинился приказу. Я отвернулся, чтобы он ненароком не подавился под взглядом хозяина. Он расправился с бутербродом быстро и почти беззвучно. - Спасибо, мой господин… - услышал я. - Ещё? Он помолчал. А потом поднял на меня взгляд. На этот раз он смотрел мне прямо в глаза и был открыт для малейшего воздействия. - А как же вы, господин? – в его голосе я услышал робкое и тщательно маскируемое беспокойство. Я хмыкнул. - Сходу начинаешь проявлять заботу о своём господине? Лан как-то виновато опустил глаза. - Ведь это теперь моя обязанность, как вашего раба, не так ли, господин? Я снова хмыкнул: - Однако, парень, для лагерного раба ты довольно нахален! Задаёшь вопросы без разрешения, отказываешься от предлагаемой хозяином еды, да ещё смеешь это обсуждать… Лан тут же сжался, судорожно вздохнул и умудрился в тесноте салона привычно рухнуть на колени. Я посмотрел на его голову, покаянно склонённую между водительским и пассажирским сидениями. Сгрёб в горсть густые, отросшие ниже ушей волосы цвета тёмного шоколада и заставил его повернуть ко мне лицо. - Давай для начала расставим все точки. – сказал я, глядя ему в глаза. – В моём доме рабы исполняют мои приказы по первому слову и быстро. Гипноз я применять не люблю, но пусть это тебя не обольщает. Я люблю исполнительность, чёткость и беспрекословное повиновение. Если ты уяснишь для себя эти правила – тебе же будет проще. Если нет… Глаза раба повлажнели. То ли я схватил его за волосы слишком больно, то ли он уже не мог выносить моего взгляда. - Я всё понял, мой господин… - прошептал он, - Всё понял… У вас не будет со мной хлопот, клянусь… Простите глупого раба… - Вольно! – скомандовал я и отпустил его. – А теперь – брысь обратно и чтобы всё это, - я положил на крышку лотка ещё два бутерброда, - было съедено! - Слушаюсь, мой господин! – выдохнул он, исчезая из моего поля зрения вместе с бутербродами. - Вот так! – я был очень удовлетворён тем, что воспитательный процесс оказался кратким. Кажется, у этого парня мозги были не только для того, чтобы тупо воспринимать приказы, но и думать! Ну-ну, посмотрим! Я передал назад бутылку воды – чтобы Лан не жевал всухомятку. Этот невозможный раб, кажется, снова попытался было заикнуться: «А как же вы?», но вовремя прикусил язык. Молодец. Быстро учится! - Могу тебя утешить, - сказал я ему после того, как он утолил голод, - Этих бутербродов в сумке ещё два лотка, а воды – целая канистра в багажнике. Так что, если тебя так беспокоит, не объедаешь ли ты своего господина – то нет, не объедаешь. Я пока что не голоден, но немного погодя сделаем остановку. - Как будет угодно господину. А… - он замялся. - Что ещё? - Вы позволите своему рабу прислуживать вам? Я развернулся к нему. За подбородок поднял его голову. Всмотрелся в глаза. И, кажется, всё понял. - Что, так не терпится показать мне, насколько ты услужлив и покорен? Он прикусил губу, взгляд его стал грустным и умоляющим. - И это тоже, мой господин… - признался он. – Но главное – в другом… Вам про меня сказали, что я - проблемный раб… Я не знаю, почему господа в лагере так считают, но… как бы я хотел… не быть проблемой для вас!.. Простите, что имею какие-то желания без вашего на то позволения… - Стоп! – поднял я руку, и он послушно умолк. – Вам что, даже чего-то желать не разрешается? - У рабов не может быть своих желаний, - он как-то буднично пожал плечами. – Только желания их господина… или господ. «Дикость какая-то!» - подумал я, чувствуя некоторое раздражение. Ну и порядочки в этих лагерях, неудивительно, что парень чуть что – на колени бухается! - Почему же ты не хочешь быть для меня проблемой? - Потому что я всегда был уверен что меня никогда не купят, господин. – с обескураживающей прямолинейностью ответил он. – То, что сделали вы… - Лан покачал головой, - Мне до сих пор не верится. И… неужели я посмею создать проблемы тому, кто, в общем-то… позволил мне жить? Это прозвучало чуть ли не как клятва вечной верности. «А что за жизнь была у тебя в лагере?» - вдруг впервые подумал я. И решил в дальнейшем расспросить его подробнее. А вслух сказал: - Но ты ещё не знаешь, что тебя ожидает в моём доме. Раб содрогнулся и потянулся спрятать руки. Но спохватился, опустил. Пальцы нервно стиснули край сиденья. - Я думаю… - очень тихо, но с какой-то отчаянной убеждённостью произнёс он, - Что пусть уж лучше мне будет приказывать один господин… чем… несколько… А что до того, что меня ожидает… - внезапно взгляд его метнулся вверх и встретился с моим. И я в очередной раз подумал, насколько же необычный раб мне попался. Не боится идти на контакт взглядов с избранником и бросается в него с отчаянной, почти безрассудной смелостью и готовностью быть в очередной раз униженным, растоптанным и опустошённым... чтобы потом снова возродиться и снова броситься в пожирающую бездну гипнотического забвения. И так – бесконечное число раз. Просто птица Феникс какая-то!.. - Что до того, что меня ожидает в вашем доме, - твёрдо сказал Лан, глядя на меня со странной смесью мольбы, волнения и ещё чего-то непонятного, - То вы уже зачеркнули мою прежнюю жизнь... когда купили меня. И дали мне вместо неё новую. Вам ею и распоряжаться. Мне вдруг вспомнились древние сказания народов Рамерии. И герои этих сказаний. Не знаю, насколько влияла сейчас на сознание, слова и действия моего раба та пресловутая четверть менвитской крови, но именно чем-то таким древним, героическо-легендарным повеяло на меня. Так, как говорил сейчас Лан, мог говорить какой-нибудь приносящий клятву верности сюзерену витязь или… мученик накануне предстоящего ему страшного подвига. Я постарался выбросить из головы некстати пришедшие аллюзии с некоторыми страницами истории покорения арзаков. В конце концов, нам ещё ехать. Зачем мне лишние волнения из-за раба – хоть и необычного и с нестандартными реакциями и поведением? Дома разберёмся! - Что ж, - вслух сказал я, - так оно и будет. Я буду владеть твоей жизнью и распоряжаться ею. И первое моё распоряжение – сидеть, смотреть в окно на пейзажи и не отвлекать меня в дороге разговорами и вопросами. Понадобишься – сам позову. Понял? - Да, господин. Я завёл мотор.