Проблемный

Иногда у нашего господина случались приступы дурного настроения. У нас, его рабов, это называлось «Днями хозяйского гнева» и проживалось в соответствии с выработанными ещё до моего появления мерами безопасности: Исан – как наиболее отдалённый от непосредственного общения с господином – бесследно исчезал в саду, а мы с Алитой – в силу специфики нашей деятельности в непосредственной близи от хозяина – превращались в неслышных и невидимых призраков. Да-да, неслышных! Ибо Алита даже болтать переставала! День-два в доме царила настороженная тишина – изредка нарушаемая раздражённым голосом нашего хозяина – а потом всё успокаивалось. Господин оттаивал, мы с Алитой переставали во всех смыслах прятаться по углам, а Исан мимикрировал из бесплотного садового духа или куста смородины обратно в человека. Со временем повелось так, что мне, как почти что личному слуге господина Ра-Хора (почти – это потому, что у меня были ещё и общие обязанности по дому и саду) пришлось принимать на себя большинство хозяйских громов и молний. Ну а что делать? Не подставлять же под них Алиту – женщина, всё-таки! А принести и подать господину стакан тоника я и сам в состоянии! Пережидающая грозу в кухне «домоправительница» тогда благодарно улыбалась мне и за едой всё норовила подложить самые вкусные кусочки. Причины периодических депрессий господина долгое время оставались мне неизвестными – пока однажды я не увидел, как он, в один из таких вот «гневных дней» не рассматривает какой-то толстый альбом, кажется – с фотографиями. Лицо господина при этом было отрешённым, но в глазах стыла такая лютая тоска, что мне даже не по себе стало: я привык, что в глазах избранников обычно мало что можно прочесть. То есть, вообще ничего. А тут… Я никогда не стремился совать нос в прошлое других, но тут пришлось. Потому что возникла необходимость в информации. В конце концов, говорил я себе, это мой господин. И мне, как его почти личному рабу, было бы неплохо знать, отчего у хозяина случаются такие вот чёрные периоды, и к чему во время них надо быть готовым, чтобы не влететь в какую-нибудь неприятность. Спросить у самого господина я, конечно же, не решился. Пошёл к Алите. - Ох, дорогой, - вздохнула та, и её живое лицо сразу как-то потускнело. – Это всё из-за того несчастья. Случилось оно давно, ещё до нашего здесь появления, но господин до сих пор не может его забыть. - Несчастье? Я даже слегка удивился: разве у избранников – таких могущественных и сильных - могут случаться несчастья? - Именно. Насколько мне самой известно (а известно мне довольно мало), у господина некогда была прелестная супруга и два сынка. Мальчики погибли подростками - в автокатастрофе, когда ехали с каких-то соревнований. Автобус сорвался в пропасть. А супруга господина не вынесла горя, повредилась рассудком и… и потом убила себя. С тех пор прошло несколько лет, но господин до сих пор их оплакивает. …Я почувствовал, как в груди образовалась какая-то пустота… в которую тотчас же ухнуло заколотившееся сердце. Потерять близких! Да ещё так страшно, дико и… несправедливо!.. Во имя Лунного Неба!.. Сам-то я не помнил никого из своих родных – ни отца, ни мать, ни ещё кого-то. Нет, они у меня точно были – иначе как бы я появился на свет? – но я их не помнил. Самые ранние воспоминания, что каким-то чудом уцелели после многочисленных «мозгочисток» в лагере, были про какой-то большой дом со множеством детей разных возрастов. Кажется, это был сиротский приют, но я точно в этом не уверен – слишком зыбки и неверны были эти воспоминания. Но если это так, и если я действительно до лагеря жил в приюте – значит, и мне когда-то довелось пройти через это. Потерю близких людей. Может быть. Я не помню. Ничего не помню. Ни кого терял, ни как терял… А может, и не было никаких потерь, и меня просто когда-то в детстве отдали в приют, как нежеланного ребёнка? И такое случалось, помнится, парни в лагере рассказывали всякие истории… Но тогда почему рассказ Алиты о пережитом моим господином несчастье взволновал меня так, словно мне всё это было знакомо и близко? Словно я сам… Я вдруг представил падающий в пропасть автобус с детьми, их отчаянные крики, плач, попытки выбраться… Глухой удар о камни и тут же – взмывшее в небо облако пламени пополам с чёрным удушливым дымом… Грохот, скрежет разрываемого металла и тонущие в рёве пламени последние душераздирающие крики… ...Жестокое, неумолимое пламя, невыносимый жар и разрывающее лёгкие удушье... И боль, боль, боль... Резкая, как удар хлыста, рвущая на части и оставляющая за собой лютое, до белых от безумия глаз, жжение и багровые пузырящиеся следы... Лунное Небо, откуда мне всё это знакомо?.. - Лан, Лан, что с тобой?! Очнись!!! Я вздрогнул и повёл взглядом. Алита с выражением сильнейшего беспокойства на лице трясла меня за плечо. - Что?.. - На тебе просто лица нет! – женщина озабоченно потрогала мне лоб, - Ты заболел? Что с тобой? - А… нет, ничего… просто… Я перевёл дух и уже более осмысленно посмотрел на кухарку. Алита выглядела потрясённой и испуганной. - Что случилось? - У тебя сейчас был такой взгляд… - прошептала она и сделала какой-то странный знак, словно от кого-то отгораживалась. – Словно ты привидение увидел. - Я просто... представил, как это… могло быть... - не стал скрывать я. – Прости, если напугал. - Да ты, смотрю, и сам перепугался… - Алита успокаивающе обняла меня за шею, прижала голову к груди и принялась поглаживать волосы. – А я-то, дурная женщина, наболтала тут всякого… - Лита… - я решил отвлечь её от присущего её натуре самоедства, - Неужели наш господин до сих пор не может смириться с той потерей? Ведь, как ты говоришь, прошли годы… Сколько сейчас было бы молодым господам? - Вы со старшим сыном господина ровесники… - кухарка утёрла выступившую слезу краем передника. – А младший господин был года на три моложе своего брата. - Даже так… Ровесники… Мне вдруг представился молодой человек моих лет и юноша чуть помладше. Высокие, светловолосые, статные – в отца. Они погибли подростками, и им не суждено было стать такими, как в моём воображении. Не суждено было повзрослеть, завести свои семьи, родить и вырастить собственных детей, продолжить линию своего рода… …Наверно, это очень страшно – осознавать, что род твой пресёкся, и ты остался один-одинёшенек во всей вселенной. И никто не ждёт тебя домой, некому зажигать для тебя свет в комнатах и ждать к ужину… Я изумился своим мыслям: откуда они в голове у бывшего лагерного раба, только и видевшего в своей жизни, что стены, решётки и утоптанный серый грунт плаца? Странно всё это как-то... Неожиданно. И эта живая… СЛИШКОМ живая картина взрыва… Как будто когда-то… всё это… уже было?.. - Между прочим, ты внешне похож на старшего сына нашего хозяина. – вдруг долетел до меня сквозь мысли голос Алиты. – Он сам как-то говорил это господину Вик-Нару, а я случайно услышала. Но имей в виду! – тут она предостерегающе подняла палец, - Что я тебе этого не говорила! Понял? - Понял. Я, несмотря на новый приступ удивления, действительно понял подтекст её слов. Не может арзак, раб, быть похожим на менвита, господина. Слишком много чести! Да даже помыслить о подобном – уже проступок для такого, как я! Мало ли, о чём между собой говорят господа! На то они и господа, им можно! Но мысль о том, что господин увидел во мне некое внешнее сходство со своим погибшим сыном, засела в моём мозгу, словно отравленная заноза. И как я ни старался её оттуда вытащить – ничего не выходило. День за днём я думал о господине, его утраченной семье, представлял, какими они были тогда и какими были бы сейчас… А вскоре я вдруг заметил, что перестал бояться взрывов гнева господина во время очередных его периодов плохого настроения. Потому что уже знал, чем они могли быть вызваны и, слушая его грозное рычание, думал о том, насколько ему сейчас одиноко и тяжело без своих любимых. Я даже сочувствовал ему в такие моменты. Хотя, конечно, не имел на это никакого права. Ну, в самом деле, где это видано, чтобы ничтожный раб осмеливался сочувствовать господину? Да и что им в нашем сочувствии?.. К счастью, хозяин не знал об испытываемых мной чувствах. Иначе меня бы уже давно наказали за дерзость. Однажды в один из таких моментов я настолько испереживался за состояние господина, что без его позволения приблизился к его креслу, опустился на колени и склонил голову под его руку. Словно преданный пёс, не знающий, чем помочь погружённому в мрачные мысли хозяину. Только что не заскулил и руку не лизнул. Вообще-то я с трудом переносил, когда до меня дотрагивались. Особенно если это были руки кого-то избранников. Осталась лагерная памятка, с которой я пока ничего не мог поделать, как ни старался. Ощущение чужих и бесцеремонных рук на теле вызывало во мне ужас, панику и дрожь. Мне казалось, что ещё немного и… и со мной сделают то же, что любил делать Хит-Та. Тот памятный медосмотр у господина Вик-Нара… уж не знаю, как я смог пережить его спокойно… Чудом, наверно. Мой нынешний господин (который, думаю, прекрасно знал об этой моей фобии) прикосновениями отнюдь не пренебрегал, раз за разом подчиняя меня своим настойчивым и властным рукам. Особенно любил он брать меня за подбородок или запускать пальцы в волосы и трепать их – с разной степенью интенсивности. Чаще всего последнее было одним из элементов наказаний… хотя, по сравнению с тем же Хит-Та или, скажем, Дон-Ла, трепал он меня не сильно. Те – так вообще могли так оттаскать за вихры, что мало не с корнями выдирали. И стричь меня лагерному цирюльнику не позволяли. Нравилось им меня за волосы тягать, ага… В общем, всё это время я, как мог, старался избегать рук избранников. Когда попал к господину Ра-Хору – стало легче, во всяком случае, я начал понимать, что издеваться здесь надо мной никто не будет. Но многолетняя привычка брала своё – я всё так же вздрагивал и боялся, когда руки господина касались меня. А тут… Не знаю уж, что тогда на меня нашло? Господин и раньше, когда был занят чтением или просто работой с бумагами, часто подзывал меня к себе и приказывал сидеть у его ног. И, честно говоря, поначалу мне это не доставляло никакого удовольствия. Но что поделать, приходилось терпеть и сохранять спокойствие, чтобы не навлечь на свою дурную голову беды. А тут вдруг я сам подошёл, сам подставился под ладонь, которую до этого едва терпел... Сам. …Жёсткие пальцы избранника коснулись моей макушки и рассеянно сжались, сгребая в горсть волосы. А потом я увидел его удивлённое лицо, смотрящее на меня сверху вниз. Кажется, он не ожидал от меня такого… да, собственно, я и сам от себя не ожидал. - И что это значит? - холодно осведомился мой господин. – Я разве приказывал тебе подойти? Что ты себе позволяешь, раб? Я сглотнул, поёжился и тихонько, насколько позволяла его рука, склонил голову. Пусть наказывает за своеволие - если ему того захочется. Я выдержу. Только… пусть не гонит от себя… Кажется, господин всё понял. Он резко повернул к себе мою голову, всмотрелся в лицо и вдруг усмехнулся: - Решил, что пора стать приручённым, да, Волчонок? Я удивлённо вскинул взгляд: откуда ему это известно? - Я в курсе, как тебя называли в лагере. Должен сказать, что эта кличка тебе очень идёт. Он довольно чувствительно потянул меня за волосы, прижимая мою голову к своему бедру. Похлопал по щеке. И почему-то это не вызвало во мне привычного страха и отвращения. Я мельком удивился, но решил подумать об этой новой и внезапной странности позже. А пока закрыл глаза и постарался отдаться своим ощущениям. Я ведь должен был понять, каково это – быть приручённым. Иначе мне никогда не перестать быть проблемным рабом. Широкая шершавая ладонь скользила по моим волосам, пальцы господина небрежно и довольно грубо зарывались в их гущу. А я послушно подчинялся требованиям его руки и только улыбался про себя. Потому что раз за разом эта рука становилась всё мягче и расслабленнее, а её движения – добрее и спокойнее. Гроза уходила.