Волчья фиалка

Полночь сошла, непроглядная темень, Только река от луны блестит, А за рекой неизвестное племя, Зажигая костры, шумит. Завтра мы встретимся и узнаем, Кому быть властителем этих мест. Им помогает черный камень, Нам — золотой нательный крест. Весело думать: если мы одолеем, — Многих уже одолели мы, — Снова дорога желтым змеем Будет вести с холмов на холмы. Если же завтра волны Уэби В рев свой возьмут мой предсмертный вздох, Мертвый, увижу, как в бледном небе С огненным черный борется бог. («Африканская ночь» Н. Гумилев) да, не песня, но пронзительно в тему

20 января 1936 года Эфиопия, город Аксум

Солнечный диск медленно тонул в красном мареве над каменистой пустошью, поросшей лишь редкими корявыми деревцами и клочковатым кустарником. В этих краях зима — пора засухи, когда трава, деревья и сама земля выгорает и трескается, а все живое забивается под камни и в трещины, стремясь сберечь жизненные соки от иссушающего зноя. Лишь изредка? вздымаемые ветром, над равниной носятся вихри красной пыли, заставляя вспомнить о джиннах из легенд пустынных кочевников. Неприветливый край, казалось бы непригодный для человека. И все же нагорье пересекает древняя дорога к двум холмам, где меж пологих склонов виднеются крыши городка. Хотя на взгляд европейца Аксум и городом не назвать — лишь пара сотен приземистых домишек с крытыми соломой конусовидными крышами. Высота их не превышает крон акаций, растущих вдоль узких улочек. Дома теснятся друг к другу, в скученности находя спасение от ветра. Сложно поверить, что когда-то это была столица великого царства, равная Риму и Вавилону. Но времена славы миновали, и теперь о ней напоминают лишь колоссальные, господствующие над панорамой гранитные обелиски. А поодаль покоятся осколки еще более массивных стелл, рухнувших столетия назад. Не смотря на соседство руин, Аксум не выглядит запустелым. Впрочем и мирной жизнь здесь не назвать. В жарком воздухе носятся тревожные нездешние нотки — железа, пороха, табака. Запах белого человека. Запах войны. Четыре месяца назад войска Муссолини вторглись на земли Эфиопии. Почти четыре месяца Аксум оккупирован. На равнинах выросли блокгаузы, по дороге то и дело пылят колонны военной техники, в небе гудят самолеты и все чаще в воздухе разносится эхо битвы. Но в этот вечер атмосфера неуловимо меняется. С утра в городе царит оживление, витает аромат кофе и лепешек ынджера, испеченных из местного злака тэф. Люди выходят на улицы в белых накидках, контрастирующих с чернотой лиц, и устремляются к церкви. Построенная в 17 веке, церковь Марии Сионской отличается от европейских храмов. Приземистая, с зубчатыми стенами и решетками на арочных окнах, она больше похожа на восточную крепость, нежели на дом Господа. Люди ждут. Воздух густеет, впитывая всеобщее ожидание, но нет и намека на беспорядок. За этим следят замершие у входа и тоже облаченные в белое дьяконы — дэбтэра. Внезапно все стихает, и в торжественной тишине раздается переливчатый звон систр — религиозных колокольчиков. В дверях, в клубах дыма кадильниц появляется епископ или как его именуют в этих краях — ныбурэ ыд, что значит «рукоположенный». Его величавая фигура, облаченная в красные, шитые золотом одежды спускается по широким ступеням на двор, и толпа в благоговении расступается. За ним следуют священники-кетеры, прикрывающиеся от солнца зонтами с пышной бахрамой. Все, кроме одного. По толпе прокатывается вздох, когда он выходит из храма. Придерживая руками, священник несет на голове предмет, похожий на завернутый в парчу ящик. Люди застыли, а потом словно воспаряли в едином крике, песни, чествовании. Потому что сегодня Тимкат, Крещение, и сегодня из церкви Марии Сионской вынесут главную святыню. Остальной христианский мир не признает или просто не знает о ней. Но это не мешает эфиопам беззаветно верить. И именно поэтому мы сегодня здесь.

За десять дней до этого. Рим

— Как вы знаете, город Аксум был без боя занят итальянскими войсками в первый месяц войны. Но теперь мобилизованные силы эфиопов перешли в наступление. Фактически сегодня линия фронта проходит почти у границ города… А вчера Орден получил послание от епископа Аксумского. Меньше чем через две недели в Эфиопии будет праздник Тимкат. И в Аксуме опасаются за сохранность… реликвий, что хранятся в церкви Марии Сионской. Мне показалось или лицо кардинала на миг исказила гримаса, будто он лимон укусил? — На каком основании? — Ван Хельсинг не отрывал взгляда от экрана, на котором маршировали войска и яростно жестикулировал Муссолини. Следом шли кадры с эфиопскими полководцами-расами. В расшитых плащах и коронах, украшенных львиными гривами, они тоже воинственно взывали к своим солдатам — размытому морю черных лиц. — Подобное случилось уже в десяти других церквях за две недели, — кардинал протянул нам отчет, — Нападали ночью, грабили без свидетелей. Кроме последнего раза — 7 января. В ту ночь по православному календарю Рождественская литургия… Я почувствовала, как к горлу подступил ком еще до того, как увидела фотографии. Напасть на священников, в церкви, да еще и на Рождественской службе… — Они явно не хотели, чтобы кто-то рассказал, что видел, — взгляд Ван Хельсинга потемнел, — Но замести следы ума им не хватило. Мало кому под силу так разорвать человека на части… — И так ясно, что это не просто мародеры, — кардинал стянул с глаз очки и посмотрел на нас, — Сейчас вы лучшие охотники… широкого профиля. И Орден должен подтвердить на деле, что мы защищаем всё человечество, не взирая на границы, политику и идеологию. — Но почему именно Аксум? И почему именно в этот день? — я наблюдала, как на экране кадры хроники сменила карта Эфиопии, по которой словно хищные жала ползли стрелки, отмечающие движение войск. Каждый захваченный город горел, будто след укуса. — Вот почему, — напарник указал на россыпь фотографий в отчете. Среди них выделялась литография, на которой был изображен золотой ларец с крышкой, украшенной двумя крылатыми херувимами. — Серьезно? — я пыталась сохранить хладнокровие, но вышло не очень, — То есть… Ковчег Завета?! — Римская Церковь. Не признает. Подлинности. Как и наличия в Аксуме реликвии. Которую народ Эфиопии считает Ковчегом Завета, — слова падали с чеканными паузами, словно гири на мраморный пол, — Все их убеждения основаны на популярном мифе о романе Соломона и царицы Савской. В Эфиопии верят, что она была родом из Аксума и родила от Соломона сына. Повзрослев, этот юноша, Менелик, был принят отцом в Иерусалиме. А потом тайно увез Ковчег в Аксум и с его помощью обрел трон. Поэтому все эфиопские императоры, включая нынешнего Хайле Селассие, считают себя потомками Соломона и царицы Савской. Весьма почетно. Но мало способствует успеху в войне. За эти два с лишним года я прошла достаточно инструктажей, чтобы знать — когда кардинал говорит в таком тоне, от комментариев лучше воздержаться. — Но так или иначе мы уважаем веру наших братьев, — переведя дыхание, кардинал заговорил, как ни бывало, — Эфиопия — единственная на черном континенте христианская страна. Нельзя допустить, чтобы война отразилась на наших союзнических связях. — Иными словами, любая наша оплошность даст повод обвинить Орден в предвзятости и пособничестве Италии, — Ван Хельсинг пристально смотрел на кардинала. — Мы же не эксперты по реликвиям! — у меня вдруг пересохло в горле, — Ты бывал в Африке? Напарник неопределенно дернул бровью. — Пару раз в Египте и в землях туарегов. И в Замбии давным-давно… В Эфиопии тоже впервые. — Славно! Отправляемся в гущу войны, не зная языка и… — Епископ просил дать воинов для защиты церкви и людей, — кардинал сверкнул проницательным взглядом, — Остальное не ваша забота. Что до языка — в Африке есть проверенный агент, который будет вашим проводником… В тот миг по лицу Ван Хельсинга словно пробежала тень. Но я была слишком взбудоражена и не придала этому значение. А зря.

Эфиопия, Аксум — Нет! Не ковчег это, — я наблюдала, как крестный ход с песнопениями и танцами движется по улицам города, — Мне даже отсюда видно, что херувимов на крышке нет! И будь он из золота, как сказано в Библии, его на голове было бы не удержать! — Что тебя так раздражает — сама возможность обмана, или что в него искренне верят? — спросил Ван Хельсинг. Ему, с его ростом не надо было напрягаться, чтобы издали следить за шествием. — Не очень-то приятно рисковать ради профанации… пусть и национального масштаба, — я вытянула шею, пытаясь разглядеть поверх голов начало процессии. Мы держались в стороне от крестного хода, чтобы было легче наблюдать и за процессией, и за происходящим вокруг. Были здесь и другие наблюдатели. Итальянские солдаты тоже держались особняком, глазея на редкое зрелище. Среди жителей Аксума почти нет мужчин — сейчас они по другую сторону фронта, а оставшиеся женщины, старики и дети почти все время погружены в заботы о выживании. Но сегодня они забыли страх, в глазах их горит надежда. И солдатам явно не по себе. Впрочем, судя по веселому говору и улыбкам, они по-прежнему уверены в своем превосходстве. И то правда — в городе и вокруг него патрули и блокпосты. Что может случиться? Напарник первым услышал вой. Прорезавшись сквозь песни и звон тамбуринов, он прокатился над нашими головами и оборвался на пронзительной хнычущей ноте. Тем временем на город начали опускаться сумерки, и шествие достигло конечной точки. Тимкат — праздник Крещения и связан с ритуальным омовением. В окрестностях Аксума нет реки, зато есть высеченный в скале резервуар Май Шум — по преданию, личная купальня царицы Савской. Табот уже внесли в специальный шатер у бассейна. Всю ночь там будет идти богослужение. Обычно верующие тоже оставались у шатра, но сейчас в городе комендантский час, и лишь священникам разрешено остаться для всенощной службы. Официально для охраны, но скорее из недоверия, по периметру остались дежурить десятеро солдат. Мы же затаились поодаль на холме. Вскоре тишину нарушали лишь переклички дозорных и отголоски еще звучащих где-то песен. Город погрузился в лиловый полумрак, и только шатер светился мягким светом, словно сказочный фонарь. Сквозь плотный холст я различала силуэты монахов и слышала разносившиеся по воде песнопения на геэз — языке богослужений, сохранившемся еще со времен Аксумского царства. В воздухе витал смолистый аромат. — Фимиам, — шепнул Гэбриэл, — Ковчег всегда должно окутывать облако благовоний. Говорят, что это нужно для безопасности окружающих. — И кого от кого тут надо защищать? — пробормотала я. Протяжные, но благозвучные напевы навевали дремоту.

За три дня до этого. Красное море неподалеку от порта Массавы

— …как доли граната — ланиты под кудрями; шея — как столп Давидов ружейный…сосцы — как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями… Ого! — я вынырнула из спасательной шлюпки, в которой лежала, как в гамаке, и заслонилась от слепящего солнца, — Поверить не могу, что Соломон такое написал! — А я поверить не могу, что ты не читала Песнь Песней, — Гэбриэл привстал с палубы и потянулся. — Зато я читала Ключи Соломона. И там с романтикой не очень. Напарник фыркнул и снова растянулся на нагретых досках, жмурясь, словно кот. А я в который раз позавидовала, что он может разгуливать без рубашки, пока я изнываю, застегнутая на все пуговицы. Что поделать, мы плыли на военном судне, и не стоило лишний раз мозолить глаза экипажу. Да и мучиться осталось недолго. Справа по борту уже виднелся берег — серая полоса над водой, свежий арбузный запах которой перешибала вонь раскаленного на солнце металла и мазута. Теперь к этим ароматам примешался сухой запах берега, с которого порой доносило выжженный песок. Через пару часов мы ступим на берег Эритреи, оттуда итальянские войска вели наступление на северные провинции Абиссинии. Стоял январь, перед нашим отъездом в Риме шел снег, но здесь царило палящее дыхание экватора. Вода у бортов стала мутнее, в нагретых над палубами воздушных потоках реяли птицы. А мы загорали на верхней палубе, урывая последние часы отдыха перед делом, которое обещало стать непохожим на все те, что выпали на нашу долю за последние два года. — Ты-то веришь во все это? В любовь Соломона и царицы Савской... И что их сын выкрал Ковчег и дал начало династии эфиопских царей? — Тебя любовь интересует или история? — Не увиливай! Я тут подсчитала, — я помахала папкой с отчетом, — Соломон жил в десятом веке до нашей эры. Но в то время Аксума еще не было, его основали только через семьсот лет! Не говоря уже о том, что царство Савское было в Аравии, а не в Эфиопии. И потом, если Менелик на самом деле был, почему о нем нигде больше не упоминают? — А ты представь себя на месте Соломона. У тебя, мудрейшего из царей и повелителя демонов родной сын крадет главную святыню твоего народа… Ой-вэй! — Гэбриэл выразительно взмахнул рукой, — Я бы о таком помалкивал. — Допустим… Но как Менелик ухитрился унести Ковчег из храма? Его наверняка стерегла целая армия… — Возможно, Ковчег и вправду был увезен. Но не Менеликом. И не украден, а спрятан. Например, когда армии Навуходоносора жгли Иерусалим. И после его еще не один век возили с места на место — отсюда столько легенд о его местонахождении. — Ну да, — я ехидно кивнула, — И чего бы ему в итоге не оказаться в Аксуме, да? А почему не в Ирландии? Ирландцы тоже верят, что ковчег зарыт под холмом Тары! — Кажется ты забыла, что мы едем охотиться, а не выяснять подлинность Ковчега. — Но неужели тебе не интересно узнать правду? — Порой тебе кажется, что нет ничего важнее правды. Стремишься к ней, сражаешься ради нее… А узнав, понимаешь, что лучше бы все осталось как прежде. Вот только как прежде уже не будет, — Ван Хельсинг машинально коснулся шрамов на груди. На загоревшей коже тонкие росчерки проступили явственнее. Над судном прокатился звон колокола — сигнал готовиться к заходу в порт. Гэбриэл замер у края борта, вглядываясь в белые от пыльной дымки очертания берега. Я узнала этот взгляд. Он часто появлялся в глазах напарника после восстания в Австрии. Два года. Два года мы искали Дракулу, непрерывно, неустанно. И безуспешно. А он просто исчез! Исчез, когда все были уверены, что он вот-вот заявит о себе миру — начнет войну или создаст новое царство вампиров, как когда-то в Трансильвании… Но время шло и ничего не происходило. Это изводило всех. Но особенно Ван Хельсинга. И это треклятое выражение в его глазах означало, что напарник снова терзается догадками, пытается понять замыслы врага. А вдруг… вдруг это дело каким-то немыслимым образом может быть связано с Дракулой?! Я ненавидела это. Ненавидела мысль, что Дракула, даже будучи черт знает где, не отпускает нас. — Ты прав! — я решительно выпрыгнула из шлюпки, — Там враг, о котором мы ничего не знаем. В охваченной войной стране, где легенды не отличить от правды… Так что у нас пока есть проблемы поважнее.

Эфиопия, Аксум

Я очнулась, почувствовав, что напарник сжал моё плечо. Над равниной поднимался месяц, острый и яркий, как серп, поймавший солнечный отблеск. В его свете равнина превратилась в мир сюрреалистичных теней. И я не сразу разглядела, что некоторые из этих теней движутся. — Пятнистые шкуры, — шепнул напарник, — Ясно, как им удалось пробраться мимо блокпостов. Это было похоже на обман зрения — движение неуловимых силуэтов было столь плавным, словно они не ползли, а стелились по земле. Человек так не сможет, для этого руки и ноги должны быть устроены иначе, по-звериному. За считанные минуты они преодолели пустошь, на которой вроде бы и кролику не скрыться. Теперь их отделяло лишь с полсотни метров от ничего не подозревающих караульных. Я хотела вскочить, но напарник все еще держал меня за плечо. — Пусть приблизятся. Если рано поднимем тревогу, они поймут, что их заметили и исчезнут. — Но… — я смотрела на часовых, беспечно перемигивающихся фонариками. — Ладно. Но смотри, чтоб ни одна из этих тварей не сбежала. Уже сбегая вниз по склону и пробираясь сквозь колючие кусты, я услышала придушенный вскрик… и чуть не споткнулась о распростертое тело. В лунном свете кровь казалась черной, как битум. Фонарик катился по земле, его мечущийся луч выхватил из темноты… Нечто. Клочковатая шерсть, словно забрызганная пятнами. Ухо — круглое, а не заостренное, как у волков. В ухе что-то блестит… Серьга?! Ярко-розовая слюна на клыках! Оскал — издевательская ухмылка… Меня обдало непередаваемым амбре псины, прогорклого жира и крови. Я выстрелила. Тварь успела издать звук, похожий на смешок помешанного. И тут же раздался другой крик. На это раз кричал человек — второй караульный. Молодой солдат с белыми от ужаса глазами катался по земле, пытаясь дотянуться до винтовки. Но вторая тварь вцепилась в его сапог и мотала головой, явно намереваясь оторвать его вместе с ногой. Еще секунда — и ей бы удалось! Даже после того, как я спустила курок, челюсти твари не разжались, хотя все ее массивное тело обмякло. Паренек поволок его за собой по земле, пока не вцепился в свое оружие. — Тише-тише, — пробормотала я и, вклинив приклад ружья, как распорку, с трудом разжала челюсти. Вот что называют мертвой хваткой! Караульный затих, но начал икать. — Эт… ик! … ч…что… что за су…ик?.. — Это гиена. Нагнувшись, я осмотрела его ногу. И в изумлении обнаружила, что она не пострадала! Клыки разодрали сапог и портянки, но до тела так и не добрались. Боже, благослови итальянских мастеров — может, воюем мы никудышно, зато обувь шьем на совесть! — Эта такая… — солдат давился и все кивал на поверженную тварь, — здоровая… мать… — Большая африканская гиена. Они и на слонов охотятся, — дурацкая ложь, но сейчас он в любую поверит, — А еще они чуют, если ты напуган. Соберись, солдат! Парнишка вздрогнул и уставился на меня. Видимо, только теперь понял, что перед ним женщина. И пока он переживал это новое потрясение, рядом снова раздались выстрелы. И тут же — ослепительно после кромешной темени — загорелись сигнальные шашки. Да, все-таки не зря мы накануне возились тут с бикфордовыми шнурами — вспыхивая по цепочке, шашки за считанные секунды образовали вокруг бассейна кольцо огня. И не абы какого огня, а последнего пиротехнического новшества Карла. — Cazzo, — я натянула на лицо платок, прежде чем меня достигло облако дыма. После успеха с вампирской бомбой Карл разработал файер, который не только давал слепящую вспышку, но еще и рассеивал дым, блокирующий обоняние оборотней. Повредить это не могло, но дезориентировало монстров, давая охотнику преимущество. Жаль только, что и для людей воняло так, что глаза на лоб лезли. План сработал — в подсвеченном алым дыму уже вовсю метались косматые силуэты. М да. Ни для кого не секрет, что гиены малосимпатичные звери. Так вот, гиены-оборотни еще неприятней. Словно звериная версия горбуна-Квазимодо — с выпуклой грудью и непропорционально длинными лапами — эти твари в ширину казались больше чем в длину! Вдобавок толстая шея и короткая голова с широкими капканоподобными челюстями… Выстрел! Второй, третий… Ван Хельсинг стоял перед шатром и методично отстреливал тварей, торопясь свести к минимуму численное превосходство, пока враги растеряны. Но их замешательство не продлится долго. — Так, — я повернулась к солдату, все еще сжимающему ружье, — Возвращайся к своим, доложи о случившемся. Нам не помешает подмога. Пришлось взбодрить паренька парой пинков, прежде чем он умчался в темноту. Впрочем, особых надежд на него я не возлагала. В этот миг одна из тварей поднялась на задние лапы. В отблесках пламени на безволосой черной груди блеснуло ожерелье из клыков. Гиенолак вытянул когтистую лапу в сторону Ван Хельсинга. Или в сторону шатра? Воздух разорвал хриплый вой. Все твари подхватили этот рёв. Проклятье! Я бросилась к кольцу огня, на бегу перезаряжая карабин. В шатре заметались тени, полог всколыхнулся, словно кто-то хотел выскочить наружу. Но Ван Хельсинг повернулся, что-то крикнул — и суета в шатре прекратилась. Вот только оборотни воспользовались этой заминкой и устремились всей сворой на охотника. Тот, что был ближе всех, уже изготовился к прыжку, но вдруг споткнулся и рухнул как раз под лапы товарищей. Те, кто не успел затормозить, покатились кубарем, сшибая друг друга. Гэбриэл оглянулся и увидел меня. Я опустила ружье и улыбнулась. Как оказалось, преждевременно. Одна из тварей ринулась на меня, клацая челюстями. А за ней еще двое. Но теперь уже напарник вскинул ружье. Для таких заданий оружейники Ордена разработали особые «разворачивающиеся» пули с серебряным покрытием. Попадая в тело, они раскрывались, подобно бутону цветка, усиливая поражающий эффект. Не добежав до меня, тварь опрокинулась, и я, не мешкая, вонзила наваху в мощную шею. Едва успела увернуться от второго оборотня и всадила нож ему меж ребер. Но сразу за ним наступал третий, и я поняла, что не успею ни увернуться, ни выстрелить… Но в эту секунду между нами мелькнул кто-то еще. Распластавшись в воздухе, темная фигура смела оборотня прочь — только я и видела, как тварь прокатилась кубарем и исчезла во мраке. А тот, кто отбросил ее, по-кошачьи перекатился, очутившись передо мной. На черном лице сверкнули белки глаз. Человеческих глаз! Я хотела выстрелить. Но чьи-то руки обхватили сзади, не дав нажать курок. Чужое тело прижалось со спины, густо пахнув… анисовым маслом?! Сверкнул огнистый отблеск — нож, больше похожий на стальной цветок, где каждый лист — клинок… Не дожидаясь, пока один из этих «лепестков» вопьется в шею, я провела подсечку и опрокинула противника, несколько раз с силой ударив его локтем под ребра. Хватка ослабла, я вскочила и… Увидела то, заставило тут же забыть и об оборотнях, и о новых неведомых врагах. Шатер горел! Шатер с Ковчегом горел!!! За день до описываемых событий…</right> В Аксум мы добрались без проблем. Кроме одной — обещанный Орденом проводник так и не явился. Я углядела в этом дурную примету, но Ван Хельсинг наоборот, как будто обрадовался. И быстро нашел толмача в роте колониальных войск. Пронырливый эритреец по имени Гирмай хорошо знал местное наречие тигранья и явно не горел желанием воевать за интересы итальянцев. Зато был не прочь на них заработать. Очутившись на узких улочках Аксума, я вдруг подумала, что если бы кто-то хотел спрятать реликвию там, где никому не придет в голову искать — это место подходит как нельзя лучше. Даже теперь, когда кругом война, святыня по-прежнему могла храниться — на виду и в то же время защищенная не только людьми, но множеством противоречивых легенд. Лишь узкий круг посвященных знал, какая из этих легенд правда. К одному из них мы и направлялись. Точнее направлялся один Ван Хельсинг, поскольку по местным обычаям женщинам запрещено было входить в церковь Марии Сионской. — Даже прихожанки на службе стоят во дворе, а вы к тому же… — взгляд пожилого привратника задержался сперва на моей шевелюре, небрежно обвязанной платком от солнца, а затем на ногах, облаченных в бриджи и ботинки с крагами, - …католичка. Безразличный тон Гирмая, переводящего его слова, не смог заглушить презрительных ноток в голосе священника. — Мы проделали долгий путь, по вашей просьбе, — Ван Хельсинг старался говорить вежливо, но уже явно начал терять терпение, — Уверен, можно сделать исключение. Священник закивал, но тон его стал еще резче. Гирмай глянул на напарника с опаской. — Он говорит, что для вас и так сделано исключение. Чужестранцам не позволено входить в церковь. Особенно теперь. Но Абунэ, — Гирмай употребил местное почтительное обращение к главе церкви, — доводилось слышать о вас. Он даже знает ваш язык. И готов поговорить. — Ладно, — я тронула напарника за рукав, заметив, что он снова собрался возразить, но уже гораздо резче, — Я пока разведаю местность. Не то чтобы меня не возмутил прохладный прием, но чутье подсказывало, что сейчас очень важно доказать местным, что мы отличаемся от тех итальянцев, что явились в этот город без спросу. Что мы пришли помочь. Но вскоре я поняла, что сделать это будет непросто. За час обойдя весь город, я не нашла ничего, кроме стада мосластых коз, пасущихся на остатках древних руин — последнем напоминании о былом величии Аксумского царства. За козами присматривала девочка в длинном, похожем на балахон платье. Заметив меня, она поспешила исчезнуть среди камней. Примерно также поступали и другие жители города — женщины прятали лица в платки, старики бормотали, отворачиваясь, и лишь маленькие дети во все глаза таращились на светлокожую чужачку. Сделав круг, я вернулась к церкви и как раз застала странную процессию. Вооруженные лестницами и веревками, итальянские солдаты направлялись к пустырю, в центре которого вздымались величественные стеллы. Они остановились возле самой высокой и искусно отделанной, и, судя по всему, занялись установкой строительных лесов. По моей просьбе Гирмай немного покрутился среди солдат и выяснил причину происходящего. — У них приказ. Одна из стел отправится в Рим. Трофей. Даже не знаю, что меня поразило больше — масштаб предстоящих работ или масштаб тщеславия. Следом пришла другая мысль: если Орден знает о ковчеге — пусть это лишь легенда — неужели до сих пор они не удосужились ее проверить?! Если итальянская армия может вывести целый обелиск, то и у Ордена наверняка нашлись бы свои возможности… Если только… если только они уже не сделали это раньше! Проверили Табот, убедились, что это никакой не Ковчег и утратили к нему интерес. — Ой! — я опустилась на выступ, напоминавший каменный трон. Гирмай сказал, что когда-то это и был трон советника императора, но эта новость меня уже не впечатлила. Я оказалась права. В Аксуме нет Ковчега! — Вот почему все такие дружелюбные, — Ван Хельсинг как всегда появился незаметно, здорово напугав переводчика. Гирмай уже явно начал жалеть, что связался с нами, так что я дала африканцу вольную, пока напарник наблюдал за возней солдат, похожих на муравьев на фоне громадной стелы. — Муссолини слава древних покоя не дает. — Ты о чем? — После победы над Египтом цезари возили оттуда обелиски и ставили их в Риме как памятники самим себе. Стелу на площади Петра, мимо которой мы все время ходим, привез сам Калигула. Вот и дуче неймется увековечить победу над Эфиопией Аксумским обелиском. Местные жители само собой в восторге. — Удачно побеседовал с епископом? — догадалась я. — Побеседовал, — сдержанно кивнул Гэбриэл, — Ныбурэ ыд Фасиледэс отказался отменить завтрашнюю церемонию. И дал понять, что не допустит лишнего… интереса с нашей стороны к оставшимся реликвиям. — Чудесно! — я хлопнула ладонью по каменному подлокотнику, — Чего ж они нас звали, если винят во всем, что происходит?! И с какой стати нам рисковать, защищая их Табот… — С такой, что это наше дело. А их дело — в трудный час сплачивать народ, защищать веру. Жители Эфиопии верят, что Ковчег оберегает их уже три тысячи лет. Но теперь им угрожают твари, которым под силу войти в церковь и убить священников... — И у них нет выбора! — осенило меня, — Не показать людям ковчег сейчас — значит признать свое поражение! Им придется рискнуть — своей святыней, жизнями… всем! — Речь уже не только о чьей-то вере, — напарник смотрел на меня в упор, — Людям нужна помощь. И если это значит защитить Табот… — …придется его защитить, — со вздохом закончила я.

И теперь…

Огонь стремительно охватывал шатер. Священники выбегали один за другим, сбивая пламя с длиннополых одежд. И замирали, пораженные открывшейся картиной. Несколько оборотней катались по земле, пытаясь сбить пламя. Видимо, их угораздило налететь на шашки, а от шерсти уже вспыхнул шатер... Вонь стояла, словно разом подожгли помойку и скотобойню. Я видела выпученные глаза на черных лицах. Видела, как епископ Фасиледэс замахнулся посохом, пытаясь отогнать одну из тварей. И его отчаянное неловкое движение, наконец, вывело меня из ступора. Я выстрелила. Оборотень рухнул, и епископ ошеломленно уставился на свой посох. А я бежала к шатру, пытаясь в свете догорающих файеров найти напарника. Наконец увидела его. Ван Хельсинг сошелся один на один с самым крупным оборотнем, у которого на груди сверкало ожерелье из клыков! Вожак! Ружье Гэбриэла валялось на земле с погнутым дулом, сам он переступал, уклоняясь от острых когтей. Хрясь! — мощная шея оборотня метнулась вперед, щелкнув капканом челюстей. Он целил в плечо — но вместо этого клыки проскрипели по изогнутому лезвию в форме крыла сокола. Кукри — Ван Хельсинг приноровился к этому непальскому ножу во время прошлогодней миссии по тибетскому нагорью и теперь совмещал его с циркулярным ножом. Вззз! — ощетинившийся лезвиями диск оставил глубокую рану на груди оборотня. Разорванное ожерелье брызнуло во все стороны вперемешку с каплями крови. Зверь взревел… и всё застало едким дымом. Я замерла перед шатром. Точнее перед огненным куполом, в который он обратился. — Ковчег! — я кинулась к замершему рядом монаху, — Там?! Эфиоп шарахнулся. Могу его понять — откуда ни возьмись возникает растрепанная девица, вся в крови… Но объясняться некогда. — ТАБОТ! — проорала я прямо ему в лицо и ткнула рукой в пламя. Монах закивал, не переставая пятиться. — O Dio, — я повернулась к ревущему пламени, и, не дав себе и секунды, чтоб не потерять решимость, бросилась внутрь. В первый миг я не ощутила жара. Лишь перехватило дыхание от каленого спертого воздуха. Вокруг ярко… ослепительно бело! Зажмурившись, я сделала шаг. Что-то упало на плечо. Кусок горящей ткани. Завоняло жженым волосом. Я стряхнула горящий клочок и шагнула снова. И тут на меня хлынула волна жара. В первый миг казалось, что кожа на лице оплывет, как воск. Заслонившись руками, я вслепую бросилась вперед…но ударилась обо что-то коленями и упала. Ощупав неведомый предмет, я поняла, что это ящик. Завернутый в парчу. Табот?! Не помня себя, я вцепилась в ящик, уперлась ногами в землю… И ухитрилась его поднять! С виду громоздкий, Табот оказался не таким уж тяжелым. Держа его перед собой, я сделала пару шагов. И лишь теперь поняла, что понятия не имею, где выход! Огонь был везде! — Mannaggia!* — выдохнула я, забыв, что вроде как держу намоленную реликвию. Кашляя и обливаясь потом, я сделала шаг, другой. Покачнулась. Кровь гулко стучала в отяжелевшую голову… Плечи резко сжало, потянуло. Я ощутила, что ящик скользит из вспотевших рук и так вцепилась в него, что ссадила пальцы. Меня тащили прямо в клокочущее пламя… Но за ним была спасительная темнота! Я окунулась в нее… и в следующий миг уже сидела на земле, и Ван Хельсинг склонялся надо мной, придерживая рукой под лопатками. — Хххх… — просипела я, судорожно хватаясь за горло. Янтарные от пламени глаза напарника тревожно сузились. Он рванул ворот моей рубашки, положил ладонь выше груди и с силой надавил. Воздух рванулся в легкие. — Просто спазм. Продышись, — Гэбриэл взял меня за подбородок и вгляделся в лицо. — Кх…всё пло-кх-хо? — я вдруг заметила, что с его волос и одежды капает вода. Ну конечно, рядом же бассейн, он наверняка окатил себя водой, чтоб защититься от пламени. Не то что я — ринулась в пекло сломя голову… — Обошлось. Только брови опалила. И волосы, — он стер копоть с моей щеки и протянул флягу. Я жадно схватила ее обеими руками. И лишь тут поняла, что... — Табот!!! Где он?! — С ним все в порядке, монахи уже унесли. — А… эти… — я вытянула шею, пытаясь заглянуть за его плечо. — Оборотни? С ними кончено. Пока по крайней мере, — Гэбриэл осекся, помрачнел, — Вожак сбежал. И с ним еще несколько. Я закусила губу, вспомнив, что тоже упустила одного оборотня. — Эти… гиенолаки оказались устойчивы к серебру. И это еще не все. Проследив за взглядом Ван Хельсинга, я увидела одну из поверженных тварей. Вместо того, чтобы вернуться в человеческий облик, она как будто… усыхала, с каждой секундой становясь все более похожей на обычного зверя! Оглянувшись, я увидела, что и с другими происходит то же самое, а некоторых уже было не отличить от гиен. — Над этим придется думать позже. Можешь встать? Я и сама уже слышала нарастающие крики, топот и рев моторов. Военные подоспели. За спиной чадил догорающий шатер. Определенно, нам пора исчезнуть, пусть солдаты ломают голову, откуда вдруг в городе взялась стая гиен… — А куда мы? — Мы произвели впечатление, — Гэбриэл усмехнулся, — Похоже, кое-кто решил сделать исключение.

***

— Вот ты какая, царица Савская, — я вгляделась в потускневшие, но все еще красивые миндалевидные глаза. Роспись на стене церкви Марии Сионской потемнела и местами облупилась, но в отблесках свечей лицо легендарной царицы казалось на удивление живыми и… дышащими! — Эфиопы называют ее Македа, то есть «огненная», — Гэбриэл пытался отряхнуть мокрую одежду, игнорируя недовольные взгляды монахов. Эфиопские иконы отличались от всех, что я видела — лики большеглазые на византийский манер, но лишенные их строгости… и все как один смуглые, даже Иисус. Отсутствие пропорций и перспективы компенсировалось яркостью красок и насыщенностью сюжета. По сути, переходя от стены к стене по этим картинкам можно было «прочесть» всю Библию. Но особое внимание уделялось, конечно, истории Ковчега — от Моисея, идущего со скрижалями с горы Синай, до самого Менелика, увозящего Ковчег из Иерусалима. На иконах, кстати, Ковчег был изображен как полагается — в золоте, с херувимами, испускающим лучи света. Плотная красная завеса скрывала алтарь — туда пару минут назад двое священников занесли Табот, все еще завернутый в прожженную ткань. — Может это к лучшему? — Что? — Ван Хельсинг разглядывал фреску, на которой какой-то святой гарцевал верхом на льве. — Пожар. Теперь эти твари будут думать, что Ковчег сгорел. И перестанут нападать… Алтарная занавесь так и притягивала мой взгляд. Судя по доносящемуся шепоту, кто-то за ней горячо спорил. — Значит все-таки в шатре Табот был ненастоящий? — я почесала опаленную бровь, - Все это лишь уловка. Но нам они даже не удосужились сказать... — Трудно их винить. Уже второй раз итальянцы пытаются захватить Эфиопию… — Что?! — Ты не знала? Хотя все верно — у нас это не любят вспоминать. Сорок лет назад семнадцать тысяч итальянцев с новейшей артиллерией против маленького войска негуса Менелика… — Только не говори, что эфиопы победили. — Еще как! Говорят, такого поражения в Африке белый человек не знал со времен Ганнибала. Помню, как тогда весь Рим лихорадило. А еще помню, как ходил в Ордене слух…что эфиопские священники вынесли на поле битвы некую реликвию. И это переломило ход сражения. А что еще интереснее, после этого Орден ринулся налаживать с Эфиопией дружеские контакты. При этом настойчиво опровергая слухи о реликвии… — Как Соломон в легенде о краже Ковчега! — у меня голова пошла кругом, — Нет, не может быть… Будь здесь настоящий Ковчег, Орден так просто от него бы не отказался! — Статус-кво, — Гэбриэл повернулся ко мне, и по его горящему взгляду я вдруг поняла, что при всем внешнем безразличии, он тоже все эти дни ломал голову над тайной ковчега. — Ковчег не из тех реликвий, которые исцеляют и благословляют. Скорее ветхозаветная карающая бомба, которая реагирует на людскую злобу. Слепящий свет, что опустошает города и испепеляет армии… Тебе бы хотелось, чтобы эта сила пробудилась в Риме? Или где-то еще, когда пол-Европы либо уже воюет, либо на пороге войны? — С этой стороны… я как-то не думала. — Может наши мудрецы в кои-то веки решили оставить все как есть. Пусть Ковчег хранится в покое… А они со своей стороны используют все влияние церкви, чтобы оградить Аксум от лишнего внимания. — Соломоново решение, — я хмыкнула, вдруг вспомнив гримасу кардинала на инструктаже, — Небось, нелегко было... с нашими-то амбициями. — Вряд ли Орден просто смирился, — Ван Хельсинг тоже фыркнул, — Так что они тут правильно делают, что не доверяют нам. — Эх, ну вот зачем ты это сказал? — сесть в зале было негде, так что я опустилась на корточки, прислонившись к стене, — Только я подумала, что все поняла… Так в шатре был Табот?! — Был. Я вздрогнула от звучного голоса, раскатившегося под низкими сводами. Ныбурэ ыд аксумсуий Фасиледэс был статным, еще не старым человеком, с удивительно хитрыми черными глазами. Вместо праздничного наряда, наверняка испорченного огнем, на нем была неприметная ряса и черная шапочка-камилавка. — В шатре был Табот, — по-итальянски епископ говорил чисто, только с некоторым придыханием, из-за чего речь его звучала еще значимее, — Один из многих. В Эфиопии каждая церковь имеет свой Табот. — То есть в каждой церкви… свой Ковчег? — даже Ван Хельсинг слегка обалдел. — Таков обычай. Истинный Ковчег один. Все прочие — копии, но в них воплощается связь каждой церкви с Ковчегом Истинным. Без табота церковь — просто дом. Вам не сказали, что именно таботы похищали из других церквей? Я помотала головой, слишком ошеломленная, чтобы помнить об этикете. — И сколько же тогда таботов в Аксуме? Фасиледэс прищурился. — Это ведь у вас говорят: хочешь спрятать дерево — спрячь его в лесу, — посчитав, что этим сказал достаточно, ныбурэ ыд повернулся ко мне. Я не ко времени вспомнила, сколько гари и крови у меня на руках, одежде и волосах. Но во взгляде этого человека не было презрения. — Все время, пока были здесь, вы твердили, что наш Ковчег ненастоящий, — это был не вопрос и не обвинение, лишь простая констатация. — Как вы узнали… — Защита Ковчега — забота всех жителей Аксума. — О, — только и смогла выдать я, вспоминая, чего еще успела брякнуть вслух за эти дни. — И все же вы бросились за ним в огонь. Почему? — То есть, почему? — опешила я. — Вы решили, что за это мы позволим вам… проверить табот? Использовать его? Или даже увести? — мягкий тон не вязался с пронзительным взглядом священника. — Вы переоцениваете меня… Абунэ, — очень кстати вспомнилось учтивое обращение, — Сомневаюсь, что в тот миг я вообще думала. Фасиледес покосился на Ван Хельсинга. Тот пожал плечами, но я заметила, как в глазах его загорелись веселые искры. — Я просто делала, что должна. Разве вы не за этим к нам обратились? А сейчас, — я посмотрела на свои перепачканные руки, — я почти жалею, что ввязалась в это дело. — Даже если бы вам позволили увидеть Ковчег? И зачем тут такая акустика — наверно, на другом конце церкви было слышно, как я сглотнула! — Но мы не сможем об этом рассказать, — голос напарника удивил не столько отсутствием вопросительной интонации, сколько деловитостью. — И до конца жизни будете отрицать, что видели, — как о чем-то само собой разумеющемся кивнул епископ, — Считайте это не уступкой Ордену, а наградой за… чистосердечность. В тишине церкви вдруг явственно проступили звуки: потрескивание свечей, скрип старого дерева, сквозняк от ветра, предвещающего рассвет… Фасиледес ждал. А моя голова как назло болела все сильнее. Ван Хельсинг откашлялся. — Из всех на земле я последний, кто нуждается в доказательстве Его силы. Мои отношения со Всевышнем не до конца ясны даже мне самому. Не хочу усугублять. Вот так просто. Будто у него давно готов был ответ! А вот я была на грани паники! — А… мне… Мой мечущийся взгляд вдруг за что-то зацепился. Я снова смотрела в глаза мудрой Македы, царицы Савской, которые вдруг показались мне очень печальными. И я успокоилась. — Я не знаю но… кажется сегодня я уже доказала себе, что вера важнее знания, — я поймала взгляд напарника, — К тому же… в шатре я много чего надумала… и наговорила про ковчег. Так что над чистосердечием еще надо поработать… Ныбурэ ыд аксумский кивнул. Медленно и недоверчиво. Гэбриэл первым прервал затянувшуюся паузу. — Наша работа не кончена. Нескольким оборотням удалось бежать. Они вернутся. Мы должны найти их раньше. — Постойте, — Фасиледес окликнул нас у самой двери, — Я вижу, вы преданы делу, но… если однажды будет нужно убежище, вдали от Ордена… Вам будут здесь рады. — Спасибо, — Ван Хельсинг коротко поклонился. А я лишь теперь задалась вопросом, что именно и откуда Фасиледес мог знать о напарнике. — Заметила странность? — произнес Гэбриэл, спускаясь по ступеням во двор, — Никто из монахов даже не спросил, что за твари на них напали. — Может, слишком напугались… — я замерла, забыв спустить ногу на последнюю ступень. Нечто в воздухе заставило меня выхватить пистолет еще до того, как я поняла, что это… Ноздри щекотал терпкий запах аниса. А в следующую секунду Ван Хельсинг стиснул мое запястье, мешая нажать на курок. — Ты что?! — Нет, это… — голос напарника вдруг стал каким-то сдавленным. Он шагнул вперед. — Selam, Djabrail! Ночь была жаркая, но по спине у меня побежали мурашки — от звука этого голоса, тягучего, словно патока и от того, как урчаще на восточный манер прозвучало имя напарника в устах незнакомца… Вернее незнакомки. — Йоля. Это Дерарту. Тоже охотник Ордена. Ответственный за Африку. * Mannaggia (ит.) — Черт тебя дери!