Волчья фиалка

Верь и не дай силам уйти Дверь не ломай, пробуй в нее войти Сам для себя что-то меняй Час столкновения может прийти Когда ты сам не поймешь, где тебя ловит ложь Где не дышать, а где свернуть с пути Всегда берегись — в мире подвох Ты соберись Сделай хоть один шаг, сделай хоть один вдох От праздных слов состарится мир Выставит нас мишенями в тир Я не молюсь небо хранит Я поднимусь, как оно мне велит (Кукрыниксы — «Столкновение») Вена, квартал Зандляйтенхоф вечер 13 февраля 1934 г.

Влад любил Вену, ее дома, скверы и улицы — с ними было связано много воспоминаний. В его памяти навсегда запечатлелась панорама тысячи огней, открывавшаяся ему по ночам с вершин колоколен, и блеск роскошных зимних маскарадов, которые так любили его невесты. Они врывались в залы, полные света, и повсюду за ними тянулся шелковый шлейф изумления, восторгов… и смертей. Дракула и сам в ту пору был не чужд развлечений. Во эпоху наполеоновских войн он ночи напролет обыгрывал в карты свет французского офицерства. Ему даже не нужно было применять чары, чтобы видеть их незамысловатые желания. А однажды он наткнулся на пару шулеров, которые задумали поживиться за счет импозантного валашского господина… Но поживился в итоге сам Влад. Ему нравилось бродить по освещенным проспектам и темным переулкам окраин, наблюдать за людьми всех пород и нравов, притворяться одним из них, одним касанием забирая их тепло. Именно здесь, на собрании очередного научного общества он услышал о Франкенштейне — амбициозном ученом из Женевы, авторе революционных теорий… Но все это осталось в прошлом, и нынешняя жизнь столь же отличалось от прежней, как и Вена, какой он ее помнил, отличалась от теперешней — тусклой, под пасмурным небом, непривычно тихой. Впрочем, тишина была обманчивой — она хранила отзвуки взрывов, выстрелов и криков, превратившихся в голоса призраков. Влад чуял их запах. Запах смерти. Все случилось быстро. Когда стало ясно, что восстание не подавить силами полиции, правительство отдало приказ армии. Час назад на этой улице кипел ожесточенный бой, но за считанные минуты огонь артиллерии смел баррикады, и бойцы восставших левых сил были вынуждены отступить вглубь рабочих районов. И теперь, шагая по хрустящей от осколков мостовой, Влад чувствовал тех, кто не успел спастись. В домах, флигели которых стали похожи на головки ноздреватого сыра, в переулках, под выбитыми окнами… Влад любил Вену. И ему не доставляло удовольствия видеть, как город и его жители страдают из-за того, в чем и он косвенно принимал участие. «Все из-за зелья!» — напомнил себе он, — «Ты стал восприимчив, но это нужно, чтобы закончить начатое. Иначе это не имеет смысла». Он еще чуял жизни, оборвавшиеся так внезапно. Ради этого он и был здесь! Влад остановился на перекрестке. Впереди была площадь, заваленная остатками баррикад. — Очевидно, здесь мы опоздали, — заметил он и повернулся как раз в тот момент, когда из переулка возникла массивная фигура. Из-за грузного вида медведей считают неповоротливыми. Заблуждение, стоившее многим жизни. — Проверил ближние кварталы, — сказал Вербер, — Пусто. Горожане сбежали и прячутся. Повстанцы отступили на север, в Флоридсдорф. Туда же стягивают правительственные силы. — Сколько их? — Я держался на расстоянии, но, судя по звукам и запаху — около тысячи повстанцев и против них несколько тысяч солдат и полицейских… Стоя на открытом пространстве, Вербер все еще по-медвежьи сутулил плечи и то и дело косился по сторонам. Однако в остальном его облике произошла разительная перемена. Лесной дикарь преобразился в рослого мужчину в простом, но идеально подогнанном костюме и не стесняющем движения пальто. Косматая грива была укрощена и подстрижена, как и борода, которая более не торчала кустистыми клоками. Глаза, прежде тонувшие в тени волос, теперь смотрели уверенно и прямо. По мере того, как Вербер заново привыкал ходить по городским улицам, с его проясневшего и в раз помолодевшего лица исчезало выражение диковатой угрюмости. Влад не мог удержать улыбки, вспоминая замешательство Маргареты, когда она видела Вербера в новом облике. Впервые у сестры не нашлось колких слов в адрес «медведя». Да, за этот месяц они все изменились. И больше всех сам Влад, но его перемены были преимущественно внутренними и далеко не столь приятными. — Ты сказал, войска идут на Флоридсдорф? И соотношение сил один к пяти? — Влад обратил взгляд на север, отворачиваясь от бездыханного тела. — Они не сдадутся, —уверено произнес Вербер, — Я слышал, на сторону восставших перешла пожарная дружина. Они обстреляли войска и закрепились на баррикадах. Флоридсдорф — рабочий район, узкие улицы и плотная застройка. Армии сложно наступать и вести огонь… — Что ж, возможно, это наш шанс, — Влад внимательно смотрел на своего спутника. Вчера, впервые оказавшись на охваченных беспорядками улицах Вербер был напряжен, как зверь, попавший в западню. Но постепенно в нем крепла уверенность в собственной силе, а медвежьи инстинкты приноравливались к обстановке. Вскоре Вербер перемещался в гуще беспорядков так же ловко, как по своим лесным угодьям. Запахи пороха, ружейной смазки, керосина, горячего железа, пота и страха — все это рисовало перед ним картину событий, гораздо четче той, что видели глаза. Поэтому Влад ни на миг не усомнился в словах Вербера.  — Тебя увлек пыл схватки, — заметил он, — В тебе не только кровь медведя, но и кровь воинов. Годы отшельничества этого не изменили, хоть ты и пытался. А ведь я тебя так и не поблагодарил. — Что? — Вербер дернулся и стал стягивать с плеч пальто. — Я знаю, ты не хотел вспоминать, кем был. Не хотел… новой бойни. Но… — Нет! — великан вскинул руку, не переставая шумно вдыхать воздух. Влад замер, заметив, как напряглась спина Вербера, а волосы на загривке встали дыбом. — Порох, серебро… Охотники! На том конце улицы. Влад прищурился, но для человеческих глаз расстояние было слишком велико. — Уверен? — Охотников я завсегда учую, — глаза Вербера потемнели. — Неужели сообразили?! Выходит, и в Ордене чему-то учатся… Глухо ворча, Вербер стянул пальто и жилет, завозился с рубашкой — когтями непросто подцепить пуговицы. Воротник рубашки трещал под напором растущих мышц… — Нет! — Влад положил руку ему на предплечье, — Погоди. Вампиры не могли себя выдать, значит, они здесь из-за нас. Ты не пойдешь. Вернее пойдешь не один. Вербер замер. Рубашка с треском повисла на нем клочьями, обнажая жесткую шерсть. — Когда ты пришел в Вышеград, я сказал, что ты изменился, — голос Вербера резонировал с хриплым медвежьим рыканьем. — Да, помню. — Я говорил… не про тело. — Знаю.

***

— Ты глянь, и впрямь медведь, — Жиль приник к прицелу, — Славный трофей. Этьен замер у окна разоренного магазина и всматривался в фигуру на другом конце улицы. — Действуем по схеме? — Жиль проверил спусковой механизм на новом гарпуне, — Приваживай, а я стреляю. И держи дистанцию, кто знает, чем этот бугай от волков отличается… Этьен? Брат кивнул. Для большинства людей его лицо походило на маску — только Жиль знал, что, когда шрамы были свежими, они трескались и кровоточили, стоило брату лишний раз скривить лицо или слишком широко открыть рот, поэтому он привык контролировать мимику. И только Жиль по едва уловимым изменениям мог распознавать эмоции брата. Сейчас подергивание губ и подбородка выдавало беспокойство Этьена. — В чем дело? Пальцы брата рисовали в воздухе прерывистые фигуры. В детстве их никто не учил языку жестов, его они освоили лишь в Ордене, когда появилась нужда контактировать с другими людьми, но между собой по-прежнему общались с помощью этого, самими придуманного языка. «Подозрение» — говорил Этьен, — «Раньше прятался. Сейчас открыто. Западня» — Только не говори, что поверил в те бредни про Дракулу, что наплел Ван Хельсинг! — прошипел Жиль, — Лично я тут ни вампиров, ни ведьм не вижу! Зато вижу экземпляр, чья башка славно смотрелась бы на стене в гостиной. Этьен издал низкий гортанный звук, который у него означал усмешку, и направился к выходу. — Не давай ему приблизиться, — бросил ему вслед Жиль, — Жди, когда я выстрелю. Не раньше! Брат повел плечами, а Жиль полез на крышу. Отработанным движением он установил на краю крыши винтовку, а сам залег рядом с гарпуном, ожидая, пока брат выманит оборотня на расстояние выстрела. Оборотень шел не таясь, на задних лапах, передние свесив перед собой. Точно ученый мишка, каких в прежние времена цыгане водили по ярмаркам! Вот только этот экземпляр был крупнее любого косолапого в два-три раза. В перекрестье прицела попала мощная, покрытая бурым мехом грудь, голова. И глаза. Жиль едва подавил желание тут же спустить курок — с такого расстояния пуля много вреда не причинит, зато выдаст их, а зверя спугнет или разозлит… Проклятые глаза! С детства… нет, с того дня, когда их детству положили конец клыки оборотней — Жиль больше всего ненавидел в оборотнях именно глаза. В них проявлялась вся вероломная суть этих тварей, всё худшее, что есть и в человеке, и в звере. Эти глаза обманывали. Поэтому, во время охоты Жиль предпочитал брать врага издали. И потому же он сразу невзлюбил Ван Хельсинга. У него был тот же взгляд, при виде которого Жиля едва ли не трясло. Но у него не было доказательств, поэтому ему приходилось терпеть. И ждать. Что ж, пусть. Пусть Ван Хельсинг думает, что всех одурачил своей чушью про Дракулу! Он нутром чуял обман. И теперешняя суматоха лишь подтверждала старые подозрения! Но их с братом на такой мякине не проведешь! И кажется, теперь Жиль знал, как докопаться до истины и наконец-то содрать с Ван Хельсинга его лживую овечью шкуру! Его новая рыжая сучка! Сейчас эта девчонка ближе всех к Ван Хельсингу… и знает все его секреты! Жиль потер зудящую переносицу, прежде чем положить палец на спусковой крючок — медведь шел аккурат на Этьена. Решено! Как только они вернутся Рим, надо будет устроить сеньорите беседу tete a tete в темном переулке. Заодно и выяснить, чем эта пигалица проняла Ван Хельсинга. Если она из тех, кто любит пожестче, это может быть даже интересно… — О! Признаться, я рассчитывал увидеть тут кое-кого другого. Жиль был профессионалом. Он не стал дергаться, даже пальца с крючка не убрал. И тут же принялся просчитывать варианты. Развернуться и открыть огонь. Но пальба спугнет оборотня. Можно бросить газовую гранату — Орден разработал особый едкий состав специально для оборотней — но на узком пятачке крыши облако накроет и его самого, и он уже не сможет прикрыть Этьена… Остается единственный способ, тихий и быстрый. Жиль вскочил, выхватывая кинжал. С противоположного края крыши за ним наблюдал худощавый парнишка. С виду обыкновенный пацан… если не считать того, что быть его тут просто не могло. Жиль скользнул оценивающим взглядом по бледному лицу, тонким кистям и запястьям. — А ты, стало быть… — Влад Дракула, — юноша отвесил поклон, взмахнув полами плаща, — К вашим услугам. Черт, не может быть! Тут явно подвох! Им говорили, что с мальчишкой должна быть ведьма… Жиль скосил взгляд на соседние крыши. Никого. Время уходило, инстинкты молчали. Что ж… Жиль улыбнулся. Мальчишка по-своему понял смысл ухмылки. На его лице отразилась досада. — О, только не говорите, что тоже считали меня всего лишь мифом… Жиль бросился на него.

***

Медведь и охотник смотрели друг на друга. Оба сразу оценили и признали силу друг друга. И оба поняли, что ни один не отступит, пока жив другой. Они начали двигаться одновременно. По кругу, шаг в шаг. Извечный танец, от коего пошли все прочие, которому подражали в пляске у древнего костра, призывая удачу в охоте. Этьен держал нож с серебряной насечкой. Еще был пистолет, но он вспомнит о нем лишь в крайнем случае. Он будет ждать, пока брат не сделает свой ход. Медведь ссутулился. И вдруг сделал рывок. Быстрый, мощный — он мог бы сбить с ног тяжеловоз. Но Этьен был готов. Он увернулся, нырнул под когтистую лапу, развернулся, оказавшись за спиной зверя. Ударил под лопатку. Но медведь уклонился, и лезвие лишь срезало клок шерсти. И снова кружение. Этьен наступал, вынуждая противника пятиться. Туда, ближе к лавке, на крыше которой ждал брат. Глаза медведя налились кровью. Вот так, ярись… Бросок! Этьен вовремя отскочил. Но оборотень следовал по пятам. Припав на передние лапы, он хотел подсечь, подмять охотника под себя… Клинок ножа прошелся по носу. Танец закончился. Неповоротливость медведя исчезла — он двигался с поразительной быстротой, то припадая на четыре лапы, то вставая на дыбы, то делая быстрые рывки одной лишь лапой… В нос бил густой мускусный запах шерсти, пробуждая инстинктивный страх. Но охотник знал его, как знал и то, что его пытаются сбить с толку, заставить суетиться. Он продолжал уворачиваться, делая ответные выпады и удерживая равновесие свободной рукой, готовый при случае ею заслониться — под курткой плечо и предплечье покрывал специальный рукав, пришитой проволочной нитью — от ран не спасет, но не даст прокусить руку насквозь. Один раз Этьен чуть не потерял равновесие, и черные когти полоснули по бедру. Штанина стала темнеть и намокать, а запах крови еще больше распалил зверя. Да, это не было похоже на обычную охоту. Этьен впервые почувствовал, что внутри врага, внутри зверя — человек. И явно не дурак, полагающийся лишь на силу. У вервольфов инстинкты довлеют над человеком, они атакуют как звери, хитрые и сильные, но все же звери. Их действия можно предсказать. А этот медведь каждый раз нападал по-новому. И он был осторожен — заметив нож, предпочитал отступить, вынуждая врага делать больше лишних движений. Запах их крови, привкус пота и ритм схватки — все это заставило Этьена забыться… Он не сразу понял, что они давно вышли на дистанцию выстрела. Почему Жиль не стреляет? Он хотел обернуться. Но медведь не позволил.

***

Жиль облизнул пересохшие губы. Творилось что-то странное. Что-то по-дрянному странное. С вампирами он имел дело не так часто, как с оборотнями, но знал их повадки. Вампиры нападали как кошки — быстро, целя в шею, голову, грудь. Они были воплощением расчетливого хищничества, в отличие от оборотней, обожающих терзать свою жертву. Но мальчишка не был ни вампиром, не оборотнем. Он не атаковал. Словно кусок шелка на ветру — неуловимый, он уворачивался, изгибаясь всем телом, будто в позвоночнике его вовсе не было костей. Он… играл! И с бледного лица не сходила мерзостная улыбочка. Жиль не мог предугадать действий мальчишки, нанести упредительный удар! Он не видел его ног — все скрадывал проклятый плащ. Жиль был уверен в каждом действии, каждом шаге и замахе. Но промахивался снова и снова. Но каждый раз, когда он собирался положить конец дурацкой игре, что-то внутри шептало о славе охотника, который одолел Дракулу! Он сделает то, что так и не смог Ван Хельсинг! И Жиль бросался вперед… Чтобы снова ощутить, как лезвие скользит в пустоте. — Только и можешь скакать? — прохрипел он, когда мальчишка снова упорхнул на самый край крыши, — Может, стоило позвать свою очаровательную сестрицу? По лицу мальчишки пробежала тень. — Негоже даме делать мужскую работу. — Ну так сражайся по-мужски! — осклабился Жиль. И тут внизу раздались выстрелы. Брат?!.. Проклятье! Взгляд Жиля метнулся к винтовке. Но тут глаза его застила чернота. — По-мужски? — казалось, мальчишка мурлыкал ему в самое ухо. Жиль схватил край его плаща… Наконец-то! Ткань в руке вдруг показалась ему странно упругой… и живой! Он хотел ударить ножом. Но что-то сдавило предплечье. Резкий рывок, хруст… Рука дернулась и лезвие пропороло бедро. Но эта боль была несравнима с той, что пронзила вывихнутое плечо. Жиль задохнулся криком. Прямо перед ним было юное лицо, заставшее в улыбке. И глаза — черно-матовые, древние. Страшные. Жиль рванулся прочь. И оказалось, что его уже ничего не держит. Влад поправил своё одеяние — плащ, а вовсе не кожистые крылья, как казалось секунду назад. Жиль не мог оторвать взгляда от его бледной ладони, на корой алела кровь. Его кровь. На глазах она впиталась в бледную кожу. Позади раздался рёв. Перед глазами застыла картина: Этьен в изодранной куртке, хватался окровавленными пальцами за медвежью пасть, клацающую капканом перед его лицом. Жиль закричал. И под ним вдруг развезлась пустота.

***

— Правду говорят, что даже мышь, зажатая в угол, кусает кошку, — заметил Влад, наблюдая, как Вербер встает с колен. По мере того, как редела шерсть, все явственнее проступали раны, испещрившие его обнаженный торс, руки, шею и лицо. Особенно пугающе выглядел рассеченный лоб. Кровь заливала нос, усы и бороду, а само лицо Вербера превратилось в багровую маску первобытного божества, которых ублажали, смазывая кровью вырезанные на деревьях лики. Вербер попытался оттереть кровь и поморщился — раны кровоточили от каждого движения. — Серебро, — со знанием заметил Влад. — Это… ничего. Отмыться бы, — Вербер сплюнул розовой слюной и оглянулся на поверженного охотника. За последние минуты этот человек столько раз изумлял и приводил его в замешательство — своей силой, выдержкой и проворством — что Верберу не верилось, что этот враг мертв. И теперь, когда человек в нем вновь преобладал над зверем, Вербер испытывал странные чувства. Не было застарелой злобы, которую он питал к охотникам. Впервые за годы он вспомнил удовольствие схватки с действительно сильным противником! И в глубине души сожалел, что может уже не испытать подобного. Даже когда Вербер выбил у него нож, распоров руку до плеча — даже тогда враг не запаниковал, хотя наверняка понял, что уже не победит. Опытный боец заранее чувствует точку невозврата, когда надо сделать выбор — отступить и пытаться спастись или идти до конца… Этот человек сделал выбор. Он дрался как зверь, отключив разум и отдавшись рефлексам. Вербер это тоже почуял… нет, почуял медведь. И принял охотника за равного себе! А потом рядом что-то рухнуло. Тот, второй охотник. Упал с крыши! Вербер видел, как следом плавно, словно лист на ветру, скользит фигура в плаще. Дракула. И тут в нос ударил запах… страха?! Впервые он почуял страх противника! А потом… потом враг вдруг повел себя странно, глупо. Вместо того, чтобы снова напасть — развернулся и бросился к упавшему человеку. Склонился над ним, принялся тормошить… И если Вербер еще мог по-человечески понять этот порыв, то медведь понял его на свой лад. В природе, если противник бежит — значит он повержен и слаб. Зверю не ведомы понятия чести, о том, что нельзя бить в спину. Для зверя враг снова стал лишь человеком. Добычей. Он запомнил чувство, когда клыки дробили позвонки и кости плеч — помнил упругий хруст и вкус плоти. Зверь ликовал. Охотник извернулся. В руке что-то блеснуло… Он не просто так тормошил своего товарища! Медведь отпрянул, но недостаточно быстро. Серебряный гарпун просвистел меж ушей, а боль была столь такой, словно ему раскроило череп. Он заметался, молотя лапами по голове… А когда наконец сумел обрести контроль, всё было кончено. Рядом с ним стоял Влад. — Наверно, он хотел выиграть время, — он обошел лужу крови, расползавшуюся вокруг тела охотника, — Для брата. Повезло, что гранату кинуть не успел… — Брат, — Вербер обернулся и посмотрел на второго человека. Что ж, это все объяснило. Второй охотник казался подростком рядом с великаном братом. Он лежал, как и упал — навзничь, одна рука вывернута, кровь шла и из ушей, и из носа, вычерчивая дорожки на бледном лице. Но он был в сознании! Глаза распахнуты, белки розовые от полопавшихся сосудов, а зрачки метались в глазницах, словно видели нечто, недоступное другим. — Что с ним? — Через кровь я установил связь, проник в его сознание, — Влад присел рядом с человеком, — Сейчас он переживает свои худшие страхи. — Почему просто не убьешь? — Незачем. Так он уже не навредит. Глупый злобный охотник… сунулся в битву, что ему не предназначена, — Влад почти ласково коснулся лица человека, — Мне надоело, что Святой Орден вмешивается в мои дела. Так пусть его участь послужит предостережением для других.

***

Они с братом помогают деду чистить хлев. Вдруг на улице, визг собак… И вой! В дверном проеме косматый силуэт. Собака… на задних лапах?! Жиль не может пошевелиться, не может отвести взгляд от клыков в ошметках пены. Вдруг что-то его заслоняет. Дед! Он кричит, в руках старая двустволка… Рёв! Кровь хлещет струями… Выстрел! Будто взорвался переспелый арбуз. Весь мир сделался красным. А потом и зверь, и дед упали, подмяв их с братом. Нос забил острый запах псины и крови. Так они и лежали, пропитываясь кровью деда и твари, убившей его. Лежали и слушали вопли родных — во дворе, потом в доме. Потом стало тихо. Их не учуяли. Приняли за мертвых. Они вышли из сарая, когда занялся рассвет нового дня. Жиль дал брату вилы, а сам взял топор. В доме было темно. Подошвы липли к полу, черному от крови. К запаху бойни прибавляется еще один. Сивуха. В голодное военное время мать с теткой гнали самогон, торговали из-под полы. Твари нашли остатки старого первача. И выхлебали всё. Они идут на запах во тьме. Спотыкались о тела… части тел. Жиля вырвало. Оборотни разлеглись в главной комнате — от их вони слезились глаза. Он видел раньше волков. Но эти на волков не похожи — плешивые, с длинными лапами, огромной головой и грудью. Животы тугие, раздутые, в глотках сипит. Упились и не чуют двух мальчишек, покрытых кровью их собрата… Этьен с размаху вонзает вилы в шею чудовища, налегает всем весом. Тварь вздрагивает, хрипит, но Жиль наготове. Замахивается так, что едва не падает. И рубит наотмашь. И снова. И снова. Дедушка натачивал топоры так, что ими можно было бриться. И в какой-то миг Жиль понимает, что ему нравится, как топор кромсает плоть. Он улыбается, когда они поливают трупы керосином. Улыбается, пока горит их дом… и что-то внутри него тоже сгорает. Он не мог плакать. За него плакал брат, когда они хоронили то, что осталось от их семьи. Они уходят. Берут лишь деньги, скопленные матерью, немного еды, дедово ружье… Они идут к городу мимо свалки. На свалке копались псы — после войны их развелось много, и эти одичалые стаи были хуже волков. Но они с братом этого не знали. И подошли слишком близко. Псы учуяли кровь. Они не успели даже зарядить ружье. Отбивались палками, камнями. Их окружили. Псы такие же как те, что охраняли их дом — твари растерзали их первыми. Так почему же эти нападают на них, когда должны защищать? Его детский ум не мог осознать этого предательства. Семья, дружба, милосердие — все незыблемое и правильное — умерло. Нечему верить и неоткуда ждать помощи. Большой черный пес повалил Этьена. Брат вопил, когда клыки пса чертили борозды по его лицу, одним махом отгрызли ухо… Он звал Жиля — тот еще не знал, что это последний раз, когда он слышит голос брата. Жиль кинулся на пса с ножом. Снова запах крови… И слезы. Лишь теперь он заплакал. Плакал, не слыша визга пса, не замечая, что он упал, а брат поднялся и тянет его прочь. Они убежали, пока свора рвала на куски погибшего собрата. Этьен скулил, зажимая рукой истерзанное лицо. Жиль тоже плакал, но в этот миг что-то внутри него менялось. На руинах детского мирка в слезах и муках рождался новый. И в центре его один ненавистный образ —черная шерсть, ощеренные клыки, лживые желтые глаза. Враг. Враг навсегда. <i>

***

К вечеру 13 февраля восстания в Вене продолжалось почти двое суток, и лишь в районе Флоридсдорф рабочие дружины продолжали сопротивляться натиску армии и полиции. Душой сопротивления стал Георг Вейсель. В его пожарной бригаде было 60 человек, но в отличие от простых рабочих, они были настоящим боевым подразделением. Целый день они сдерживали натиск, превосходящих почти вдесятеро солдат. И вот тогда, испугавшись, что успех Флоридсдорфа по новой разожжет беспорядки во всей Вене, командование приняло радикальное решение — удушающий газ. И какими бы высокими ни были баррикады и отчаянным сопротивление — они не могли противостоять новому врагу — бесплотному, вездесущему и безжалостному. Любой бунт по природе своей хаотичен, но то, что началось теперь, превратилось в сущее безумие. Люди метались, падали, нападали друг на друга, ослепшие, задыхающиеся. Баррикады среди узких улиц превратились в газовые камеры. А тех, кому не посчастливилось убежать или погибнуть от удушья в первые минуты, закалывали штыками солдаты. Защитники Флоридсдорфа отступали… И никто не замечал двух человек, выглядящих на общем фоне весьма необычно: юношу в элегантном костюме и верзилу в окровавленном пальто. Они шли сквозь сутолоку, словно не замечая происходящего. Влад был бледен и сосредоточен, хотя внутри у него все дрожало от возбуждения. Он чувствовал себя так, словно все эти дни, весь месяц взбирался по огромному громоотводу. И вот он на вершине, вокруг бушует гроза, и он готов принять всю ее мощь. И Влад стремился дальше, в гущу сражения! Он должен застать единовременную смерть многих. Он должен быть среди них. Чтобы впитать силу их жизней. И восстать. Таков был принцип, возведенный в изящную формулу, которую Дракула — тогда еще Дракула — спрятал в склепе отца: за все надо платить. Он уже тогда знал — чтобы попрать смерть, нужно подойти вплотную, ощутить на себе ее дыхание. Поэтому сейчас рядом с ним шагал один Вербер. Он не хотел, чтобы Маргарета и Вендла были рядом, когда все случится. Он наказал им приглядывать за вампирами. Целый месяц, Луций и его собратья внедрялись в разные партии и силовые структуры, и когда подкупом, когда чарами оказывали влияние на нужных людей. Осталось лишь снабдить одних оружием и верой в свою правоту, а других спровоцировать на агрессию… И действовать приходилось тихо, дабы не привлечь внимание Святого Ордена. Вампиры не должны были выдать своего участия в происходящем на улицах Вены. И Вендле было как раз по силам заставить их сидеть смирно. А Маргарета… С Маргаретой было сложнее. Она была с ним всегда. Была рядом, когда он очнулся ото <i>смертельного сна… и ясно понял, что может умереть. В Торони они не довели дело до конца, и эффект сыворотки стал нестойким. Дракула понял, что время его истекает. Но выход был — на хрупких листах, в хитрой вязи алхимических символов. Доказательство вещественности души! Возможность преобразования ее в высшую энергию. Энергию Творца! Но. Для этого требовались большие жертвы. Вся Вена должна была стать жертвенным алтарем, и поэтому Влад каждые несколько дней «скреплял» сделку, обходя город по определенному маршруту. Кропя землю своей кровью. Маргарета была с ним. Делила с братом страдания. Она не отступила, когда пришел черед пить отвары, сложная рецептура коих в равной мере требовала аптекарских и ведьмовских навыков Маргареты и познаний Влада в алхимии. Но постепенно благодаря им Влад обрел возможность чувствовать жизни других людей. Это уже было похоже на былую силу вампира, и Влад заранее ликовал… Пока однажды ночью ему на ум не пришла мысль о куколке, внутри которой происходит таинство такого же мучительного преображения. Как гусеница пожирает сотни цветов, так и ему предстояло переродиться из чужой смерти. Но умирает ли гусеница, когда рождается бабочка? Мысль не отпускала, когда они с Маргаретой вернулись в склеп отца за последним компонентом. Чтобы вернуть тело, нужны были останки ближайшего родственника. Валериус Старший вновь послужил проклятому сыну. Прах к праху. Отец… тот, кто отдал его в заложники турецкому султану — словно породистого щенка на откуп! Тот, кто предал его вновь, заточив в ледяной крепости. Даже при жизни, унаследовав его имя и драконий герб — Влад не питал к отцу родственных чувств. Лишь с Маргаретой он впервые познал семью. Не ту страсть и жажду обладания, что питал к невестам, а нечто более глубокое, идущее из самих костей. Впервые у него был кто-то, кого он хотел защитить, так же, как она защищала его… Его ли? Влад стал чаще напарываться на отражения — в окнах, в лужах талой воды… После четырех веков бытия вампиром непросто привыкнуть видеть свое отражение. Но и оно ему не принадлежало! Он — Дракула! Он не удовлетворится жизнью напрокат, даже если она пробуждает странные и забытые чувства… он должен стать собой! Или исчезнуть. Маргарета была с ним, готовая жертвовать всем, что имела… Но согласилась бы она быть с ним теперь, когда надо рискнуть жизнью Мате? Влад не знал. И не стал раскрывать ей финальную часть формулы. Поэтому рядом с ним теперь только Вербер. Кстати, где он? Влад обернулся и увидел, что между ним и Вербером вклинился отряд солдат. Один из них обернулся — Влад не увидел лица, скрытого противогазом — лишь в стеклах защитных очков снова мелькнуло не его отражение. Дракула усмехнулся. Солдат вскинул ружье. И в тот миг, глянув в черный кружок дула, Влад ощутил, что находится в воронке, а вокруг в безумном вихре — сотни душ. Великая сила стягивает их, скручивая в кокон, а в центре лишь он и эта черная скважина в ничто. Пытаясь устоять на ногах, Влад раскинул руки. И увидел, как с одной стороны к нему рвется Вербер. А с другой — словно черно-белая птица, бьющаяся с ветром… Маргарета?! Гулкий выстрел. Гусеница окуклилась.