Волчья фиалка

Вьюга завывает зловещим смехом, Лунный свет на скалах дождем искрится, Выпусти меня! — повторяет эхо, Дикая Охота по следу мчится! Я — твое безумие, твое наважденье, По равнине в ночь, задыхаясь от бега, Дикая Охота по следу тенью, Сердца стук рассыпался горстью снега… На лице слезами снежинки тают, Ледяной струною крик оборвался. …Кто же я теперь — я и сам не знаю, Кто же во мне умер и кто остался?.. (Тэм Гринхилл — «Дикая охота») Рим 17 декабря, 1933 года

— Хоть бы это было оно… — твердила я про себя, мчась вприпрыжку по лестнице, — Хоть бы оно! Всякий раз оказываясь в катакомбах Ордена, я не могла запомнить планировку — возможно, потому что тут часто что-то взрывалось, снося часть стен или превращая несколько комнат в одну. Ага, вот эта дверь — и даже на прежнем месте! — А что у меня е… — я влетела в комнату… И успела разглядеть нечто похожее на гигантскую пьяную муху. Летящую мне в голову. — ЛОЖИСЬ! Повинуясь рефлексу, ноги сами подогнулись, и я сложилась навзничь, как марионетка. Но все равно почувствовала, как неведомый предмет чиркнул по затылку. ХЛОП! Белая вспышка обожгла глаза. Но куда сильнее боли была паника. НЕ ВИЖУ! Ничего не вижу! Я хотела заорать, открыла рот — и тут же закрыла, потому его наполнил смрад, что был хуже удара под дых. — Ты не повесил табличку на дверь?! — Йоля? Уф, ну и вонь! Эй, тихо… — чужие руки перехватили мои и потянули вверх, помогая сесть. — Ван Хельсинг, — я безуспешно пыталась фильтровать воздух сквозь зубы, — Глаза… — Успокойся, сейчас пройдет. Я отчаянно моргала, подозревая, что слезы текут не столько от слепоты, сколько от запаха. Постепенно тьма отступила, но из-за слез, застилавших глаза, картинка оставалась мутной. — Что… что за дрянь?! — Обычный аллицин. Концентрированный. Да не лезь ты руками — еще сильнее жечь будет. — Чеснок?! — Сама хороша — с разбегу кидаться в лабораторию! Для кого существует техника безопасности? К моему огромному облегчению размытое пятно наконец обрело очертания знакомого лица. Причем глаза напарника надежно закрывали очки с толстыми затемненными стеклами. За плечом Гэбриэла Карл деловито возился с оружием, походим на гибрид помпового ружья и дульным гранатометом. — Надо поработать над прицелом, — невозмутимо заметил он, извлекая из глубин рясы хитрый прибор, вроде многофункциональной отвертки, — И поражающей эффект слабоват. — По мне так эффект что надо, — буркнула я, поднимаясь, — Кто придумал целиться в дверь? — Никто, — отозвался Ван Хельсинг, отодвигаясь от меня и явно стараясь дышать в сторону, — Просто кое-кто решил поэкспериментировать со смещением центра тяжести снаряда. И траектория стала… неустойчивой. — Nunquam errat, qui nihil agit, — огрызнулся Карл. Он вообще в последнее время сильно изменился, будто сбросил десяток-другой лет. И я уже не удивлялась, как он мог многие годы быть оруженосцем Ван Хельсинга. — Эдисон тысячи раз экспериментировал с нитью накаливания, прежде чем изобрел лампочку! И я старался не меньше, доводя до ума эту малютку, — Карл взвесил на ладони снаряд, похожий на обычную гранату, — Хотя еще полвека назад эта вещь была гениальной. — Полвека? — я понизила голос, — То есть эта та самая световая бомба… — …Которая спасла нас в Будапеште. Формула прототипа состояла из крайне редких и нестабильных веществ, но мне наконец-то удалось синтезировать смесь с аналогичными свойствами, не требующую долгой подготовки. К тому же я уменьшил ее и подогнал под огнестрельное оружие. И добавил… чесночный эффект. Если уж на человека он производит такое действие, хотел бы видеть реакцию вампира. — Осторожнее с желаниями, — фыркнул Ван Хельсинг, стянул с глаз окуляры и протянул мне, — Примерь-ка. Свет — слабое место для нежити. А вспышка нейтрализует тени — оружие ведьмы. К следующей встрече с Дракулой мы должны быть готовы. — Кстати о следующем разе, — я пошарила за отворотом пиджака и достала папку, — На этот раз я почти уверена! — Прошлый раз ты говорила то же самое, — пожал плечами Гэбриэл. — И в позапрошлый, — ввернул Карл. — Просто взгляните, — отчеканила я, — Думаю, на сей раз это точно он!

***

Вышеград 20 декабря, 1933 года

Ветер гнал тучи над землей, словно сминая о небесный свод комья сырой шерсти. Тени бежали по сизым зимним водам реки и древним камням развалин башни, на самой вершине которой стоял, задрав голову, юноша. Он не отрывал взгляда от облаков и будто не замечал пронизывающего ветра. Облака не отражались в странных бархатных глазах. — Холодно, — секунду назад юноша был один, но вот уже рядом возникла еще одна тонкая фигура. — Зима близко, — Влад улыбнулся, — Грядет первая вьюга. Столетия назад я точно так же смотрел на бегущие облака из окон этой самой башни. — Не люблю небо, — Маргарета зябко запахнула полы полушубка, — Все, что мне подвластно, здесь, на земле, а в небе я беспомощна. — А я любил смотреть вверх, когда был человеком. Дракула означает «Сын Дракона», я унаследовал этот герб и титул отца. И в детстве, еще до плена воображал себя драконом, парящим в небе. Все мальчишки играли в рыцарей, побеждающих драконов, я мечтал сам быть драконом! Уже тогда был по другую сторону… — Мате тоже любил представлять себя то львом, то орлом, — чуть улыбнувшись, заметила Маргарета, — Из-за болезни он был слаб и, хотя бы в мечтах хотел быть сильным. — Вот как, — Влад стал спускаться по камням. Снег и дожди раскрошили кладку, но юноша играючи переступал по шатким глыбам, — Но став вампиром, способным летать выше любого орла, я перестал смотреть вверх. Это стало… несущественным. Покорив небо, я потерял к нему интерес. А сейчас я увидел его снова, как в первый раз. Странное чувство. — И тебе следует быть осторожней, — Маргарета проследила взглядом за камнем, который выскочил из-под ноги юноши, — Не хочешь для разнообразия воспользоваться лестницей? — Я думал о том, как вновь стану собой, — откликнулся Влад и, будто дразня сестру, перемахнул на следующий камень, — Бессмертным, не знающим холода, страха… и неба… и еще множества вещей, которые заново открыл в этом теле. С последним прыжком Влад раскинул руки, и его плащ распахнулся, словно крылья. Вместо того, чтобы упасть — он плавно спланировал на другой край стены. — Я изменюсь, — он обернулся к Маргарете. На ее лице не отразилось ни тени беспокойства, но руки невольно сжались, — И твой брат перестанет быть тем, кого ты знала. Ты не думала об этом? — Думала. Меняется все в мире. Люди, страны, горы и моря… Даже бессмертные, просто их перемены происходят внутри и не так явны. Я и Мате так или иначе изменились бы… Но скорее всего он бы умер раньше. Если выбирать между смертью и переменами — я предпочту второе. — Даже если перестанешь узнавать брата? — Сразу видать, что ты давно не был среди людей, — Маргарета чуть отступила и одним прыжком преодолела провал, — Со смертными такое происходит сплошь и рядом. Люди годами сосуществуют, не замечая изменений друг в друге, чтобы однажды очнуться и понять, что живут с незнакомцами. Поэтому ценить каждый день, что нам дарован. — Ты это о чем? Маргарета обернулась — она уже научилась улавливать еле уловимые изменения в тембре голоса и движениях брата, чтобы поймать миг изменения. — Мате? — А? — юноша поднял на нее блестящие глаза, — Опять ты на меня так смотришь! Ой! Мате оступился и едва успел вцепиться в руку сестры. — Знаешь, я почти забрался на вершину той башни. Правда, холодно и ветер сильный, но это ничего. Я чувствую себя лучше с тех пор, как мы путешествуем. Надо было раньше уехать! — Раньше ты сильно болел, — Маргарета отвела взгляд. — Да? — взгляд Мате затуманился, — Я уже и не помню. А когда мы поедем дальше? — Что? — Тут хорошо, замок и лес, Вербер очень добрый, но… сколько мы здесь? — Полтора месяца. — Значит, пора. Я чувствую. Странно, да? Маргарета заглянула брату в глаза, но увидела лишь по-детски твердую убежденность. Они уже были у основания стены, на тропе, ведущей через ворота во двор замка. Когда-то здесь была широкая дорога, но теперь все густо заросло кустарником. — Скоро Рождество, — Маргарета попыталась изобразить предвкушение, — Не лучше ли переждать, а после Нового года… — Нет! — Мате сложил руки на груди», — Сказал же — надо идти. — Лучше сестру слушай, — не смотря на внушительные габариты, Вербер умел появляться совершенно бесшумно. Маргарета убеждала себя, что уже привыкла, но, как и всегда, машинально сделала шаг, загораживая брата. — Нынче ночь скверная, — словно не замечая настороженного взгляда женщины, Вербер приблизился. На плече он нес связку хвороста, из-за которой казался еще больше, — И еще тринадцать ночей кряду — Weihnachten, «ночи духов» их называют. — Вот не думала, что ты опасаешься бабкиных небылиц, — Маргарета почувствовала раздражение. Она никак не могла разгадать Вербера. В нем гротескно совмещались пытливый ум человека — на свой лад весьма образованного — и грубые повадки селянина. И он ее не боялся. — Тебе ли не знать, девица, что есть силы, с которыми лучше не шутить. Эти ночи — как раз их время. — Так может в этом все дело? — Маргарета обернулась к брату, — Ты что-то задумал? — Йоль. Время долгой тьмы, что боятся люди, — словно в полусне ответил Мате, — Но мы пройдем без страха. Сегодня нашим врагам будет чем заняться.

Дюрншатайн 20 декабря, 1933 года

Такой городок представляешь, услышав «однажды давным-давно в далеком королевстве…». Узкие улочки, дома под красной черепицей и нарядная бело-голубая колокольня на самом берегу величественного Дуная. А над всем этим, на горе возвышаются развалины замка, у которого, конечно же, есть своя сказка. Даже самые невежественные жители городка знали, что здесь томился в плену гордый английский король Ричард Львиное Сердце. Но ведь сказки не всегда были добрыми и имели счастливый конец. И есть в году заветное время, когда самые мрачные сказки оживают и бродят по лесам и пустынным улицам в поисках кого-то, кто поверит в них и досыта накормит своим страхом. Ночь Йоля — одна из таких. Никто уже не помнил, почему ее зовут Ночью Матери, и зачем накануне нее все женщины плетут венки из еловых ветвей и жгут свечи, поминая усопших. Но в один миг среди ночи, когда облака закрывают луну, и колесо года со скрипом поворачивается, когда прореха меж былым и новым открыта… нечто приходит в мир. И отправляется на охоту. Порывом ветра оно проносится по улицам, разом гасит все свечи в церкви и погружает в беспробудный сон жителей Дюрнштайна. Всех, кроме нескольких детей, которых весь день томило необъяснимое беспокойство. Среди привычных забот и шума им слышалось, будто кто-то шепотом пел и насвистывал странный мотив. И теперь эта мелодия проникла в их сны, став могучим потоком, которому нет сил противиться. И они выбираются из постелей, не потревожив крепко спящих родителей, и выходят из дома. Они идут по стылым улицам, и ветер, подгоняя, ерошит их непокрытые головы и взметает полы сорочек. Они бредут по дороге, что тянется из города прочь к растущим на склонах садам и виноградникам, и дальше, туда, где дикие берега заросли непролазным ольховником. Они идут в темноте, зачарованные, не замечая ни холода, ни жестких камней под ногами… ни двух фигур, неведомо откуда возникших на дороге и бегущих им наперерез. — Ну, что я говорила! — пыхтела я, на бегу сдергивая с лица шарф и жмурясь от ледяного ветра, — Сперва в Корнойбурге, потом в Тульне и в Кремсе, потом в Маутерне. А теперь здесь! В каждом городе исчезало не более трех детей, потому мы и не заподозрили сразу… — Дунай, — Ван Хельсинг бросил взгляд в темноту, из которой сырой запах воды и болотной плесени, — Оно движется вверх по течению. И выбирает маленькие тихие города… — Как в Торони! — торжествующие заметила я, — Но чтоб снова не привлечь внимание большим числом жертв в одном городе, он просто расширил, э-э… ареал охоты. А что, хитроумно! — Вампиры не любят проточную воду. — Так он пока не вампир. И так он мог обойти наши патрули. Они ведь следят за дорогами, а вот реки из виду могли упустить, — детские фигурки в белых рубашках были уже близко и явно не собирались убегать, так что я сбавила шаг, — Почему ты все еще сомневаешься? — Дети — желанная добыча для многих, — с этими словами Гэбриэл ухватил за ворот одного из детей — вихрастого мальчишку лет восьми, который даже не попытался увернуться или отскочить. Оставшиеся мальчик и девочка безразлично прошли мимо меня. — Эй! Очнись, — я схватила детей за руки, и поразилась, как трудно удержать их на месте — словно их несли не собственные ноги, а влёк куда-то незримый мощный поток. И хотя на детях не было ничего, кроме исподнего, они не выглядели замёрзшими — на лицах их застыла одинаковая рассеянная улыбка. — Что это? — меня озарила жуткая догадка, — Власть крови?! — Гипноз вампира действует иначе. Вспомни — ты ведь оставалась в сознании. А эти спят на ходу, — внезапно Ван Хельсинг отпустил мальчика, и тот зашагал себе дальше, безвольно болтая руками и запрокинув голову, будто ему вовсе не нужно смотреть под ноги. Как кукла! — Ты что делаешь?! — Если просто удержать их, это повторится где-то еще. Дракула или другая нечисть — мы должны это прекратить. — Но… — я не заметила, как рука девочки вывернулась из моих пальцев. Двое других детей уже скрылись за обочиной дороги, и, судя по хрусту кустарника, направлялись к прибрежным зарослям ольховника. Ван Хельсинг предостерегающе вскинул руку и поспешил следом за девочкой. Ноги скользили по прихваченной льдом земле, и я с размаху разбила тонкий лед, по щиколотку увязнув в вязкую илистую грязи. На заросли вдруг обрушилась звенящая тишина, и у меня возникло неприятное чувство, словно на меня смотрят… деревья? — У реки ветер обычно сильнее, — шепнул Гэбриэл, ступая рядом, — И запаха нет. Что-то не так. Я старалась не терять из виду мелькавшие среди веток фигурки детей, но чем дальше, тем труднее было за ними поспевать. Казалось, дети проходили прямо сквозь сплетение ветвей, в то время как мы то и дело вязли в речном иле, спотыкались о корни и цеплялись за сучья. На миг в сплетении веток возник просвет, и я видела черную речную гладь совсем близко. И детей. Они смотрели на реку… и покачивались, словно пытаясь уловить в воздухе некий звук. Вот только вокруг стояла мертвая тишина. — Они же сейчас в реку сиганут! — я ломанулась в заросли, ухватилась за ветку… В неподвижном воздухе треск древесины показался щелчком затвора. Не успела я сделать второй шаг, как в лицо ударил такой мощный порыв ветра, что я едва устояла на ногах. — Берегись! — напарник дернул меня за шиворот, и в паре сантиметров от моих глаз просвистела тугая ветка. Новый порыв ветра принес белесую ледяную пелену, в которой заросли превратились в жуткий театр теней, свистящий и шипящий, как клубок рассерженных змей. Ван Хельсинг попытался обогнуть заросли, но сразу ушел по колено в воду. Вой ветра прорезал металлический визг — Ван Хельсинг прорубался сквозь заросли при помощи циркулярных ножей. Словно в ответ ветер закружился, заключив нас в вихре льдистого крошева, мусора и щепок. Фонарик мигнул и погас, но в последний миг луч выхватил из тьмы… нечто. Сплетение острых дрожащих теней! И ощеренное в оскале лицо с черными глазами. — Нет! — прохрипела я, безуспешно пытаясь нашарить на поясе световую гранату. Дракула мягко улыбается, протягивая мне руку. Тени за его спиной. Они льнут ко мне. Тени… извечный ужас, из которого в детстве рождается страх темноты и монстров под лестницей. Мы вырастаем из страха, но память живет у нас в крови, унаследованная от предков, для которых не было ничего страшнее погасшего огня в пещере. Без огня приходит тьма. И смерть. И вот я снова в подвале, не могу шевелиться под взглядом матовых глаз… Боль. Внезапная, настоящая. Боль от тривиальной оплеухи… впрочем, достаточно сильной, чтобы у меня звонко клацнули зубы. — Приходи в себя! — велел Ван Хельсинг, потирая ладонь. — А? — я сжала руку на груди. Бешеная дробь сердца болью отдавалась под ребрами. Интересно, многие ли умерли вот так, захлебнувшись собственных страхом? — Это всё морок. Сбивает с столку, заставляет нас отступить. Йоль… Время, когда память языческих времен восстает — через суеверия и наши затаенные страхи. В это время нетрудно во всякой тени увидеть монстра… хотя прячутся они в нас самих. Вздрогнув, я вгляделась во тьму, ища маленькие светлые фигурки. Их не было. — Дети! — я рванулась вперед, в реку, искать в ледяных волнах… Но напарник снова удержал меня, до боли стиснув плечо. — Не поддавайся! Он только этого и ждет. — Кто?! Дракула? — Вампиру нужен контакт через кровь или взгляд. Даже Дракула не мог… — Ван Хельсинг осекся, — Слышишь? — Ветер? — Нет… Выглянувшая из-за туч луна осветила речной берег зыбким светом. И в этом свете круговерть теней обрела новые немыслимые формы. Всадник на коне с торчащей наружу решеткой ребер... ...Ощеренная собачья пасть с хлопьями пены... Синюшно-бледная женщина с обнаженной грудью ощеренным алым ртом… — Это просто сказки! Сказки о Дикой охоте, преследующей грешные души, — Гэбриэл зло усмехнулся и начал торопливо выговаривать, — Qui habitat in abscondito Excelsi in umbraculo Domini commorabitur dicens Domino spes mea et fortitudo mea Deus meus confidam in eum*… Дикая охота — мрачное предвестие. Говорят, последний раз ее видели перед прошлой войной. А Австрия сейчас на грани новой. С приходом к власти фашистов в стране царит полицейский произвол, да еще неурожай и безработица… И дети — первые безвинные жертвы этого кошмара! Дети… чистые души… желанная добыча… — Ну же… покажись, — шептал Ван Хельсинг, — Quia ipse liberabit te de laqueo venantium de morte insidiarum…** На миг вокруг будто бы стало светлее. Воин Бога. Зверь рычащий на цепи. Сиди смирно! Ван Хельсинг запнулся на полуслове. Я выхватила пистолет, хотя прекрасно понимала, что проку от него сейчас немного. — Морок… лишь морок, — Ван Хельсинг зажал уши, — in scapulis suis obumbrabit tibi et sub alis eius sperabis scutum et protectio veritas eius*** Тьма живёт в тебе. Привязь не выдержит, вырвется Жадный**** Нынче травишь, завтра сам добычей станешь. Грядет охота… Дикая охота… Гэбриэл охнул и сложился пополам. И я с ужасом увидела, что в чертах напарника снова проступает волчий оскал! — Боже, нет… э-э, non timebis a timore nocturno a sagitta volante per diem… *****, — теперь я уже не жалела, что после Торони стала уделять больше внимания охранительным молитвам. Тише, храбрая душа. Сим со мной не совладаешь! Познай истину. Время замерло. Всё замерло. Осталась музыка. Она была во мне и вокруг, пронизывая весь мир, словно заново называя всем вещам и пробуждая в них частицу божественного. Эта частица встрепенулась во мне — и устремилась навстречу этой чарующей мелодии. Будто от груди протянулся поводок, и кто-то на том конце дергал, подсекая как рыбку. Я вдохнула запах — сладкий, словно на медоносном луге в полдень. Этот запах наполнял душу эйфорией, а тело небывалой легкостью… Я парила, оседлав ветер! Над головой качался серебряный месяц, а ноги едва не касались пушистых верхушек сосен. Холодный воздух больше не обжигал. Я сама воздух и ветер! Я сильна и свободна! И моему взору открыт весь мир — просторы полей, сокрытые белесым туманом, огни городов и громады гор, словно спины древних чудовищ… Я видела сверкающие снежные шапки и темные ущелья, где рождаются реки. А в укромных долинах бродили олени, сверкали голодными глазами волки и медведи вставали на дыбы… Я видела их и чуяла мускусный запах их шерсти! Я могла бы вечно гнаться за ними, упиваясь их страхом и кровью!.. Ты можешь! Ступай за мной! Будь одной из нас… Над земной твердью и бездной вод. Я дам тебе то, что неведомо смертным… Я видела мир до самого горизонта. Видела темные воды Рейна, хранящие проклятые клады. А под пенящимися водопадами спали вечным сном языческие короли древности. Их покой хранили речные девы, чьи длинные косы струились в потоках воды, словно расплавленное серебро. А далеко на севере река с грохотом встречались с водами моря, в пучинах которого обители неведомые чудовища. Но мне хотелось лететь еще дальше, увидеть больше. Ваш мир — юдоль печали. Будь со мной — и не познаешь смертного хлада. Идем со мной! Прочь от боли и горя… от жизни. НЕТ! Не верь! Не поддавайся! Западня! Казалось, что я кувыркнулась вниз с огромной высоты. И тяжесть собственного тела показалась мучительно неподъемной. Музыка не исчезла, но перестала быть всепоглощающей. Ее заглушал хор голосов, звенящих внутри меня. <b> Тебя заманивают! Как заманили нас… Чтобы съесть твою жизнь, сделать тенью, призраком… Не верь… <b> Внезапно мои ноги обжог пронизывающий холод. Опустив взгляд, я обнаружила, что стою по колено в реке, и течение тянет на глубину… Я шарахнулась прочь. И врезалась в кого-то. Девочка! Та самая, с косичками, которую мы встретили на дороге. Ее ночная рубашка вся намокла и липла к тщедушному тельцу. Не раздумывая, я схватила ее подмышки и потащила. Девочка не сопротивлялась, но была ужасно холодной и тяжелой. Все верно! Может и заманчиво стать вечной тенью, бродящей над миром тревожными ночами… но это лишь тень, неспособная познать прикосновение, живое тепло, вкус еды. Пусть жизнь полна потерь, без них мы не научимся дорожить тем, что имеем. Не зная печали, не познаешь и радости. А боль означает, что ты все еще жива! Бегут от жизни лишь те, кому не хватает духу бороться и идти до конца. Еле дыша, я выволокла девочку на берег. И почувствовала, как надо мной кто-то стоит. Чужой взгляд гнул к земле. Музыка смолкла. Ты. Отвергла мой дар. Но их не отберешь! Они мои! — А…a peste in tenebris ambulante, — залепетала я, — язвы, во мраке ходящей… во мраке ходящей… Твое слово не властно надо мной. Они мои! И уйдут ко мне. Слова молитвы застряли в горле. Ни в силах поднять голову, я отвернулась. И увидела детей. Трех, пятерых… двенадцать! Всех, кто исчез за эти недели! Не знаю, откуда они появились, должно быть, морок скрывал их! Но хоть и были они бледными и снулыми, но выглядели вполне живым. Надолго ли? Они все, едва одетые, мокрые, уже стояли в воде, кто по колено, кто по пояс… Почему именно дети? Рабы ослепленные! Вы недостойны истины… — Ну да, конечно! У меня вдруг заныли зубы, а по ушам резанул пронзительный крик. А потом обрушилась тишина, даже более пугающая, чем прежний свист и вой. Зато давящая сила вдруг исчезла. Выпрямившись, я увидела Ван Хельсинга. В одной руке он сжимал циркулярный нож, рукав на другой был закатан и по запястью струилась кровь, черная в свете луны. Ранил себя, чтобы очнуться от чар?! — Все вы, бессмертные и великие, на кровь падки, как мухи, — выдохнул Гэбриэл и торжествующе улыбнулся, — Я вижу тебя! Теперь и я увидела. Ее. Царственная стать… опаловая белизна и муаровые переливы звериных шкур, ветвистые рога… а может, витая корона?! Она была светла и совершенна в своей наготе, и луна стала нимбом над ее волосами… — Ну же! — Ван Хельсинг вытянул руку, и кровь брызнула на землю, — На самом деле все вы жаждете лишь этого. Так иди и возьми! В первую секунду меня ошеломило, как он смеет так говорить с Ней. Но потом в мой нос проник запах крови. Мухи… кровь… Сияющее, изменчивое лицо исказила гримаса злобы. Ноздри раздулись, ловя вожделенный запах. Секунду назад она была у края берега — и вот уже надвигалась на Ван Хельсинга, как лавина, сияющая холодным светом. А он смотрел на меня! Он отвлекал ее, чтобы дать мне время понять, разгадать… Почему она так долго морочила нас, не желая показаться? Она насылает чары, читает наши страхи… Но при всей своей власти, она не желала явиться в истинном облике. Если бы Гэбриэл не обличил ее с помощью крови… Кровь… жертвоприношение! То, чего жаждут древние боги! Богиня?! Та, что забирает детей... и стоит во главе Дикой Охоты! Дикая охота. По легенде это рой нечисти, во главе которой сам сатана… Но так было не всегда. Когда-то здесь, в сердце Европы, люди чтили других богов, Одина, Тора и других, кого церковь позже низвергла, ибо боги языческие — демоны суть****** Но в те давние времена Дикой охотой правила богиня, изменчивая, как сама женская природа. Богиня-охотница, покровительница жён и детей, умерших во младенчестве. Даже во времена христианства вера в нее осталась сильна, вот только теперь ее называли ведьмой, а ее приспешников жгли на кострах. — Фригг? — неуверенно начала я с имени той, что уносила души павших воинов, — Луна? Диана? Нет, все эти имена возникли позже. Словно яркие фантики, они призваны скрывать первое, самое важное имя. — Перхта? Берта? — Йо-йо! — крикнул Гэбриэл, которого богиня почти прижала к зарослям. — С…сейчас, — я сжала пальцами виски. Думай, думай! Зря что ли все детство просидела за книгами о древних богах и чудовищах?! Йоль, охота, смерть, дети, мать… Мать? Другое название Йоля — Ночь Матери. В эту заповедную ночь Матушка Холле бродит по миру, прибирая потерянных и забытых детей, чтобы они навеки стали свитой Холле. — Я знаю тебя! Знаю твои имена! — завопила я, что есть мочи, — Фрау Холле, Фригг. Хольда! Она замерла, занеся руку над головой Гэбриэла. Зато глаза ее полыхнули яростью. — Молодец, — выдохнул Ван Хельсинг. Я только теперь увидела, до чего он бледен. Казалось бы, имя — пустяк, просто слово. Но ведь и в начале было только Слово. И для богов — Истинное Имя, ключ к их сути. Знающий Имя — властен над тем, кто его носит. — Мы назвали тебя по имени! — проговорил Ван Хельсинг, — У тебя нет над нами власти. По воздуху разошлась волна, свет померк. И она больше не была сияющей и прекрасной. В считанные секунды, словно ручейки по гладкому лицу побежали морщины, являя свой последний, темный лик — лик Гекаты, повелительницы ведьм и ужасов ночи. — Ты не заберешь эти жизни, — повторил напарник, — У тебя нет власти. Они будут мои. Всё едино. — Ты лишь сон! — выкрикнула я, — Древний сон этой земли! Твое время прошло. Но грядет иное время. Великое смятение. И я вновь соберу жатву с этой земли. ОНИ МОИ! Она замолкла так внезапно, что на миг в воздухе возник гулкий вакуум. Что-то вспыхнуло и пронеслось над нами, порывом ветра бросив в лицо снег с грязью. Сквозь слезы я увидела, как распахнутый рот, а следом все лицо богини обратилось в вихрь. Словно воронка в другой мир, спешащая поглотить все вокруг. — Дети! — я обернулась к реке. И увидела, как от середины реки катится, вздымаясь все выше волна, усеянная льдинами. Сейчас эти сверкающие клыки вонзятся в берег и… Ван Хельсинг очнулся первым. Скользя по обмелевшему дну, он схватил в охапку сразу двоих детей, и бросился назад. Опомнившись, я тоже кинулась вытягивать из воды обмякшие тела. Некоторые дети уже успели слегка прийти в себя и начали с перепугу отбиваться. А трое успели так далеко зайти в реку, что нам едва удавалось бороться с течением, таща их из воды. С трудом переставляя немеющие ноги с последним хнычущим мальчуганом под мышкой, я вдруг почувствовала, что вода быстро поднимается до груди, потом до шеи… В следующую секунду меня с головой накрыла обжигающе холодная чернота. А следом накатил страх, когда я не смогла нащупать дно! Каким-то чудом льдины прошли стороной, но нас закрутило потоком, и когда мне наконец удалось вынырнуть и вытянуть орущего от страха мальчишку, я поняла, что не знаю, в какой стороне берег! Нас захлестывали волны, и я задыхалась, пытаясь одновременно грести и удержать на поверхности ребенка, который с каждой секундой казался все тяжелее. Ногу свело судорогой, но мне почудилось, словно меня тянет на дно чья-то ледяная рука! Отдай мальчика — и живи. Или я возьму вас обоих. — Черта с два! — из последних сил я рванулась вверх, хватая ртом воздух пополам с водой… Что-то схватило меня и дернуло. Но не вниз, а вверх! — Держись! — Ван Хельсинг выудил меня за шиворот и помог выплыть из стремнины. Кашляя и отплевываясь, мы выкарабкались на берег и без сил упали в грязь. Но Гэбриэл не дал мне толком отдышаться. — Ходу! — подхватив под мышки, он рывком поставил меня на ноги и потянул прочь. — Что… почему? — Туда смотри! Послушно обернувшись, я увидела, как от города тянется вереница огоньков. Чем ближе они были, тем явственнее слышались голоса. Они выкрикивали имена, звали. — Морок спал, и город проснулся. Быстро они… наверно уже слышали о пропавших в других городах! Так что лучше нам исчезнуть. Я посмотрела на сбившихся в кучу детей. Многие таращились на нас с ужасом и ревели в голос. — Но мы же… мы ведь их спасли… — В крадущих детей маньяков поверить проще, чем в сказку про Матушку Холле. Поверь тому, чья физиономия годами красовалась на листовках «разыскивается живым или мертвым». — Cazzo… — простонала я, ковыляя за напарником и мечтая лишь о том, чтоб побыстрее добраться до развалин, где мы спрятали запасные вещи и снаряжение. — Как тебе удалось одолеть ее чары? — поинтересовался Ван Хельсинг, пока мы пробирались по тропе в обход дороги, с которой доносились причитания и крики. — Ну… я была не одна, — я сжала руку на груди, — Мне помогли. Гэбриэл пару секунду смотрел на меня с явной тревогой, но потом кивнул. — Она не вернется? — До следующего Йоля уж точно. Луна зашла за горную гряду, а небо серело, предвещая хмурое зимнее утро. Спрятавшись среди камней на склоне, мы видели, как одно за другим озарялись окна домов Дюрнштайна. Над улицами поплыл мелодичный перезвон от белеющей на фоне неба колокольни. Сказочный городок… — Как думаешь, что значили ее слова? О том, что грядет. И что она возьмет своё? Пустые угрозы? — Такие как она не могут проникнуть в мир сами. Но когда что-то не так, когда целые народы погружены в хаос… Это создает лазейки. Они питаются нашими страхами, ждут, когда кто-нибудь отчаявшись назовет их имя… Призовет в мир. — И будет новая война, — теперь я дрожала не только от холода и мокрой одежды, — Знаешь, в скандинавском мифе Дикая Охота — это души павших воинов, которых валькирия призывает на последнюю битву. — Рагнарек, — Гэбриэл нахмурился, — И как раз, когда Дракула вернулся… — Ты думаешь, это как-то связано? — я запнулась, представив армию нечисти против пушек и танков, — Невозможно! — Одно лишь присутствие Дракулы может нарушить существующее равновесие сил, — напарник пожал плечами, — И даже повлиять на исход еще не начавшейся войны. — Орден этого не допустит! Если Дракула выступит против нас… — Дракула не дурак, чтобы действовать открыто. Что до Ордена… уже во время прошлой войны нам едва удавалось сдерживать тьму. Ван Хельсинг взобрался на обломок скалы над тропой. — Красивые все-таки места. Кажется, я уже бывал здесь… Я мельком глянула на простирающуюся внизу долину реки, но не смогла оценить ее красоты. Сырой холод пробирал до костей. — Прости. Я была уверена, что это Дракула. Но всё оказалось напрасно! Придется вернуться в Рим и продолжать поиски… — Продолжить… — напарник кивнул, вглядываясь в излучину реки, — ...поиски. Точно! В тот раз я тоже его искал! — Что? — я чуть не подскочила, когда Ван Хельсинг спрыгнул с камня и встряхнул меня за плечи. — Все было не зря! Теперь я вспомнил! Я уже был здесь, давным-давно, когда искал Дракулу… тогда еще Влада. Он был в замке неподалёку. Город, кажется… Вышеград. Сейчас там, наверно, одни руины. — Так почему Орден не проверил это место? — Потому что, там была его тюрьма! Но я помню, что это место много для него значило. Он провел там много лет. — И что теперь? Направим запрос в Рим? — Сколько времени пройдет, пока там что-то решат… — напарник поморщился, — А отсюда, если плыть вниз по течению, можно за день добраться! А там уже до Будапешта рукой подать. — На городской пристани наверняка найдется лодка или катер… — не смотря на пронизывающий ветер я широко улыбнулась, — В утлой лодчонке по зимней реке… Именно такой романтики мне нынче не хватало! * Здесь и далее 90 псалом, «Qui habitat» («Живый в помощи»). Одной из сильнейших молитв против нечисти. Русский перевод: " Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» ** 90 псалом, продолжение: говорит Господу: «Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы» ***90 псалом, продолжение: «Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его». **** «Привязь не выдержит, вырвется Жадный» — Старшая Эдда «Прорицание Вёлвы», строки о демоническом волке Гарме, предвестнике Рагнарека и прародителе оборотней. ***** 90 псалом, продолжение, строки: Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем». ****** 95 псалом: «Ибо велик Господь и прославлен Он, грозен для всех богов. Ибо все боги язычников — бесы».