Весна на Марсе

Когда близится полночь и наводняют «Гоморру» посетители всех мастей, официанты делают радио громче, а свет глуше: так не слышно стонов и не видно сплетающихся тел. В первом зале по-прежнему играют в покер да курят дорогие сигары. Но стоит нырнуть в лабиринт поглубже, как глазам открываются иные картины. Белокурая Сара, опустившись на колени, расстегивает ширинку своему постоянному клиенту (он дрожит от предвкушения и от мысли, что на них смотрят, хотя в полумраке различимы лишь силуэты); Дженни, лежа на диванчике, лениво поглаживает плетку, как послушного зверька; Хлоя в уголке учит целоваться семнадцатилетнего мальчишку, принесшего ей в дар чудом найденные сто крышек; прелестная Надин уже довела до истомы первую гостью и спускается по лестнице, оглядывая толпу в поисках второй девицы, ждущей трепетных женских прикосновений. Все труженицы при деле, и все они знают свою работу… кроме одной. Самая дорогая из них получала четыре сотни. Она была молода, хороша собой и чуточку своенравна: ровно до такой степени, чтобы казаться капризной, а не дерзкой. Ни один из визитеров не догадывался, что почти все деньги она спускает на «Мед-X», чтобы окунуться в волны морфина, и «Винт», чтобы найти силы на вымученную ласку. Бенни был менее опытен и на ласки жаден. Ему платили в разы скромнее. — Восемьдесят, — ответил он подвыпившему мужчине, подсевшему за столик. У джентльмена были хорошие манеры, явно росшие из привычки обуздывать себя во всем, но четыре рюмки коньяка, принятые для смелости, развязывали язык и не таким сдержанным господам. — Новенький. Не видел тебя тут раньше. Заприметил в пятницу, все ходил — не решался… До тебя за этим столиком сидел другой. Д-делся куда-то. Опытная девица на месте Бенни сразу бы нашла ключик к такому зажатому клиенту — накрыла бы руку ладошкой, сказала пару ободряющих слов. Робкие гости в «Гоморру» приходили не так уж редко: сколько в Вегасе распутников, побывавших в постели Блестящей и в стальных объятиях Фисто, столько и скромников, стыдящихся тяги к удовольствиям сомнительного толка. Многие годами навещали одну и ту же шлюху, стесняясь поднять глаза на других. Бенни, однако, не потрудился сделать шаг навстречу и продолжал смотреть на мужчину хмуро, исподлобья. Его бросало в липкий жар при мысли о том, что этот нетрезвый джентльмен заплатит в кассу и проследует за ним в номер, запинаясь о ступеньки. — Сам ничего не знал. Женщины — не то. Я поздно понял… Некоторые вот к гулям ходят. К мертвякам. Ничего. Это можно. Чем я хуже? Главное, чтобы ты умел… как следует… Я хорошо плачу, если кто умеет. — Да чего вам надо-то? — буркнул Бенни. Его собеседник изливал свои смутные желания в столь запутанной форме уже минут пятнадцать. Но от прямого вопроса он встряхнулся, поднял глаза и без всякой осторожности прикоснулся пальцами к губам Бенни. — Шш. Я покажу. Пойдем… — Плата вперед. — Я тут… на хорошем счету. Можно потом. Давай. Пойдем. Я не знал, что взяли такого мальчика… красивого. Бенни предупреждали: большинство клиентов у мужчин — другие мужчины, а вовсе не пышущие зноем длинноногие красотки из числа тех, что раньше вились вокруг него, как мотыльки у свечки. Он не успел привыкнуть к этой мысли и скалился на каждого встречного, бросавшего косые взгляды. Но долги росли, и неприступный бастион должен был рано или поздно сдаться на милость завоевателю. Отступить Бенни не мог, хотя больше всего на свете хотел, чтобы грянул гром, или засверкали молнии, или радио с шипением выплюнуло известие о новой войне — в общем, что угодно, лишь бы одна катастрофа отвратила другую. — Эй-эй-эй, — сказала за спиной Пенни, наклоняясь к нему. Медленно поправила галстук, как заботливая жена — рассеянному мужу. Засунула в нагрудный карман несколько мятых купюр, долларов тридцать, не меньше. — Придержи своих браминов, дедуля. Тут уже за все уплачено. — Пенни… Он не мог видеть ее лицо, но по голосу было слышно, что Пенелопа улыбается. — Да? Галстук затягивался, как петля, и Бенни уже не надеялся попасть в число тех висельников-счастливчиков, над которыми лопается веревка. Обескураженный джентльмен отпрянул назад, изучая Пенни мутным взглядом: — Но позвольте… — Бенни, как же так? — с деланым осуждением сказала Пенелопа, качая головой. — Я отлучилась на пару минут, чтобы заплатить, а ты уже подцепил кого-то еще. Некрасиво… Ну, вставай, что ли! Она потянула за галстук, заставляя Бенни подняться, и оказалась так близко, что могла стряхнуть невидимые пылинки с ворота его рубашки. Удавка на шее ослабла. Он наконец сделал вдох и подавился подслащенным сигаретным дымом. Волосы Пенелопы пахли шиповником. Любуясь взятым в аренду товаром, она зажала тщательно выбритый подбородок двумя пальцами и ногтем царапнула заживающий порез у Бенни на щеке — будто выискивала изъяны, желая убедиться, что не переплатила. — Ты об этом пожалеешь, — тихо сказал Бенни, удивляясь, откуда взялись силы на угрозы. Собирая крошки, которыми осыпалась, как сырая штукатурка, гордость, он отчеканил: — Что — ты — делаешь, дрянь такая? В стальных глазах Пенелопы плясали искры. — Ну как же, — улыбнулась она, краем глаза наблюдая, как пьяненький джентльмен, оставшись ни с чем, плетется в сторону барной стойки: топить печаль на дне бутылки. — Я ведь обещала помочь, верно? И закружила его в танце так, что даже мертвец, поднятый из могилы, против своей воли сделал бы несколько па, громыхая костями в такт музыке. Heaven, I'm in heaven And my heart beats so that I can hardly speak And I seem to find the happiness I seek When we're out together swinging. Бенни упирался, как завидевший скотобойню барашек. Пенелопа тащила его в сторону холла, сжимая язычок галстука в кулаке. Посетители пялились на них, наслаждаясь зрелищем, и каждый смешок стегал не хуже плетки. Она за него заплатила, значит, как за пару чулок, или старую сахарницу, или потрепанный костюмчик на распродаже — пустяк, который и выкинуть потом не жалко. Она за него заплатила. Поскрипывая, лифт распахнул зеркальную пасть. Не церемонясь, Пенелопа толкнула Бенни в грудь и шагнула следом. Створки сомкнулись за ее спиной, погасла музыка, умолк смех, и только одинокая желтая лампа жужжала над головой, как муха. — Наслаждаешься, — бросил он. Тяжелая юбка, вздымаясь, шелковой волной плеснулась в ноги: это Пенни оттеснила его к стене, прижимаясь всем телом. — Даже не представляешь, как. — Ее горячее дыхание защекотало ухо. Кабина лифта наконец вздрогнула и поплыла вверх, но земля ушла из-под ног мгновением раньше: близость Пенни и запах ее духов кружили голову. — Я давно этого ждала. — Могла выбрать способ попроще. — Да? — Попросить. — Точно. — Признаться. — О-о-о. — Никаких сложностей. — Да, и почему я этого не сделала? Пенелопа доверчиво приникла к нему, поглаживая спину и поясницу. Да, она умела обращаться с армейским ножом, и да, когда он впервые увидел ее, эти руки были в грязи и машинном масле, но женские ладони есть женские ладони — узкие, ласковые, быстрые, они заставили его поверить, что происходящее — причудливый каприз девицы, не знающей другого способа приблизить долгожданную ночь. Кровь била в барабанные перепонки. Что ж, если Пенни мечтает сыграть в придирчивого клиента и проститутку, можно простить ей маленькую слабость: только пусть будет готова, что правила игры вот-вот изменятся. Ему хотелось содрать с нее гордость, как васильковое платье, растоптать насмешливость — как жемчужные бусы, скомкать заносчивость — будто паутину кружевного белья; он поклялся бы на «Марии», что никогда чувство к женщине так не сминало его изнутри; он искал в темноте ее губы, пока ползла на последний этаж ленивая гусеница лифта, целовал шею, висок, маленькое ушко, а в это время проворные пальцы чуть не выдрали с мясом пуговицу на его брюках, чтобы свободно нырнуть вниз, и… — Какой ты быстрый у меня, — довольно хмыкнула Пенелопа. — Молчи, молчи, молчи уже. Он захлебнулся в словах, потому что Пенни чуть сжала ладонь. — Это стоило своих восьмидесяти крышек, знаешь. Бенни плохо соображал, что она говорит: темнота делала его незрячим, а желание — глухим. И натужный скрип лифтового механизма, и голос Пенелопы звучали теперь издалека, как со старой шипящей пластинки. Он чувствовал короткий пушок на затылке, скользящий под пальцами, и дыхание с запахом «Сьерры-Мадре» — но больше ничего; слышал стук сердца и прерывистые вздохи — но не речи; видел запрокинутую шею да белые зубы с небольшой щербинкой — но не улыбку и не взгляд. И пока вслед за зрением и слухом не исчезла способность двигаться, ему нужно было коснуться этой щербинки языком, разделить с Пенни воздух, которым они дышали, отнять этот воздух у нее, вычерпать весь, пока она, обмякая в его руках, не признает свое поражение. — Ну уж, — вывернулась Пенелопа, отталкивая его к стене и прижимая ладонью кадык. — Не в губы же. Шлюхи в губы не целуются, Бенни.