Волчья фиалка

Иди за ней, она зовёт, Амона Фе — принцесса южная, Ведь поцелуй её — как мёд, Вино пузырится как ливень в луже. Амона Фе, Амона Фе, Амона Фе — принцесса южная, Амона Фе, Амона Фе, Ты нужен мне, а ей не нужен! Кошачьей поступью собаки обступают водопады, Карамельные наяды льют кувшинчиками кровь, Её взгляды — это масло из серебряной лампады, Её поступь — это маятник серебряных часов. (Ольга Арефьева — «Амона Фе»)

Луч фонаря высветил фигуру перед нами. — Обещанный проводник? — проговорила я, спешно подобрав отвисшую челюсть. Судя по отзывам кардинала, я ждала увидеть кого-то вроде Аллана Квотермейна… Ван Хельсинг же избегал разговоров о загадочном коллеге. И теперь я, кажется, поняла, почему. Дщери Иерусалимские! Черна я, но красива, как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы*. Молодая женщина. Облако… нет, грозовая туча вьющихся мелким бесом волос — таких упругих, что они, должно быть, пружинили под пальцами. Из-за этой неистовой кипени она казалась высокой — не намного ниже Гэбриэла… А, кого я обманываю! Дело в ногах — длинных и точеных, как и вся ее фигура, похожая на статуэтку эбенового дерева. Увидев Ван Хельсинга, женщина ослепительно улыбнулась. Напряжение хищника перед прыжком сменилось мягкой грацией, когда она шагнула к Гэбриэлу, обхватила его шею руками и… звонко поцеловала. И то, что он опешил не меньше моего (и не отстранился), было слабым утешением. — Мы уже не ждали тебя, — соизволил, наконец, очнуться напарник. В его взгляде, брошенном на меня, сквозило нечто сродни легкой панике. — Это вам, мзунгу легко здесь. А мы блокпосты прошли еле-еле. Там не разбирают, видят, что черный крадется — огонь по нему! За эти дни я привыкла к акценту туземцев, но выговор Дерарту отличался. Она проглатывала согласные, так что слова звучали, словно обкатанная речная галька. Несмотря на мелкие ошибки, она говорила бегло, словно давно знала наш язык, но отвыкла на нем изъясняться. — А ты, — я вдруг обнаружила, что охотница разглядывает меня, — Йоля. Ее глаза блестели в темноте. Глаза львицы. Я упустила момент, когда они вдруг оказались у самого моего лица. А потом мысли кончились. Потому что Дерарту точно также обхватила мое лицо. О, только не говорите, что здесь так принято здороваться! — Прости, что наскочили. Не поняли в суматохе, кто свой, кто чужой. Сочные губы влажно мазнули по щеке почти у самого рта, оставив легкий аромат лакрицы. — Рада встрече. И прости, что я тебя там… уронила. В суматохе и правда не разберешь… Полоска зубов сверкнула меж губ — точно лезвие кинжала. — Так ты расскажешь, почему помешала убить того оборотня? И дала ему сбежать. — И правда, — теперь уже и Ван Хельсинг стряхнул с себя оцепенение, — зачем? — Иначе не узнаем, откуда они шли, — Дерарту ничуть не смутилась, — и кто их послал. — Ты уверена, что их послали? Я видел их вожака, — рука напарника сжала рукоять ножа на поясе, — Он может добраться до любой деревни, искусать всех и набрать новую стаю… — Не может. Вы не знаете? — Дерарту повела плечами, — Об этом враге, о земле? Здесь всё иначе. Я расскажу. Но надо спешить. Боуда бегут без отдыха. Ты не разучился читать следы? — Нарываешься? — в глазах Гэбриэла сверкнул знакомый огонек. Но теперь я ему не обрадовалась. А затем меня отвлекли. Уже знакомая рослая фигура шагнула вперед. Протягивая мой карабин. Я и забыла, где бросила его, перед тем как кинуться в горящий шатер… — Это Тамаль, — пояснила Дерарту. — Телохранитель? — Ван Хельсинг окинул взглядом внушительные пропорции незнакомца. — Ученик. «Ученик» походил на Давида Микеланджело, но высеченного не из мрамора, а из блестящего черного оникса. Поперек лба к вискам у него тянулись тонкие ровные шрамы. Бросив взгляд вниз, я с облегчением убедилась, что помимо ожерелий из бисера у него наличествует кожаный передник. И ствол штуцера органично виднеется из-за плеча. Поймав мой взгляд, африканец расплылся в улыбке. И поцокал языком. — Он раньше не встречал красноволосых, — сказала Дерарту, — Да и белых женщин видел лишь издали. Я глянула на литые мышцы, проступающие под черной кожей… И вместе с комом к горлу накатило осознание, что задание заиграло новыми, мать их, красками.

***

— Боуда? — Так их зовут, — немыслимо извернувшись, Дерарту свесилась ниже шеи верблюда, рассматривая отпечатки лап на иссушенной почве, — Раньше они были в каждой деревне. — И все спокойно с этим жили? — Ван Хельсинг тоже попытался наклониться в седле, чтоб лучше видеть след, но верблюд под ним негодующе захрипел и дернул гибкой шеей. — Боуда здесь — не то, что вервольф у вас. Они как… хранители, — Дерарту выпрямилась, поправив на плечах выгоревшую накидку, — Не дергай уздечку, она это не любит. Может укусить. — Отравится, — проворчал напарник. В первый миг узнав, что погоня за сбежавшими оборотнями предстоит верхом на верблюдах, я смогла лишь выдавить с натянутой улыбкой: — Давно мечтала. — Этих верблюдов мне дал паша, за то, что я спасла его детей от гуля. Лучшая каирская порода! — Дерарту ловко вскочила в седло и расправила складки своей кожаной, расшитой бахромой юбки. Лучшие каирские верблюды и пахли тоже будь здоров. Когда мой в два рывка поднялся с колен на высоту двух с лишним метров, стало не по себе. Но вскоре я обнаружила, что верблюжья поступь на удивление плавная, да и резвость как у лошади на рыси. Животные были спокойны и послушны… исключая того, что достался напарнику. Этот то и дело запрокидывал голову, раздувая мягкие ноздри. Я заметила, как Гэбриэл покосился на бледнеющий на востоке месяц. Полнолуние еще нескоро, но, может, у верблюдов чутье на оборотней? — Кстати про укусить. Ты сказала, эти… боуда не могут… — Да. Не обращают. Иная природа, — Дерарту подцепила один из амулетов на поясе — костяную фигурку, похожую на гиену, — В каждой деревне есть ведун. Обычно кузнец. Тот, кто укрощает огонь — слуга солнца. А гиены — звери солнца. Боуда говорят с духами, передают их волю. Без них деревня уязвима. — Выходит, здесь оборотни — не зло? — голос Ван Хельсинга звучал небрежно, однако я заметила, как переносицу его прорезала складка — недобрый знак. — Они опасны. Но они не покидают племен, не нападают, если им не угрожать. Потому вы про них не знаете. С ними не было проблем. Они просто… были. Как часть земли. Всегда. — Гармония, — Гэбриэл улыбнулся, но глаза его стали темными и острыми, как битое стекло, — Только все это не вяжется с тем, что мы видели этой ночью. — Это и странно. Зачем нападать на своих… да еще людей чужого бога?.. — Чужого? — я подумала было, что это речевая ошибка, но судя по взгляду через плечо, Дерарту сказала именно то, что хотела. — Задолго до Христа в Аксуме жила старая вера. Вера в богов земли и солнца. — Это объясняет, почему они не побоялись напасть на церкви, — заметила я, — И почему на них не действовало святое серебро. — Они сильны на своей земле, а ваши правила здесь не работают, — Дерарту привстала в стременах, присматриваясь к струйкам дыма над холмами, — Но их можно убить. Пулей в сердце или в голову. Или огнем. Мы справимся. Вместе. Небрежно перекинув поводья из одной руки в другую, африканская охотница поравнялась с Гэбриэлом. И на долю секунды ее обнаженное круглое колено вскользь коснулось бедра напарника. Cazzo. Cazzo. Cazzo… След вел прямо на юг… настолько прямо, насколько это возможно на плоскогорье, изрезанном руслами пересохших рек и валами набегающих друг на друга холмов. Мы спешили под покровом ночи преодолеть прифронтовые земли, где был велик риск напороться на итальянских или эфиопских солдат. — За грядой, — Дерарту вскинула руку. Спешившись, мы влезли на холм, с которого открылся вид на пустынный овраг. Дерарту молча указала на едва различимые среди сухой травы и камней силуэты. — Партизаны, — охотница что-то шепнула на гортанном наречии, и Тамаль мгновенно растворился в зарослях. — Он разведает, как их обойти. Здешние мужчины с детства набивают руку, охотясь с луком. Так что даже из старых винтовок стреляют не хуже итальянцев. Даже в темноте. — Какой ты стала осторожной, — хмыкнул Ван Хельсинг, — Не лезешь на рожон как… — Как ты в Памплоне? — Дерарту толкнула его локтем, — Ведь это был твой глупый план — использовать местную забаву с бегством от быков по улицам против… как звали того рогатого демона? Песа… — Песадиэйю. И план был отличный. — Тебе видней. Это ведь тебя тогда чуть не затоптали… До самого рассвета мы шли по следу, петляя между расположениями солдат обеих армий. Следу, ха… До этого дня я считала себя неплохим следопытом. В европейском разнолесье я без труда видела звериные тропы и места лежек, примечала сломанные ветки с клочками шерсти, содранную кору на деревьях… Я могла читать следы на топкой болотистой почве и на снегу… но здесь ничего этого не было. Лишь едва заметные царапины от когтей на глине и камнях. Так что повезло, что с нами Дерарту. Хотела бы я так сказать! Но как назло все чаще замечала другое: движения, брошенные и влёт подхваченные фразы, машинальные жесты. Ничего особенного… вот только я уже достаточно давно в этом деле, чтобы отличить действия профессионалов, которые просто «пересеклись по работе» от… взаимодействия людей, которые знают друг друга настолько, что даже годы им не помеха! С рассветом ночная духота сменилась пеклом, от которого не спасал ветер, при каждом порыве которого кожу словно лизали сухим наждачным языком. Мои руки и лицо стали шершавыми, а губы покрылись болезненными трещинками. Зной выпек воздух, оставив лишь запах пыли, от которого щипало ноздри. Пыль была везде, красноватая, мелкая, словно мука — она забивалась в глаза, скрипела на зубах и царапала кожу. Но деваться было некуда, в разгаре «бэга» — сухой сезон, дожди придут лишь через месяц, а пока небо цвета дроздиного яйца пятнали лишь дымные пятна на горизонте. В это самое время итальянские войска готовились отбросить эфиопское ополчение. Обе стороны затаили дыхание. А мы пробирались меж ними, не подозревая, что находимся в оке грядущей бури. Верблюды фыркали, обходя чернеющие на земле подпалины и рытвины от снарядов, под их ногами брякали осколки шрапнели. Пару раз из зарослей выступали остовы машин, а вскоре после рассвета на кромке холма мы видели подбитый танк… И вдруг среди этого выгоревшего пейзажа сверкнула зеленая полоса. Холмы пересекала ложбина, облепленная деревцами, за которыми виднелась ленточка воды. — Тэкэзе, единственная непересыхающая река в этих краях, — объявила Дерарту, — За нее итальянцы не перебрались… пока. Сейчас обмелевшая река была скорее символической границей — в самом глубоком месте ее мутные воды едва доходили верблюдам до живота. Да и водой эту смесь грязи и ила назвать было сложно. Перед отъездом медики Ордена сделали нам кучу инъекций и выдали полную аптечку антидотов, сопроводив ее лекцией о богатом разнообразии африканской заразы, так что сейчас, не смотря на бьющую по темени жару и пот, катящийся по шее, я не решилась даже руки ополоснуть. Тем более, что у нас появилась проблема посерьезнее — след оборотней на другом берегу исчез. — Пошли по воде, — я окинула взглядом берег, — Все-таки почуяли погоню… — Может, и нет, — Дерарту присела на корточки, ведя кончиками пальцев по песку, — Так делают многие звери. У Боуда разум человека, но инстинкт зверя, и он их ведёт… — Куда? — напарник сдвинул шляпу на затылок, вглядываясь в скрытый за холмами горизонт, — До сих пор они шли строго на юг. Значит, должны выйти выше по реке. — Нет. Думаю, они шли по течению, — африканка махнула на гряды, встающие в голубой дымке на востоке, — Горы Симиен. Высокие и непролазные — хорошее укрытие. А в лесу есть козы… — Думаешь, они решили поохотиться? После всего, что сотворили? — Не путай их с вашими вервольфами, — в голосе Дерарту звенел вызов. И она явно не заметила, как напарник передернулся на словах «ваши вервольфы». — Ты не знаешь, как ведут себя боуда… — Ты сказала, они ведут себя не так, как обычно! — Гэбриэл горячился, что на него тоже было не похоже, — Чья-то воля заставила их зайти так далеко и теперь гонит обратно. Может, я не разбираюсь в местных особенностях, но я знаю оборотней. И тех, кто может иметь над ними власть. Они замерли друг против друга. Воздух и без того душный, казалось, сгустился и зазвенел… — Ну подеритесь еще! — я решительно шагнула вперед, — Почему бы не разделиться и проверить оба направления? И прежде чем кто-то из них успел ответить, я развернулась на пятках и направилась к своему верблюду. Ван Хельсинг нагнал меня уже за поворотом реки. — Йоля, — в дрожащем от жары и стрекота кузнечиков воздухе голос его звучал особенно четко. И четче всего несвойственная ему неуверенность. Это немного, но утешало. — Всё в порядке. Ты только в другой раз… предупреждай. Я сама сосредоточенность, я… ох, как же парит от воды! — И давно вы, хм, работали вместе? — Семь…нет, восемь лет назад. Полгода, а потом она попросила перевода в Африку. — А ты… — А я не люблю здешний климат, — Ван Хельсинг смотрел не на меня, а как-то вскользь. — Но она ведь не знает о твоих… особых обстоятельствах? — Я уже говорил. Ты и Карл — единственные в Ордене, кто знает. — О-о. — Тебя это удивляет? — теперь мы оба очень пристально изучали береговой песок. Еще пару часов назад я поставила себя перед выбором: либо я ревнивая дура, либо профессионал, который может выполнить работу, несмотря ни на что. Поэтому сейчас я надеялась, что мой голос излучал небрежность. — Так ей можно доверять? — Что? — Ван Хельсинг натянул уздечку, приглядываясь к груде камней у воды. — Война все-таки… — не успела я закончить мысль, как напарник спрыгнул с верблюда. — Здесь они вышли из воды! — он склонился над илистой грязью, в которой виднелись следы. Затем поскреб пальцем по булыжнику, на котором запеклось что-то темное. — Все-таки мы их ранили. Один охромел. Отлично! В эту секунду меня вдруг насторожил взгляд напарника. Жесткий, хищный — такой взгляд я замечала у него по ночам, когда Гэбриэл с хрипом рвался из своих волчьих кошмаров. — Погоди. Когда ты говорил о том, кто мог заставить оборотней нападать… Ты ведь не думал, что это может быть… он? Мне не хотелось произносить это имя. Казалось даже произнесенное вслух, оно способно воплотить наши худшие кошмары. — Он или нет — мы должны это остановить. Не имеет значения… — Имеет — если ты уже готов сорваться! — я осеклась, заметив, как напарник стиснул зубы, — Я знаю, это нелегко. Мы искали два года. И возможно, за это время ты забыл, что не все зло на свете происходит по вине Дракулы и… — Кто-то идёт, — прервал меня напарник, резко вскинув руку. М да, прежде чем затевать спор, стоило вспомнить, что мы на вражеской территории, кишащей партизанами, которые имеют привычку стрелять, едва заслышав итальянскую речь. — Ты был прав! Они не пошли в горы, — крикнула Дерарту, появившись из зарослей. Меня изумило выражение её лица. В уголках губ появились жесткие складки, а кожа обрела странный сероватый оттенок — я не сразу поняла, что так у темнокожих проявляется бледность. — Надо спешить, — обычная уверенность в ее голосе на этот раз прозвучала надсадно, как перетянутая струна. Ван Хельсинг ударил своего верблюда пятками и преградил ей путь. — Дера! Что вы там видели? Почему так быстро повернули? — Там… ничего, — если раньше Дерарту говорила по-итальянски бегло, хоть и слегка нескладно, то теперь слова падали с ее языка, словно сгустки крови, — Раньше поле… Пастбище. Теперь всё мертво. И всюду пятна. Пахнет как… чеснок. — Иприт, — прошептал Ван Хельсинг, и даже под загаром было видно, как он тоже побледнел. В следующую секунду он потянулся и перехватил поводья Дерарту, а другой рукой обнял ее плечи. — Вы правильно сделали, что не пошли туда, — произнес он тихо, — Вы могли сами отравиться и никого бы уже не спасли. Дерарту ответила что-то на своем языке. Но руку Гэбриэла не стряхнула. Наоборот, повернула голову и потерлась щекой о его ладонь. Мне захотелось отвернуться. Выстрелить… или врезать кому-нибудь. Чертов Муссолони! Раздосадованный тем, как медленно идет захват страны, солдаты которой сражаются против танков луками и копьями, он наплевал на международные соглашения и велел применять отравляющие газы. Так итальянцы остановили эфиопов на подступах к Аксуму месяц назад. А потом решили развить успех, распыляя газ над местами возможного расположения противника. Так писали в официальных сводках… И вот как оказалось на самом деле. — Трава. Коровы. Птицы…и я видела двух женщин, — Дерарту отрывисто вздохнула, — Пока мужчины воюют, женщины пасут стада… Она умолкла. И еще долго наш караван шел в глухой, придавленной зноем тишине. Не знаю, о чем размышлял напарник, но я не могла не думать о том, что чувствовала бы на месте Дерарту. Если бы на мою землю явились солдаты и принялись убивать, жечь, травить… А я должна сражаться на стороне страны, приславшей этих солдат. Ведь сколько бы не твердили, что Святой Орден аполитичен, он — детище Ватикана. А Ватикан это Рим… Если так, случайно ли Дерарту не пришла в Аксум вовремя? Но Ван Хельсинг доверяет ей! Он назвал ее Дера… Сгоряча я слишком резко дернула поводья, и верблюд сошел с тропы. — Тпру! Рядом что-то пронеслось, и верблюд, недовольно фыркая, вернулся на тропу. — Спасибо Гэб… — слова застряли в горле. Потому что рядом ехал не напарник, а Дерарту. — Они умные. Но иногда нужна жесткая рука. Улыбка Дерарту была похожа на лезвия ножей, что висят у нее на поясе. Теперь я знала, что они называются «пинга» — разновидность метательного ножа с несколькими лезвиями. Я помнила блеск этих лезвий у своей шеи прошлой ночью. — Если упрешься ногами в седло вот здесь — спина устанет меньше, — длинные сильные пальцы слегка сжали моё плечо. Я моргнула, чувствуя, как пот струится по спине. Потом поймала взгляд Ван Хельсинга. И поняла, что все свои подозрения должна держать при себе. Быть начеку… и довольствоваться компанией Тамаля. Всю дорогу этот молчаливый африканец демонстрировал поразительную выдержку. На темном лице почти не читались эмоции, а выражение глаз оставалось отстраненно-задумчивым. Дерарту вскользь упомянула, что еще в юности он был за что-то изгнан из племени и скитался один, пока не встретил Дерарту. Так или иначе он выполнял все ее указания, ходил на разведку, взбирался на каменные кручи… И чего греха таить, от одного вида его лоснящихся мышц захватывало дух! Ему была нипочем жара и пыль, за все время я ни разу не видела, чтобы он что-то ел… лишь изредка прикладывался к пузатой тыквенной фляге. Как-то, заметив, что я наблюдаю, Тамаль даже протянул флягу мне. Из горлышка резко пахло молочной закваской. Но Дерарту предупредила: — Это сильное молоко. — И? — я едва подавила порыв тут же глотнуть из фляги просто ей наперекор. — Молоко с кровью. Бычьей. Для сил перед боем и долгим кочевьем. Будет плохо без привычки. Тамаль улыбался своими ослепительно-белыми на фоне черного лица зубами. Мне он почему-то все время улыбался. А вот Ван Хельсинга явно недолюбливал. И хотя доверять ему, как наперснику Дерарту, не стоило, но… я подозревала, что сейчас мы с ним находимся в схожей ситуации. В любом случае, на душевные метания времени не осталось. После Тэкэзе след стал четче, все чаще попадались следы крови, а земля стала мягче и дольше держала отпечатки. К тому же мы ушли от обжитых земель, и теперь могли не бояться повстречать солдат. На смену холмам пришли живописные горные пейзажи. В очертаниях их осталось нечто, напоминающее о бурлящей стихии, что толкает раскаленное земное нутро на поверхность, образуя кряжи причудливых форм и слоистые горы на месте потухших вулканов. Эфиопия по большей части горная страна, чем выше над морем — тем больше влажность и гуще зелень, так что мы за пару часов поднялись из пустыни в субтропики — густо-шелестящие и пахнущие тимьяном. Воздух посвежел, и все было чудесно… Если бы не мухи. Через пару часов я уже готова была наплевать на гордость и начать отмахиваться руками, ногами и чем придется… если бы вдруг это звенящее облако вдруг не сдуло мощным порывом ветра. Мы очутились на краю обрыва, с которого открывалось ошеломляющее пространство. Воздуха столько, что он стал перламутрово-голубым. А под ним море зеленого, желтого, красного — долина, обрамленная горами, а внизу в извилистом ущелье шумит поток. — Приток Голубого Нила, — Дерарту пришлось перекрикивать свист ветра, — Аббай, «Черная река». Дальше на запад озеро Тана. А на восток — Лалибела… Дерарту говорила что-то еще, но я не слышала, ошеломленная яркостью красок и воздухом, напоенным свежестью горной воды и обволакивающей теплотой эвкалипта… — …волшебно… — Да, — сказала я, и лишь мгновение спустя поняла, что сказано это не мне. — …всегда хотела показать тебе… Та-ак. Я повернулась и увидела, что напарник и Дерарту стоят у самого выступа плечом к плечу. — Ты всегда был частью того мира. Европа, ее города, замки, леса… А это, — Дерарту обвела долину широким жестом, — Мой мир. Я хотела, чтобы ты знал, ради чего я… — Я всегда знал, — Ван Хельсинг щурится, собирая вокруг глаз тонкие лучики, ставшие заметней под загаром, — Я первый поддержал тебя, когда ты решила вернуться в Африку. — Я помню. И потому я рада, что Орден прислал… вас, — Дерарту покосилась на меня, и я ответила ей косвенной улыбкой, — Я слышала, что вы были заняты… искали вампира… — Да, — процедил Ван Хельсинг, — Мы и сейчас его еще ищем. — Даже здесь? — Дерарту фыркнула. — Дера, слушай, — Гэбриэл стиснул ее запястье, — Дракула умён. Он живёт уже века. И у него есть власть над оборотнями. Ты сама сказала, что прежде боуда так не поступали… Если кто и может здесь помочь, то только ты! Они стояли очень близко. Дерарту заговорила. Заговорила своим обволакивающим голосом. — Здесь верят, что Аббай — одна из четырех рек, что идут из Эдема. Смотри, — она кивнула на изумрудные заросли и реку среди красно-желтых склонов, — Отсюда вышел первый человек. А с ним и первые страхи. Здесь живёт тьма, древнее и гуще той, что знаете вы, европейцы. Если этот Дракула так умен, как ты говоришь, то он не станет соваться сюда. — Ты не знаешь… — Гэбриэл скривился, как от боли. — Знаю, — она сжала ладонь поверх его руки, — Верь мне. А я поняла, что больше не выдержу. — Пойду, осмотрю берег… следы… — я чуть ли не бегом кинулась по тропинке. Хотелось рычать. И плеваться. И смыть с себя всё, свербящее от жары, от пыли, от мух… Плескать водой в лицо до тех пор, пока не уйдет это мучительное жжение! Задыхаясь, я продралась сквозь сплетение лиан, на узкую кромку берега. Поток шипел и пенился на камнях. Вода и вправду казалось темной, но в ладонях сверкала чистотой. Я брызнула пригоршню на волосы. Хрустальная прохлада стекала по шее, ветерок с брызгами обдувал обветрившиеся губы… За спиной послышался треск — камни падали из-под чьих-то неосторожных шагов. — Не утруждайся, — бросила я через плечо, — Со мной все… В нос ударил острый и болезненно знакомый запах. Мокрая псина! У всех более-менее опытных охотников развито боковое зрение — иначе они бы не доживали до статуса опытных. Уловив краем глаза движение, я прямо на корточках развернулась и выстрелила от бедра. Эхо загромыхало, отскакивая от стен каньона и заглушило хриплый рёв. Черные глубоко посаженные глаза мелькнули в паре дюймов от моего лица, а потом все скрыла масса бурой свалявшейся шерсти. Я успела еще дважды спустить курок, когда почувствовала, что ботинок скользит по мокрому камню. ЩЕЛК! — вместо того чтоб вцепиться в плечо, желтые зубы схватили мой шарф. От рывка я окончательно потеряла равновесие и шлепнулась в воду. Брызги застлали глаза, вода хлынула в нос, в рот, в уши! Я всплеснула руками, пытаясь бороться с течением. И это меня спасло! ХРЯП! — пасть черпнула воду, пока поток протащил меня в сторону. Кое-как я выбралась на отмель и поднялась, шипя от боли в спине, рассаженной о подводные камни. Оборотень был не один. Тот, что кинулся на меня, метался по берегу, харкая кровью, пока второй карабкался по скале, хромая на одну лапу. А третий был уже совсем близко! Его морда превратилась в месиво запекшейся крови, один глаз не видел, но это не мешало ему нестись на меня во всю прыть. Я сжала пальцы. И поняла, что выронила пистолет, пока барахталась в воде. Теперь у меня осталась лишь наваха. Боуда вскинулся на дыбы, намереваясь повалить меня… В тот же миг я кинулась вперед, в сторону невидящего глаза, уклонилась от когтей… и вонзила нож ему в бок. Зверь взвыл и закрутился. Я попыталась отскочить, но боуда вцепился в лезвие навахи, насаживаясь на него, но при этом неотвратимо приближая ко мне оскаленные челюсти. Отпустить сейчас наваху значило остаться безоружной против трех оборотней. Мы кружились по колено в воде. Боуда клацал зубами, а я изо всех сил пыталась его оттолкнуть, задыхаясь от чудовищного смрада из пасти. И тут я увидела Дерарту! Он не спеша замахивалась своим растопыренным во все стороны ножом. Вот только целилась не в оборотня. А в меня! Cazzo. Любой хоть раз в жизни сожалеет, что оказался прав… Боуда снова потянулся ко мне, но глаза мои были прикованы к мелькнувшему в воздухе серебристому пятну. Пинга летела, гудя, словно кусачее насекомое… А Ван Хельсингу небось, скажет, что метила в оборотня, но я ненароком подставилась под удар! Кривые лезвия, свистя, распороли воздух… и мелькнули мимо. Я открыла рот. И услышала позади визг. Боуда — хромой — подбирался сзади! Но теперь неуклюже пятился, пытаясь выдернуть пингу, засевшую в груди. Грянул выстрел! Оборотень, с которым я сцепилась, дернулся, и на меня фонтаном брызнула кровь. Хватка ослабла, и я вырвала наваху. А боуда рухнул. Вода вокруг взбурлила розовым. На выступе скалы Тамаль вскинул штуцер и выкрикнул яростный клич. Второй боуда тем временем сумел вырвать пингу из груди. Из пасти его сочилась пена, руки и грудь сплошь покрылись шерстью, а из глаз исчезло осмысленное выражение… «В нем уже нет человека!» — твердила я себе, занося нож. Но замешкалась, зацепившись взглядом за что-то, блеснувшее в бурой шерсти. Ожерелье из ракушек каури туго врезалось в косматую шею. Дерарту говорила, что юноши и девушки обмениваются такими в знак любви… Рядом мелькнула стремительная фигура. Дерарту вогнала нож в затылок оборотня. Тот рухнул, не издав ни звука. — Requiescat in pace, — я смотрела, как вода уносит темные струи. А потом услышала визгливый… смех?! Боуда, напавший на меня первым, уже оклемался и пытался удрать. Но дорогу ему преградила высокая фигура. Я едва разглядела смазанное движение, когда Ван Хельсинг увернулся от удара и, довершая разворот, всадил циркулярный нож зверю в хребет. Смех оборвался. Напарник снова занес руку… — Нет! — услышав мой крик, Ван Хельсинг обернулся, и лицо его вытянулось. Я опустила глаза. Кровь была у меня на руках. На ноже. На рубашке. Медный привкус щипал губы. Дерарту вытерла пингу о подол юбки и проводила взглядом мертвого оборотня, которого увлекало течением. — Это были те, кого вы ранили в Аксуме. Они задерживали остальных. И их оставили… — Нет, они остались, чтоб задержать нас, — я снова и снова черпала воду, но никак не могла смыть алые брызги. — Дерарту! — Ван Хельсинг стоял над поверженным оборотнем, наставив на него пистолет. Боуда силился встать, но лапы его не слушались. Циркулярный нож перебил позвоночник. — Можешь с ним поговорить? — резкий тон напарника даже меня заставил вздрогнуть. Дерарту нахмурилась, но наклонилась и что-то произнесла. Глаза оборотня лезли из орбит, он разевал пасть, но издавал лишь рычание. — Поздно, — африканка отвела глаза, — Он перешел черту. — Черту? — я вспомнила, что боуда, напавшие на нас ночью, выглядели скорее как люди со звериными головами. Подобно египетских божествам, тела их были лишь отчасти покрыты шерстью и сохраняли человеческий вид и пропорции. Но этот боуда был покрыт шерстью весь. И выглядел как обычная гиена. Только большая. Внезапно оборотень содрогнулся. Он… пытался снова стать человеком! — У боуда с рождения две сути — зверя и человека, — прошептала Дерарту, — Поэтому после смерти они не обращаются в людей. Чем больше берешь у зверя, тем меньше остается человека. Человек должен быть сильнее. Иначе… гиена пожрет его. Боуда снова изогнулся, и я не услышала, но почувствовала рядом — придушенный вздох. Ван Хельсинг смотрел на оборотня, неотрывно, стиснув зубы. — Мы можем ему помочь? — забыв обо всем, я вцепилась в руку Дерарту, — Обернуть процесс… какое-то заклинание… Выстрел заставил нас обеих подскочить. Ван Хельсинг опустил пистолет и только потом посмотрел на меня. — Помог. Следующие несколько часов я не запомнила. Ноги и руки двигались, глаза высматривали тропу, уши ловили шелест листвы… Но мозг отказывался составить всё это в единую картину. Я не злилась. Я понимала, что кому-то пришлось бы… И уж кто как не Гэбриэл знает, каково это — быть обреченным на проклятье зверя. Я понимала… но не могла забыть выражение его глаз. Словно кто-то лютый и чужой выглянул из тьмы зрачков. След вел в горы. А я ловила себя на том, что скребу ногтями красные пятна, оставшиеся на рубашке. День клонился к вечеру. Из низин поднималась дымка, превращаясь в лиловые облака. Густые заросли вновь уступили вереску и странным деревьям с голыми стволами и шарообразными кронами, из которых торчало нечто вроде кукурузного початка, покрытого жесткими, как шерсть, волосками. Заметив в тени одной такой «пальмы» силуэт, я чуть не схватилась за ружье… Это был всего лишь шакал. — Привал! — объявила Дерарту. — Боуда бегут без отдыха, — напомнил Гэбриэл, и его слова отдались болью в моей пояснице. — А верблюды — нет, — отрезала африканка, направляя караван в заросли. Мы оказались на одной из тех плоских вершин-останцев, которые Дерарту назвала «амба». С трех сторон открывался вид на бескрайние сизые горы, контуры которых казались зыбкими, словно прорисованные небрежной рукой акварелиста. Красиво. Наверное… Лишь теперь я осознала, до какой степени вымоталась. Вдобавок у меня обгорела шея, а лицо, плечи и руки обветрились и зудели. Cazzo, надоело! Хочу привести себя в порядок! Но, разумеется, все не могло быть так просто. Уединиться под деревом и спокойно умыться? Нет, такая история не про меня! — Знаешь, сегодня ко мне лучше не подкрадываться, — я поставила на землю флягу. — Я не кралась, — голос Дерарту был обескураживающе весел, — Хочу поговорить. Конечно! Чудное окончание чудного дня. — У тебя ничего не выйдет. — Да ну?! — Вода не поможет, — белки ее глаз отливали голубым в полумраке, — Лучше возьми это. Я уставилась на руку Дерарту. Она протягивала мешочек, что раньше висел у нее на поясе. — В Африке много мест, где с водой еще труднее, чем здесь. В Намибии я встретила племя химба. Они никогда не моются, но не болеют и не боятся жары и мух. Вот их секрет. — Грязь? — из мешочка густо пахло землей, травами и немного топленым молоком. — Они собирают возле вулканов особые камни, толкут и мешают с маслом. Очень хорошо от ран и ожогов. Я знаю, как вам, бледнокожим, тяжело… Дерарту пару секунд смотрела на меня в ожидании. Потом пожала плечами… и не успела я и глазом моргнуть, как ремни с патронташами шлепнулись на землю, а за ними последовали накидка и рубаха. — Ты что… — я запнулась, ошеломленная не столько видом женского тела, сколько той легкостью, с которой африканка рассталась с одеждой. — Я первая, — Дерату уперла кулаки в бока цвета крепкого кофе, — Тогда поверишь? — Эм, — какая-то часть сознания истерично семафорила, напоминая о гордости и приличиях. Но сигнал не проходил. Я таращилась на ее угловатые плечи, ожерелья, покрывающие шею, на острые груди с выпуклыми сосками и… — Что это?! По бокам, переходя на живот, до самой груди тянулись бисерные цепочки шрамов, образующих на коже спиралевидный узор. — А! — Дерарту улыбнулась, — У вас считается, что шрамы украшают мужчину. А здесь это и про женщин тоже. — Вы делаете это, — я невольно подалась вперед, — для красоты?! — В моем племени девочкам это делают с трех лет, чтобы к замужеству рисунок был готов. Делают надрезы, втирают пепел и травы… — Но зачем? — Отгонять зло. И чтоб мужчине приятнее… касаться. Вот, — она сунула мешочек с мазью мне в руки и повернулась, ткнув пальцем в область лопатки, — Там пчела ужалила. Она серьезно? Она ведь…я ведь… Я зачерпнула немного мази. Маслянистая, похожая на жирную глину, она неожиданно приятно растеклась по пальцам, окрасив их в красноватый цвет. И тут, видимо, мой мозг не выдержал натиска всей дикости, что происходила в последнее время. Подобно тому, как дама, придя со званого вечера, стягивает тугой корсаж, моё сознание со облегчением сорвало покров цивилизованности и сигануло в загадочную тьму инстинктивных побуждений. Я провела рукой по спине Дерарту. Странно… Ладонь скользила по коже, следуя невидимым взгляду изгибам, а выступающие узелки шрамов чуть пружинили под пальцами. Как она сказала… чтоб мужчине было приятнее прикасаться? Интересно, нравилось ли Гэбриэлу? Распаленное сознание сделало новый кульбит, и перед глазами возникла другая картина. Крепкая спина, широкие плечи, ключицы и руки — тоже покрытые сетью шрамов и рубцов, свежих и старых, заметных лишь на ощупь. Мне нравилось следовать по этому рельефу кончиками пальцев. Ван Хельсинг говорил, что у меня пугающее пристрастие, но я знала, что ему это тоже доставляет удовольствие. Он не привык, что кого-то не отпугивает эта написанная по живому вязь памяти. Памяти о схватках и потерях… Я отдернула руку. Дерарту смотрела, склонив голову на бок. — Мягкие руки, — она неспешно подобрала и накинула рубашку. — Спасибо. Эти шра… рисунки красивые. Сказав вслух, я вдруг поняла, что и вправду так считаю. — У тебя тоже красивая кожа, — Дерарту зачерпнула пальцами жирную массу и, не дожидаясь приглашения, мазнула по моему запястью, — Белая, нежная… Круговыми движениями она растерла мазь. И меня снова куда-то увлекло на волнах этого тактильного гипноза — от плавных надавливаний, мягких и сильных, волосы стали дыбом. А Дерарту прикрыла глаза и в такт мурлыкала что-то, пока ее руки медленно прошлись от моих запястий по тыльной стороне ладоней к предплечьям, оставляя красноватые разводы. — Мы зовем вас мзунгу — значит «человек без кожи», — запах аниса кружил голову, — Когда белые пришли, люди племен думали, что вы рождаетесь без кожи. И носите столько одежды, чтобы заменить ее. Наш шаман говорил, что белые несут беду. Но мне вы всегда нравились. Особенно эти пятнышки… — Веснушки? — я вздрогнула, ощутив касание на щеке, — Это из-за солнца. Считается некрасивым. — Ван Хельсингу нравится. На меня будто ушат воды вылили. — Он не любит говорить. Но я следопыт. Следопыт видит, что зверь делает. Хороший следопыт видит, что зверь думает. А я, — Дерарту гордо выгнула грудь, — очень хороший следопыт. Я видела, как он смотрит. — И зачем тебе это мне рассказывать? — Затем, что хочу сделать дело. А оно трудное. Я знаю эту землю, ее людей. И нелюдей. Но теперь все не так. Это пугает. И Гэбриэл пугает. Он изменился, — Дерарту смотрела мне в глаза, — Но мне он не скажет… — Почему? — в меня словно вселился бес, точнее тот каверзный бесенок, который побуждает ковырять болячки и отдирать заусенцы, — Вы же так… похожи! — В этом и беда! — вдруг рассмеялась Дерарту, нацепляя ремни с патронами, — Мы оба — вожаки. Я не умею уступить. Он тоже. Другое дело ты! — Нет, уж по части упрямства я тоже… — Ты гибкая. Знаешь, когда я только пришла в Орден, я пыталась следовать всем его правилам, - Дерарту закатила глаза, словно удивляясь своей прежней наивности. Я вспомнила годы тренировок, снисходительные взгляды и недоверие. Если мне было так непросто, каково же пришлось Дерарту?!  — Но, чтобы ни делала, в вашем мире я всегда буду дикаркой. И это так меня злило, что стало проблемой… — И тебя сдали в напарники Ван Хельсингу, — я начала постигать кадровую политику Ордена. — Да, но Ван Хельсинг, он… всегда поступает по-своему! Он научил меня думать… и решать за себя. Он заставил меня вспомнить кто я, снова найти себя и своё место… Здесь. И тогда мы стали друг другу не нужны. Но все равно для меня он… особенный. — Ага, — буркнула я. Есть у Ван Хельсинга свойство — возникая в чьей-то жизни даже ненадолго, он ухитряется оставить след. Не всегда приятный. Но неизгладимый. — У тебя шея красная. Хочешь, я… — Спасибо, я сама, — не то, чтобы я все еще боялась предоставить шею этим вкрадчивым рукам. Скорее опасалась вновь попасть под их анисовые чары. — Ладно. Но зачем тогда эти… Разговоры, взгляды… касания. Африканка уставилась на меня. — М-м? А чем мы сейчас занимаемся? — Это другое! — я ощутила, как краска заливает лицо, — Мы же женщины! — И что? Я потеряла дар речи. А Дерарту подошла ко мне почти вплотную. — Вы, белые, всегда заперты — в своих домах, в одежде, своих головах. В моем племени у мужчин обычно две-три жены. И между собой они даже ближе, чем с мужем… — Пожалуй, — я стряхнула ее руку, — мне пока хватит погружения в местную культуру. — Хорошо, — легко согласилась африканка, отступая, — Не нужно быть всегда… податливой. Это как с верблюдами. — Да, помню. Жесткая рука. — И иногда надо дернуть вожжи, — Дерарту еще секунду поразмышляла, — И уметь увернуться от плевка… — Кстати о плевках, — лишь теперь я заметила стоящую вокруг тишину, — Они там с Тамалем… кажется, они не очень ладят? — Не волнуйся, Тамаль… — Дерарту осеклась и без всякого перехода развернулась и поспешила туда, где мерцали отблески костра. Картина была занятная. Похоже на двух котов по весне — как они жмутся по краям улицы, притворяясь, будто им нет друг до друга дела, и лишь подрагивающие кончики хвостов указывают на то, что в любой миг полетят клочья шерсти. От костра сыпались искры, высекаемые волнами враждебного безразличия. Тамаль возился со своим штуцером — с другой стороны от костра неслось ответное прищелкиванье. Ван Хельсинг чистил от крови циркулярный нож. М да. — Вас долго не было. — Просто поболтали, — я подкинула ветку в костер. Кажется, скажи я, что училась призывать дождь — Ван Хельсинг и то не смотрел бы на меня такими глазами. Затем он перевел взгляд на Дерарту. — Тебе повезло с напарником, — невозмутимо сообщила та и подмигнула мне. А я почувствовала, что снова краснею. Да какого черта?!.. Тамаль бросил ружье и направился к Дерарту, что-то яростно выговаривая на повышенных тонах. Полемика двигалась по нарастающий пару минут, пока вдруг Дерарту звонко не рассмеялась. Затем, проворковав что-то, качнулась к мужчине, но Тамаль сделал резкий выпад рукой и устремился в темноту. Дерарту обратила ко мне выразительный взгляд. — Что я говорила. Верблюды, — и тоже исчезла в вечернем сумраке. — Может… — начала я. — Не стоит, — откликнулся напарник. Наши взгляды встретились. Тонкая струна протянулась над язычками пламени. И взвилась в темнеющее небо опаленной мушкой. — Есть хочешь? — Нет. Спать, — я потянулась и, чувствуя взгляд Гэбриэла, направилась к верблюду. — Ночью будет холодно. — Спасибо, что сказал, — я накинула на плечи шарф и устроилась на попоне, прижавшись к вздымающемуся верблюжьему боку, — Спокойной ночи. Проснулась я спустя пару часов от стука собственных зубов. Сапфирово-синее небо нависало так близко, что я, кажется, слышала льдистый перезвон звезд. Трава искрилась, а от верблюдов шел едва заметный пар. Вот ведь! Когда говорят об Африке, представляют раскаленные дюны, слонов… а не трескучие ночные заморозки! Костер едва тлел. Дерарту и Тамаль так и не вернулись. Но, похоже, им-то как раз холодно не было. Я тихо выругалась, и вырвавшийся изо рта пар тут же заиндевел на ресницах. А потом я услышала шаги. — Говорил же. Подвинься, — полы плаща окутали, словно шершавые крылья, и сильные руки сомкнулись вокруг моих плеч, — Спать невозможно, пока твои зубы дробь выбивают. Я фыркнула, но позволила себя откинуться назад, утопая в теплых объятьях. — Что это пахнет? — я ощутила дыхание Гэбриэла у самого уха, — Вроде… молоко? — Не нравится? — я поерзала, стараясь устроиться поудобнее. Верблюд рядом заворчал и отвернул от нас свою горбоносую голову. — Нет… — прошептал Гэбриэл в мою шею, и от бархатной вибрации по коже побежали мурашки, отдаваясь в позвонках сладкой обертональной дрожью. Возможно, это был удобный момент для разговора. Но… в то же время это был слишком приятный момент, чтобы портить его разговорами. Утро вечера мудренее. * строка из «Песни песней».