Волчья фиалка

Если б ты знал, кто хранит меня и несет мой крест. Африка за окном, Антарктида внутри, а между ними я и он. Ангел, которого нет в небесах, Демон, которого нет под землей. Мой единственный друг — мой генерал. Он заслужил в бою орден и звезду и персональную пенсию Он был ранен много раз, но как настоящий солдат до сих пор стоит на посту. Ангел, которого нет в небесах, Демон, которого нет под землей. Мой единственный друг — мой генерал. (Крематорий — "Мой генерал")

— Что здесь произошло? — я окинула взглядом клочки выдранной травы и землю, перепаханную когтями, — Они на кого-то напали? Охотились?.. Солнце близилось к зениту, и тени почти заползли под камни, но здесь, в балке, зажатой меж горных отрогов, воздух был пропитан влагой и лип к коже, словно сырой шелк. — Не охота. Нет запаха крови и следов, — Гэбриэл выдернул из сплетения цепких колючих веток клочок жесткой грязно-рыжей шерсти, — Похоже, у них случилось… разногласие… Он нагнулся к самой земле и, кажется, понюхал след на рыхлой земле. — Они устали. И слишком долго в облике гиен. Инстинкт берёт своё. Он велит им вернуться, защищать дом. Но им не позволили! — Гэбриэл отпрянул и провел рукой по лицу, словно сдирая незримую паутину запаха, — Тот, кто направлял их все это время… Он все еще где-то там. — Почему это случилось здесь? — я пнула носком изгрызенный корень толщиной с мою руку, — Они оставили раненых, их ничего не задерживало, они могли идти быстрее… — Кажется, я знаю! — Дерарту кивнула в сторону скал. В этот миг из-за камней появилась Тамаль и махнул ей, — Мы бывали здесь. И вам тоже стоит увидеть. Она провела нас по тропе, петляющей среди огромных булыжнико. Должно быть, землетрясение или мощный горный поток своротил эти глыбы с далеких вершин, а теперь среди камней росли странные узловатые деревца — безлистые, но зато усеянные ярко-розовыми звездочками цветов. — Осторожно, пустынная роза, — предупредила Дерарту, — В цветах яд, охотники мажут им стрелы. Тропа вывела к обрыву, с которого открывался вид на горные отроги, плавно переходящие в бескрайнюю желто-зеленую равнину, словно заключенную в ладони двух горных цепей. Противоположная гряда была неразличима в синей дымке горизонта. — Великая долина, — произнесла Дерарту, — Не думала, что мы забрались так далеко на восток. Должно быть, боуда решили обогнуть Адис-Абебу, учуяли войска, которые стянули к столице… У обрыва торчал еще один осколок скалы. Одна его сторона была гладкой, словно срезанной со скалы ножом великана. Издали ровная поверхность казалась испещренной наносами грязи, но стоило подойти — и пятна превратились в рисунки! Красновато-бурые фигурки людей, бегущие, пляшущие, даже летящие вниз головой — все вместе они составляли хоровод, в центре которого взъерошенным ежом алело солнце. Луки и копья нарисованных охотников были устремлены во внешнюю сторону круга. Туда, где маячили неясные, но от того еще более пугающие силуэты. Казалось, художник нарочно лишь беглыми штрихами обрисовал пасти, когти и хвосты — будто боялся, что нарисовав четче, вдохнет в тварей жизнь, впустит в наш мир. — Те, что вниз головой — духи предков, — сказала Дерарту, — Здесь верят, что мир возник, когда боги опрокинули небосвод, просыпав семена из своего мира. Многие духи тоже пали вниз с семенами. Одни проросли, дав жизнь лесам и рекам, но другие превратились в демонов и стали охотиться на людей. От них защищают духи предков. Поэтому люди чтут их и приносят жертвы, подкрепляя силы для борьбы. — Выходит, люди, которых считают дикарями, ближе к правде, чем те, кто нападает на них с пушками и самолетами, — Ван Хельсинг вел рукой по фигуркам. Его пальцы дернулись возле рисунка зубастой твари, — И отсюда пришли эти оборотни… — Похоже, — охотница мрачно кивнула на камень, — Это граница. Знак, что дальше земля племен. Тех, что живут вдоль берегов реки Омо. Там Эфиопия христианская кончается. Эти народы слушают лишь своих вождей и шаманов. И если боуда, что напали на церкви, поддерживают местные племена… — То вместо кучки озлобленных оборотней здесь может оказаться целый конгломерат враждебно настроенных племен, — усмехнулся Гэбриэл, — Вот так повезло. Я поежилась, представив неистовую орду людей, разукрашенных, ощетинившихся копьями и луками, как на рисунке. — Но ведь тебя здесь знают? Ты можешь с кем-то поговорить, выяснить, что происходит? — Мы здесь бывали, но… — Дерарту переглянулась с Тамалем, и впервые в ее голосе мелькнула неуверенность, — Для местных я все равно что «бескожая». — Из-за Ордена? — Орден здесь не знают. Зато знают, что я когда-то нарушила законы племени, опозорила род и чуть не развязала войну. Не то, чего ждут от дочери вождя. На губах Дерарту снова играла кусачая улыбка. Она заставила меня вспомнить маски, которые путешественники везут из Африки, чтоб потом они щерились со стен. Дух черного континента и все такое… Маска, что всегда улыбается. А что там под ней?.. — Ты не говорила, — произнес Ван Хельсинг. — Ты не спрашивал. Я хмыкнула. Была у напарника и такая черта — будучи, как некогда выразился Карл, слегка зацикленным на темных эпизодах своего прошлого — он не только избегал говорить о нем сам, но и считал закономерным не спрашивать других. Учитывая, что в Ордене почти у всех скелеты по шкафам, такая деликатность была, в общем, нелишней. Но порой это чертовски раздражало. — Знаешь, а я как-то стала марионеткой под властью вампира. А он, — я кивнула на напарника, — разнес витраж Собора парижской Богоматери. — Это был не я, — прорычал Ван Хельсинг, — И откуда… — Карл рассказал. — Старый плут еще жив? — Дерарту любовно погладила один из ножей на поясе, — Передайте спасибо — новые лезвия гораздо лучше. Бросок точнее. После склонов и ущелий было странно вновь очутиться на пологих холмах, сплошь заросших бескрайним акациевым лесом, которые здешние народы называли каменным деревом. Я не смогла сдержать восторга, заметив над верхушками акаций шеи жирафов. Контуры их тел напоминали ожившие деревья крапчатой окраски. Пару раз до нас долетал басовитый львиный рев. На полях колыхалось метелочки сорго и кукурузные всходы. Над сухим травостоем торчали, словно красные сталагмиты, термитники, а в тени деревьев скрывались хижины, которые будто тоже были частью ландшафта… Этот край и вправду похож на Райский сад! Точнее на макет, куда демиург для пробы втиснул все чудеса природы и лишь потом, увидев, что это хорошо, разбросал их по остальному миру. И все же за всей этой красотой меня ни на миг не отпускало ощущение скрытой угрозы. Мы вторглись в чужой мир, и гиены-оборотни были лишь одной из угроз. А что, если мы ненароком попадемся на глаза какому-нибудь племени?! Нет уж, к черту щепетильность, перед лицом опасности лучше знать, к чему готовиться. — Так твой отец — вождь? Выходит, ты… принцесса? — Дочь вождя, — Дерарту слегка растерялась, — А что? — Да так, просто совпадение любопытное… Следующие полчаса я буквально кожей ощущала прожигающий взгляд Ван Хельсинга. Зато Дерарту заговорила. Заговорила, не переставая улыбаться, словно забыв снять маску. Маски надевают, чтоб отпугнуть зло. И улыбка маски — на самом деле оскал. — Вождь соседнего племени дал отцу пятьдесят коров. Чтоб я стала его третьей женой. Все равно, что служанкой. Я его не видела, знала только, что он втрое старше, и у него два взрослых сына. И он может отдать меня им. По нашему закону дети считались бы его. Так часто делается. — Пятьдесят коров? — не то, чтоб меня не поразило остальное, скорее мозг споткнулся на первом же барьере. — О, это много, — в голосе Дерарту была искренняя гордость, — А у нас был плохой год, много скота пало… Мой народ Наас — всю жизнь кочует за стадами, они наша жизнь. Наш бог, Денгдит, небесный бык, несет дождь, а его дети нас кормят и согревают. В этом мире жизнь человека ценна лишь тем, что может дать племени. Но мне было четырнадцать, я не понимала… До меня не сразу дошло, что Дерарту не шутит. Что она на самом деле стыдится, что не позволила продать себя за стадо коров! — Я убежала. Шла всю ночь и набрела на лагерь белокожих чужаков. Помню, подумала, что это Виу, бог священного копья, спустился на землю со своими охотниками. И оказалось, там были люди Ордена… — Орден снаряжал экспедиции, — кивнул Гэбриэл, — Решили расширять горизонты, будто мало нам проблем с джиннами и проклятьями фараонов, которых то и дело откапывают искатели сокровищ… Меня тогда тоже отправили на Замбези, искать речного бога Нями-Нями. — И как… нашел? — Не помню. Неудачно нырнул у водопада Виктория и ударился головой. Неделю валялся в лихорадке. Дерарту фыркнула. — Белые приезжают, сильные, уверенные — не зная вещей, которые умеют даже наши дети. Те искатели… им был нужен помощник. Взамен меня научили языку и обычаям белых. Если бы я не ушла с ними, меня бы наверняка нашли. И сейчас я доила коров, скоблила шкуры и рожала детей. Может, была счастлива, — Дерарту повела плечами, и среди ее ожерельев блеснуло распятие, — Но вышло иначе. Для своего племени я умерла. Но мой мир стал больше. Больше того, что я могу… Охотница осеклась, насторожилась и вскинула руку, давая знак спешиться. Теперь и я расслышала далекое, слитое в единое многоголосье мычание, разбавляемое медным звоном колокольчиков. Мы успели скрыться под тень акаций, когда появилось стадо мосластых коров, которое сопровождала всего одна женщина, что уже показалось странным, учитывая, что кража скота была здесь чем-то вроде национального спорта. Тамаль пригляделся и что-то коротко сказал. Дерарту встрепенулась. — Повезло! Я знаю, чье это стадо. Однажды помогла их вождю… — Как ты узнала, что… — напарник замолк. Потому что пастушка обернулась. Она оказалось совсем еще девушкой и даже симпатичной… в целом. Если не считать росписи белой глиной по всему телу. И жуткого сооружения из дубленой кожи на голове. И серег из коровьих рогов, до плеч оттянувших мочки ушей. И — ах да! — плоского блюдца на месте рта!!! А Дерарту уже направились к женщине. — Она будет спрашивать об оборотнях. А может искать надо уже не их… — напарник справлялся с культурным шоком куда быстрее меня. — А? — я заворожено следила, как «тарелочка» у женщины качается при ходьбе вверх-вниз, словно трамплин. — Ты не думала, почему церкви? Не вражеские войска и не селения, где теперь почти нет мужчин… Почему Аксум был их целью? Когда в войну впутывают веру, дело принимает иной оборот. Тот, кто стоит за этим, мог рассчитывать, что подобный вызов церкви не останется незамеченным. — Слушай, — я ощущала себя конькобежцем, ступившим на тонкий лед, — Ты можешь представить, чтобы Дракула два года прожил здесь? Под солнцем, среди племен, которые поклоняются коровам и… вообще, — я кивнула в сторону здешней «Афродиты». — Ты же всё видела и слышала Дерарту — эта страна живет как феодальная Европа! Только вместо замков у феодалов стада и пастбища, а вместо гербов бусы и шрамы. Мы оглянулись на Дерарту и Тамаля, которые как раз говорили с чернокожей пастушкой, хотя мне было сложно понять, как она вообще может говорить с эдакой шайбой во рту. — И те же династические браки и распри за землю. Дракула жил в таком мире. И стал господарем. Властвовать исподволь, используя страхи людей и суеверия — в прошлом у него это отлично получалось. — Но мы до сих пор не знаем, что случилось во время восстания в Вене! Даже жив ли он… — Он жив, уж поверь! Я посмотрела в глаза Ван Хельсинга, горящие свирепым блеском. Сглотнула. — Хорошо. Но если бы он вернул силу — мы бы знали. А если остался уязвим — зачем ему бежать сюда? Дерарту сказала… — Дерарту говорит, что она часть этой земли. Она думает как местные. Но Дракула думает иначе. Ему выгодно, если страна останется разобщенной, а племена и дальше будут поклоняться своим богам и колдунам. Нужно лишь добиться их уважения. И ему бы удалось… — Ковчег?! — Да. С ним Дракула убил бы сразу двух… нет, трех зайцев! Подсек основу веры местных христиан, укрепил авторитет и нанес удар по Ордену! Может сейчас эта страна бедна и мала… но и Валахия была не весть каким княжеством. За последние годы Ван Хельсинг вспомнил многое из того времени, когда он и Влад Цепеш были товарищами. Когда Дракула был доблестным воином, хотел защитить свою страну и сделать ее лучше. Когда они верили в один мир, сражались за общие цели. Но мне было не по себе от мысли, как близко Гэбриэл подошел к пониманию поступков Дракулы. И что в погоне за ним он сам мог перейти грань, что перешел когда-то Влад. — Помнишь, когда мы столкнулись с Хольдой два года назад? Я тоже видела Дракулу в каждой тени. И ты сказал, что этот страх и дает Дракуле власть. И сейчас ты боишься… — Боюсь?! — ветка, которую Ван Хельсинг все это время крутил в руках, треснула пополам. Я вжалась лопатками в ствол дерева, ощущая, как дыхание Гэбриэла шевелит волосы на макушке. — Не нависай! — я вскинула взгляд, ожидая встретить в его глазах темную ярость. Но увидела другое. Страшную, едкую отчаянность. — Гэбриэл… — слова застряли в горле, а в ушах зазвенело от внезапно придавившей нас тишины. Тишины душной и вязкой, как студень. Предгрозовой тишины. — Все в порядке? — Дерарту вновь демонстрировала умение неслышно двигаться даже по сухой траве, — Надеюсь, что так. Потому что вести не очень хорошие. Мы прянули друг от друга, как ошпаренные. — Та женщина, — я встряхнулась, пытаясь избавиться от нависшей тяжести, — шаманка? — Она? — охотница кивнула в сторону пастушки, — Просто девушка. Почему… А! Дело в пелеле? Готова поспорить, Дерарту веселило выражение наших лиц. — По-вашему, «губная тарелка». В племени Мурси все женщины их носят. — В нижней губе? — я машинально прикусила собственную. — Пока девочка растет, она покалывает губу и вставляет щепку. Потом деревяшку побольше. И больше. Пока не растянет губу. Еще приходится выбить нижние зубы, но… — Дерарту пожала плечами и принялась что-то искать в своей сумке, — …чем больше пелеле, тем лучше невеста. — Все ради красоты, — я почти ощущала, как мой мозг бьется в судорогах, в очередной раз пытаясь раздвинуть границы «прекрасного». — Не только. Перед свадьбой девушка уязвима для злых духов, которые могут пролезть через рот. Пелеле — оберег, который… — Что она сказала? Гэбриэл редко повышал голос. Напротив, он опускал его до той рычащей тональности, которая ввинчивалась прямо в позвоночник. Дерарту посмотрела на него и прищурилась. В ее руке было нечто вроде тростниковой дудки. — Сказала, что на рассвете что-то напугало животных. Многие разбежались, их ищут до сих пор, — дудочка в руках Дерарту резко щелкнула и сложилась, как подзорная труба, после чего была ловко спрятана за пояс, — Мурси воинственное племя, они мало кого боятся. Но сейчас что-то не так. Женщины остались стеречь стада, пока мужчины ушли на совет… — Дай угадаю. Все из-за чужака, который прошел здесь недавно? — Ты знаешь язык мурси? Напарник бросил на меня красноречивый взгляд. Дерарту нахмурилась. — Да. Был человек. Говорил с молодыми воинами. Это странно, ведь колдуны Эрборе не покидают свою земли и говорят только с вождями. И их земли далеко… — Постой! Что за эрборе? — Племя. В долине Омо их все знают, они считаются самыми… — То есть тот человек был не… не европеец? Дерарту рассмеялась. — Мзунгу здесь ближе чем на полет стрелы не подпустили бы! Теперь настал мой черед торжествовать. Но напарник сдаваться не собирался. — С ним не было беловолосой женщины? Или высокого мужчины, похожего на медведя? — Такое бы запомнили. В племенах теперь волнение. Они знают, что итальянские войска близко. И император призывает их сражаться. А тут пришел колдун и призвал молодых воинов восстать против императора, который хочет послать их на верную смерть. Вожди племен хотят лишь защитить свои земли. Они запретили слушать колдуна, но многие воины все равно ушли за ним. Потому и созвали совет. Всё странно… Несмотря на влажную духоту, меня прошибла дрожь. На солнце набежали облака. Воздух застыл, и в нем, словно комки в свернувшемся молоке, плавали жирные оводы. — Странно, — повторила Дерарту, — Эрборе не воюют. Вернее никто не смеет напасть на них. По легенде, однажды на Эрборе напали демоны, но шаманы сумели вовремя разглядеть и одолеть их. С тех пор их называют зрящими. — Слушайте… — начала я, глядя вверх. — Я слышала, когда-то были сильные колдуны, — Дерарту шлепнула себя по руке, — Если шла война, они не только обращались сами, но и давали силу другим. — И ты говоришь это лишь теперь?! — Гэбриэл отмахнулся от мечущихся мух. — Никто не знает всей правды кроме самих колдунов. С каждым поколением их все меньше, а силы их тают. Старики любят говорить, что раньше стада были тучнее, а люди были великанами… — Тебе ли не знать, что великаны есть на самом деле! — ЭЙ!!! — плюнув на все, я завопила в голос, — ВЫ ЧУВСТВУЕТЕ?! Ван Хельсинг и Дерарту посмотрели на меня, а потом на темнеющие небеса. — Гроза идёт, — Гэбриэл хлопнул себя по шее, — Мухи стали злее. — Нет, — Дерарту смотрела на бегущие тучи, — До сезона гроз еще месяц. Слишком рано… Ее голос потонул в раскате грома. И одновременно с ним из кустов выскочил Тамаль. — След, — Дерарту запахнула накидку, защищаясь от ветра, — Снова на юг, к реке… — А твоя подруга случайно не сказала, куда ушел тот колдун? — За реку… Гром перекатывался в тучах. Мы петляли среди деревьев, оглядываясь на горизонт, расцвеченный лиловыми всполохами. Точнее на то, что стелилось над ним, опережая тучи и молнии. Непроглядное, красно-бурое облако песка, пыли и сора. Ван Хельсинг и Дерарту спешились и шли, пригнувшись к земле, боясь потерять след. Мы с Тамалем держали ружья наготове, но увидеть что-то в этой свистопляске было трудно. Вой прорезал свист и шорох песка. Я увидела приземистую тень, мелькавшую в пыли. Выстрел!!! Тень метнулась в сторону, закувыркалась, ломая кусты. Гэбриэл и Дерарту подбежали одновременно, с оружием наготове. — Гиена. Просто гиена. — Как знать, — Ван Хельсинг нагнулся, осматривая уши, лапы и шею. Я поняла, что он ищет. Серьги, браслеты, осколки прежней жизни. — Та девушка сказала, что многие воины ушли, так? И что с ними стало? Снова раздался вой. Гэбриэл выругался и, вскочив в седло, ринулся вперед. — Какая муха его укусила? — Дерарту отчаянно всматривалась в душное желтое марево. — Муха…ага, если бы… Я вертела головой, но слезящиеся глаза различали лишь смутные силуэты деревьев. — Там деревья. Укроемся! Деревья на деле оказались стеной зарослей. Земля все больше шла под уклон и сделалась рыхлой и топкой — ноги верблюдов погружались глубоко в преющую массу. — Впереди река. Мой верблюд провалился по колено в грязь, спугнув тучу мошкары. Воздух и без того влажный и спертый обрел какую-то желейно-дрожащую плотность. Впереди послышался плеск. Вода была густой, как бульон, и желто-бурой. — Вроде неглубоко, — сказал Гэбриэл. — Омо опасная река, даже в засуху… Сверху донесся еле слышный шорох и сухой листочек, кружась, упал на плечо Дерарту. А следом на нее бесшумно обрушилась пятнистая тень. Кажется, я кричала. Но не слышала своего голоса. Потому что раньше закричал Тамаль. Точнее взревел, как ревут львы или медведи. И этот рев спас Дерарту — верблюд испуганно прянул вперед, и вместо охотницы боуда вцепился в верблюжий круп… А затем все смешалось в гудящей и визжащей круговерти. Я видела, как верблюд Дерарту опрокинулся, а охотница выскочила из седла, чуть не угодив под удар оборотня. В ту же секунду рядом возник Тамаль и, ловко свесившись с седла, одной рукой подхватил Дерарту, усадив в седло позади себя. Боуда лишь на миг замешкался, легким, почти небрежным ударом вспорол верблюду брюхо, а затем, перемахнув через конвульсивно дергающееся тело, устремился к нам. Грянул выстрел. Оборотень кувыркнулся через себя… Но тут же вскочил! И бросился к Ван Хельсингу, который перезаряжал ружье. И тут верблюд напарника решил в очередной раз проявить характер — не слушая седока, сорвался с места и, взметая грязь, ринулся вперед. Мой верблюд припустил следом. Глаза тут же залепило илистой гнилью. Уворачиваясь от веток, я прижалась к шее верблюда, каждый миг ожидая услышать за спиной рычание оборотня. Вода быстро дошла до колен. Протерев глаза, я увидела, что Ван Хельсинг едет рядом, а Дерарту и Тамаль впереди. Верблюды тяжело ступали, борясь с медленным потоком цвета кофе с молоком. Обернувшись, я не смогла определить место, где мы выскочили в реку. Боуда исчез. — Почему у меня чувство, будто он хотел, чтобы мы перешли реку именно здесь? — Не надо было стрелять, — сказала Дерарту, когда мы вошли на другой берег. Я глянула через плечо. Глаза видели лишь изогнутый ствол дерева, но я знала, что там кто-то был. Они двигались в полумраке, тихо ступая по бархату мха… — Я не знаю этой тропы, — Дерарту поправила ножи, — Надо вернуться… Но тут Тамаль сжал плечо охотницы и указал назад. Теперь и я различала чавкающий звук, похожий на бульканье выкипающей похлебки. — Вода прибывает! — выдохнул Ван Хельсинг. — Не может быть, — в голосе Дерарту не осталось уверенности, лишь растерянность, — Сейчас засуха, река не могла разлиться… — Ха, — Гэбриэл принялся отчаянно подстегивать верблюда, — Скажи это крокодилам! — Здесь не водятся кро... - Дерарту осеклась, увидев, как в наступающей воде скользят темные, похожие на топляки, силуэты. — Все еще считаешь, что за этим стоит Дракула? — шепнула я напарнику, — Вампиры, конечно, могущественны, но я что-то не слышала, чтоб они повелевали еще и крокодилами. — Держитесь подальше от воды, — выдавила Дерарту, - Теперь путь назад отрезан. Ее голос был странно тонким, и я вдруг поняла, что происходящее пугает Дерарту больше, чем оборотень, упавший ей на голову! Это была ее земля, и ей не нужны были карты, чтобы знать, где течет река и куда ведет тропа. Но теперь её мир зажил супротив своих же законов. И к этому Дерарту не была готова. Горизонт сочился алым, словно взрезанная зноем рана на теле умирающего дня. А вокруг была тьма, полная шорохов. Лес таил неведомых тварей, сотканных из теней и голода, следил за нами тысячей жадных взглядов. Ван Хельсинг шумно вдохнул, Дерарту вскрикнула, а Тамаль что-то забубнил. Молитву, наверно. Легко улыбаться россказням о духах лесов и болот, сидя в уютной гостиной и разглядывая резные маски и статуэтки. Но попробуй улыбнуться во мраке, чуя, как чье-то дыхание шевелит волосы у тебя на затылке! Вдруг впереди мелькнул свет костра. — Они же не думают, что мы полетим туда как мотыльки на свет? — прошептала я. — Нам не оставили выбора, — Ван Хельсинг оглянулся. Над деревьями показалась луна. Ее свет отразился и мигнул парой огоньков. Я вскинула ружье, целясь аккурат меж этих огоньков. Рядом загорелось еще два. И еще… Десятки маленьких лун! — Верблюды смогут убежать? — проговорил Гэбриэл. — Они умницы, — откликнулась Дерарту, — Но не настолько. Без седоков, может… Тамаль хлопнул ее по коленке и что-то зашептал. Желтые огоньки мелькали всё ближе. Мы спешились. Рассовывая по карманам запасные патроны, я заметила, как напарник достал что-то из сумки и передал Тамалю. И тут же в ушах зазвенело от крика Дерарту. Верблюды сорвались с места и ринулись прямо на гиен. От неожиданности те бросились врассыпную, но уже мгновение спустя несколько хищников устремились в погоню, а еще четверо бросились на нас. Я видела, как Дерарту увернулась из-под удара и как Ван Хельсинг поднырнул под прыгнувшего оборотня. Лапа боуда сбила с него шляпу, но Гэбриэл уже перекатился и выстрелил. Мои пальцы легли на спусковую скобу, ловя миг, когда несущийся на меня зверь попадет в кружок прицела. Что-то не так! Так не бывает… Я спустила курок. И ничего не произошло. ОСЕЧКА! Я едва успела выставить ружье перед собой, и ощеренная пасть вгрызлась в цевье. Перед лицом мелькнули желтые клыки и налитые кровью глаза, а потом страшная сила оторвала меня от земли и потащила прочь. Мои ноги оставляли борозды на земле, ветки хлестали по лицу, а руки, сжимающие приклад, стали скользкими от слюны… Но тут совсем близко полыхнуло пламя, и мы кубарем вылетели на поляну. Пока оборотень отплевывался от остатков ружья, я вскочила, замахнулась навахой... и едва успела увернуться, чтобы когтистая лапа не вспорола мне живот. Мир взорвался болью. Я катилась по земле, вскрикивая, когда камни задевали плечо. Боуда крутился волчком, пытаясь дотянуться до ножа, который я в последний миг всадила ему в шею. Я ранила его. Но и сама поплатилась. Плечо пульсировало, а рука словно стала чужой. Глотая слезы, я потянулась к запасному ножу за голенищем… и едва успела увернуться с пути Дерарту, отступавшей под натиском второго боуда. С грохотом выстрелов из зарослей выскочил третий оборотень. А следом Ван Хельсинг. Он вскинул ружье… и в замешательстве уставился на него. Приклад винтовки рассыхался, покрываясь плесенью, а ствол ржавел прямо на глазах. Напарник отшвырнул ружье, прежде чем гниль коснулась рук. Пронзительно взвизгнули циркулярные ножи. Боуда клацнул зубами. На груди и плечах его еще виднелись следы запекшихся ран. — Мало тебе? — донесся до меня хриплый голос напарника, — Ну, давай! Вожак приготовился к прыжку… Но тут же без какого-либо перехода припал к земле и заскулил, как побитая собака. А я вдруг ощутила, что по ту сторону костра есть... что-то. Нет, он была там и раньше! Но был как часть земли, как камень, дерево, по которому взгляд скользит, не замечая. А теперь он словно проявился, позволив себя увидеть. Я с самого начала не верила, что это Дракула. Но после всего увиденного ни на миг не сомневалась, что враг будет грозен. Моё воображение успело нарисовать нечто в леопардовых шкурах, на троне из слоновьих бивней, с посохом, увенчанным черепом, в глазницах которого тлеет огонь… У костра, поджав колени, сидел тощий, похожий на черного богомола старик. Ни ожерельев из клыков, ни кровавой раскраски, только набедренная повязка, да следы пепла на жилистых руках. А вместо посоха палка, который он ворошил угли. На миг мне почудилось издевательское хихиканье вселенной. А потом что-то врезалось в меня. Я попыталась удержать равновесие… и заорала от боли в плече. — Извини, — Дерарту скатилась с меня. Но ее тут же снова сбили с ног. А потом и на мою спину опустилась тяжелая лапа. Весьма красноречивый приказ не двигаться. И снова все замерло. Не считая оборотня, которого я пырнула в шею — он теперь хрипел в луже крови. И Ван Хельсинга. Их со стариком разделяло лишь пламя. Стоя, шаман еще больше походил на обтянутый кожей скелет. — Что… происходит? — прошептала я. При каждом движении в глазах разбегались круги. — Поединок, — ответила Дерарту, отплевываясь от пыли, — Один на один… без ружей… — Что? С этим немощным… Старик скользнул по мне взглядом. И у меня во рту на секунду возник привкус плесени. В глазах этого человека горел огонь ярче и жарче того, что полыхал у его ног. — Но зачем? Он мог просто спустить на нас гиен! Или утопить в болоте с крокодилами… — Не мог. Ты разве не понимаешь? В Аксуме вы не просто остановили оборотней. Вы бросили вызов ему. Никто не идёт против колдунов Эрборе. А вы, мзунгу, убили его воинов. Теперь шаман должен сразиться один на один. Чтобы доказать свою силу. Державшему меня оборотню, очевидно, надоела болтовня. Я чуть не прокусила язык, когда когтистая лапа надавила на плечо. И сквозь слезы увидела валяющийся рядом в пыли ржавый кусок железа. Все, что осталось от ружья. — И если Гэбриэл не станет… — я перевела взгляд на спину напарника. Он и старик двигались по кругу. А вокруг, куда ни глянь — горели желтые глаза. — …нас убьют, — Дерарту приподняла голову, — Что с рукой? — Плечо. Кажется, вывих. И только тут я спохватилась, что Тамаля нигде не видно! Ветви над нами тихо шуршали. — Сможешь встать? — голос Дерарту звучал все глуше. Скосив глаза, я заметила, что рука ее едва заметно движется к поясу. Туда, где торчал конец тростниковой трубки. — Приготов… Брызжущий искрами сгусток огня упал в центр поляны. Еще несколько упали, словно перезрелые огненные плоды с крон деревьев, в самую гущу гиен. И последний прилетел прямо в голову боуда, что прижал меня к земле. Ха, я так и знала, что после Аксума у Ван Хельсинга осталось несколько фаеров. Все заволокло едким дымом, безветренные заросли мгновенно обратилась в газовую камеру. Прижимавшая меня лапа исчезла — боуда покатился по земле, пытаясь сбить пламя. Я встала, стараясь дышать через рот. Дерарту! Там, где она лежала, оказалась лишь неподвижная туша оборотня, из горла которого торчало несколько тонких шипов. — Пустынная роза. Не убьет, но обезвредит, — охотница вынырнула из клуба дыма. Одной рукой она натягивала накидку на лицо, в другой сжимала трубку… точнее, духовое ружье. Я вспомнила безлистые деревья с яркими цветами, которые мы проезжали утром. Все казалось сейчас таким далеким… Дерарту внезапно вцепилась в мою больную руку и резко дернула. В плече щелкнуло. — ААААААААААААА!!! — искры из глаз были ярче тех, что рассыпали фаеры. Однако боль отступила, а рука вновь обрела подвижность. — Лучше? — Дерарту потянула мне наваху, — Скорее, пока они не опомнились! Однако не опомнившиеся гиены были не менее опасны — в угаре они кидались на все подряд. И их было много. Слишком много. И вдруг среди этого безумия я увидела Тамаля. В одной руке он сжимал штуцер, а в другой полыхал последний файер, которым он разгонял гиен, не давая им подобраться к… В первую секунду, увидев, как Ван Хельсинг держит на весу тщедушное тело, я испытала ужас. Губы так плотно обтягивали десны старика, что казалось, они вот-вот лопнут, обнажая череп. Но с этих губ еще рвалось дыхание, а впалая грудь так и ходила ходуном. — Я думала, ты убьешь его… как того, вчерашнего. — Я не стану играть по его правилам, — Гэбриэл слегка тряхнул шамана, — И потом, он — наш единственный шанс уйти отсюда живыми. Заметив мое сомнение, напарник добавил: — Теперь, когда шаман у нас, оборотни не посмеют ничего сделать. Мы доставим его в Рим. Может, он поможет понять их мир… И сохранить его. Без войны. Раздался трескучий звук. Такой бывает, если бросить в огонь сырое полено. Но это был смех. Глазах старика распахнулись и в них не было ни намека на испуг. — Охотник. Убийца… говорить мир! Ха-ха! Без войны! Кха-ха-хааа… Я подумала, что надо бы удивиться. Но, похоже, мой лимит удивлений на сегодня был исчерпан. — Знаешь наш язык, — Ван Хельсинг наклонился к старику, — Отлично. Сейчас велишь им уйти! И обратишь в людей тех… кто еще может вернуться. Освободишь их. — Думать, я заставляй их? — Ты же шаман. Они верили тебе. А ты обманул их… — Они знать. Зверь - сила. Сила служить. Или съесть тебя. Они знать. Выбрать силу и сражайся. Как ты. Ван Хельсинг дернулся, словно получил удар под дых. — Я знать. Смотреть в тебя. Внутри ты — то же. Я поняла, что дело плохо, когда пальцы Гэбриэла побелели, сжимаясь на шее старика. — Я. Не. Ты. Едва услышав это рычание, я изготовилось броситься к нему… Но меня опередила черная, покрытая вздувшимися венами рука. — Видеть страх. Твой страх — мой сила, — лицо напарника исказила гримаса боли, когда шаман оторвал его пальцы от своей шеи. А потом той же рукой он толкнул Ван Хельсинга в грудь. Вроде бы слегка — но тот улетел, словно отброшенный ударом кувалды. Шаман упруго поднялся… а потом еще поднялся. И еще. В голове стучала мысль, что надо убираться… но нечто устремилось сзади, словно мощный порыв ветра, пригнув меня к земле. Оно шло отовсюду — от гиен, от деревьев… от земли. Я посмотрела на истлевшие остатки ружья. Человек не может обладать подобной силой без последствий. Без обязательств. Шаман — не просто лекарь и советник… Его сила — сила самой земли. Но, чтобы обрести ее, нужно отдать часть себя. Часть его души была во всем — даже в болотной грязи, в которой мы чуть не увязли, и в мухах, что кусали нас. Вот как он всем управлял. А теперь всё это он вбирал обратно. И в тот миг я увидела… Он был ребенком, когда белый человек пришел первый раз. Человек нес бога — бога на кресте. Он был слаб, и ему дали место у костра и пищу. Человек выздоровел. Он смотрел, слушал. А потом учил их язык. Человек сказал, что Верховный Отец Вак — лживый бог, и только его бог правдив. И люди племени решили, что белые слабы не только телом, но и умом. Они смеялись. Они были глупы. Да, белые слабы, но внутри них своя сила. Подобно разливам рек, они приходили снова и снова, принося с собой вещи своего мира. Вещи, которых не было у племени, в которых не было нужды: оружие, в котором жило пламя, одежда, что мягче самой тонкой шкуры, жирная белая мука и иное, чему не было имен. Но главное — они несли слова. И слова те были болезнью, что поражала не тело, но разум. Молодые воины заболевали мыслью белого человека. Они захотели жить жизнью белых. Гордые сильные воины покидали племена, не зная, что в мире белых им уготована участь скота. Некому стало беречь стада, старики умирали, не передав заветы, и земля стала засыпать без опеки. Немногие, кто возвращался, были подобны сгнившим изнутри деревьям, и не могли родить здоровых детей. И тогда он стал Зрящим. И увидел помысел белого человека. Белый человек говорит о дружбе и добре. Но добро белых несет гибель племенам. Белый человек терпелив. Он ждал, пока его мысли прорастут, как дурная трава, в головах даже мудрых вождей, пока они не станут слабы. И теперь белый человек пришел с железом и огнем, чтобы забрать их землю. И вожди не могут вести воинов. Белая болезнь слишком долго жила в них. И он, Зрящий, не мог больше смотреть. Он решил вернуть людям память. Вернуть гнев, что подобен огню. Когда поле болеет дурной травой, поле сжигают. Больное зерно сгорит, но на пепле его взрастет новое. Молодое зерно, здоровое от болезни. Я сморгнула непонятно откуда взявшиеся слёзы. Старик шаман исчез. На его месте стоял боуда пепельно-сивой масти, с гривой, такой густой, что он был больше похож на льва, а не на гиену. Тамаль поднял ружье. Пятнистая фигура вынырнула из тени и сбила его с ног. Вожак! Дерарту закричала и бросилась на клубок сцепившихся тел. Все вместе они канули в дыму. — Йоля, уходи! — Ван Хельсинг встал, слегка пошатываясь. По виску его сочилась кровь, а циркулярные ножи в руках чуть слышно звенели. — Нет! Стой, он… — ЖИВО!!! И я поняла, что Ван Хельсинг меня не слышит. В его глазах вновь было то выражение, что и вчера, когда он добил раненого оборотня. Ван Хельсинг ненавидел оборотней. Ненавидел их суть, что стала частью его самого. Он ненавидел эту силу и слабость, которую приходилось превозмогать каждый раз, когда он должен был убить такого же проклятого. Но этот шаман и его воины-оборотни были другими. Они не были прокляты - он сами выбрали быть тем, кем он всю жизнь старался не быть! Осознание прошило меня, словно игла. Я думала, что дело в Дракуле. Что из-за него Ван Хельсинг так изменился. Но у Гэбриэла всегда был враг гораздо ближе. Вчера, когда он выстрелил в оборотня, безнадежно пытающегося стать человеком — он увидел в нем себя… то, чем он мог однажды стать. И чего страшился превыше смерти. И он хотел убить это в себе. Уничтожить страх. Они ринулись друг на друга. Визг лезвий, короткий рык — Гэбриэл рванул с плеч плащ, потемневший от крови. Оборотень встряхнул головой, разбрызгивая темные капли — правого уха как ни бывало. Секундная пауза — и снова рывок. Гэбриэл бросил разбитый нож и достал кинжал. Шаман слизал кровь с рассеченной лапы… Мне хотелось закричать от беспомощности. Но еще раньше крик раздался откуда-то сбоку. Тонкий, незнакомый. Детский! Я вглядывалась сквозь тающий дым. И нашла. То, что было скрыто в тени деревьев. То, чего мы не успели разглядеть. Ветхая, вросшая в землю хижина, не развалившаяся лишь благодаря корням, опутавшим трухлявые бревна. Я видела, как тряпица над входом шелохнулась, когда за ней мелькнуло что-то… Именно оно привлекло внимание гиен, что крались ко входу. Теперь, без контроля шамана они снова стали обычными хищниками… и спешили поживиться. Размышлять было некогда, я кинулась вперед, ударила одну тварь, пнула вторую и отдернула тряпку. Мальчик. Не старше пяти лет. Воображение мигом нарисовало кровавые картины человеческого жертвоприношения. Кто знает, на что еще шаман готов был пойти ради победы над нами… И тут раздался еще один крик. В рассеявшемся дыме я увидела, как Тамаль упал, зажимая бок рукой. Рядом по земле катилась, вывалив язык, голова вожака боуда. Дерарту, растрепаная и рычащая, словно львица, прикрывала Тамаля. Хищники жадно нюхали воздух. Cazzo, надо помочь! Но ребенок… Одна из тварей оскалилась и бросилась на меня… И тогда это произошло. Гиены замерли — все, разом, словно обратились в чучела — только глаза продолжали вращаться, а из пастей рвалось хриплое дыхание. Некоторые застыли в прыжке, и было даже забавно видеть, как они шлепаются в пыль, если бы не ощущение той силы, что коснулась меня лишь отголоском. А потом все кончилось так же внезапно, как началось. Глаза сивого оборотня были обращены на меня… нет, на мальчика позади меня. Шаман замер, а потом вздрогнул, когда Ван Хельсинг выдернул нож из его груди. Рубашка Гэбриэла болталась кровавыми клочьями, волосы слиплись, кровь из рассеченной головы заливала лицо и шею, а сам он едва стоял на ногах. А шаман… Огромное тело опало беззвучно. Падать начал еще оборотень, а лежать на земле остался уже маленький черный человек. Мир вновь пришел в движение. Гиены бросились прочь, словно их спустили с поводка. И что-то прыснуло мимо меня. Мальчишка! Он упал на шамана, обхватив его руками. И только теперь я поняла, что произошло. Мальчик не был жертвой. Он был учеником! Это из-за него шаман заставил гиен замереть… и на миг отвлекся от схватки. И этого мига Ван Хельсингу хватило. — Всё! — хрипло выдохнула я, бросившись к нему на ватных ногах, — Всё кончено! Хва… Шаман был еще жив. Его щеки ходили туда-сюда, тело сотрясалось… от смеха?! — Зачем? — мир в моих глазах смазался, — Ты не получил Ковчег. Мог уйти. Такая сила… стольких мог спасти… — Не получил, — старик снова разразился булькающим смехом, — Вы знать. Я знать. Другие знать? Я напоролась на взгляд Гэбриэла. Время сбавило ход. А потом повернуло вспять. Аксум. Солдаты у обелиска. Безмолвно наблюдающие жители. И шатер, объятый пламенем. Итальянцы начали войну. И с ними в Эфиопию пришло разорение, от которого нет спасения даже в святых местах. Итальянцы заняли Аксум. И осквернили его во время святого праздника Тимкат! Они были там, когда горел шатер! Да, в Аксуме мы остановили оборотней. Но даже если бы мы могли открыть правду, во что легче верить — что иноземные мародеры покусились на святыню, или в нападение чудищ из сказок, которыми пугают детей? — Всё… так, — сгусток крови вздулся пузырем на губах старика, — Вы сражаться. Мы сражаться. Вы победить. Но я победить тоже… Он знал. Знал, что Эфиопия почти захвачена, ее войска слабы, а люди разобщены. И что всей его силы Зрящего не хватит, чтоб одолеть врага. Он мог послать оборотней сражаться. Они бы наделали шуму… но и только. В войне в целом это как слону укус одной пчелы. Но что если пчела не одна? Если целый рой? Тогда и слон побежит. Вернуть людям память… гнев, что подобен огню… Гэбриэл был прав — когда замешана вера, дело принимает иной оборот. Пунт, благословенная земля богов. Если людям внушить, что у них хотят это отнять… Племенам хватило одного слова шамана, но для остальной страны пришлось создать угрозу. Угрозу лишиться главной святыни… Ван Хельсинг рассмеялся. Хрипло, рвано, почти неотличимо от лая гиен. Было страшно смотреть на него такого, и я перевела взгляд на старика. Огонь в его глазах погас, и на губах больше не закипала кровавая пена. — Мёртв, — выдохнула я, оседая наземь. Плечо терзала тупая боль. Сзади донесся стон. — Дерарту? — я вытянула шею, не в силах двинуться с места, — Всё в порядке, мы… — ПОМОГИТЕ! Тамаль лежал на земле, раскинув руки. А Дерарту, всхлипывая, зажимала рану у него на боку. Кровь сочилась сквозь ее пальцы, впитываясь в почву. — Сейчас! — силы разом нашлись, я вскочила, — Гэбриэл! Как с такими ранами?.. Я запнулась, заметив, что напарник не двинулся с места. Он продолжал смотреть на шамана. Нет… на ребенка? Ван Хельсинг схватил его за плечо и отшвырнул от тела. Но мальчик извернулся, приземлился на корточки и оскалился, словно волчонок. В глубине его глаз горел огонек. Огонек, что только что погас в глазах шамана. Последний кусочек головоломки встал на место. После встречи с Маргаретой я прочла о ведьмах и колдунах все, что только смогла найти в архивах Карла. Все об их породах, их жизни и смерти. Особенно о смерти. Могущественная ведьма… или колдун не может умереть своей смертью. Он должен передать кому-то свою силу. Сделать это можно одним способом — в поединке. И кто коснется колдуна в смертный миг, тот примет в себя его силу. Так было в древности: Сигурд и Фафнир, Мерлин и Моргана… Все ведовство мира когда-то родилось от одного первобытного костра. Так почему бы этому не работать здесь? Вот почему ребенок должен был находиться рядом. И поэтому шаман не дал его убить — жертвуя собой он, спас своё будущее. Молодое зерно. Кто возродит уклад, поведет племена по заветам предков. И тут я заметила, как взгляд Ван Хельсинга переместился на залитый кровью нож… — НЕТ! — я кинулась ему наперерез, заступила дорогу. — Уйди. — Это ребенок! — Он уже шаман. И когда вырастет — начнет все по новой. Новые смерти. Новые оборотни… — Или нет! Может он станет тем, кто спасет их мир! Война кончится. И он будет нужен людям. Я не дам… Гэбриэл перевел взгляд на меня. В желудке похолодело. — Ты сказал шаману, что не такой как он. Но если сделаешь это — докажешь, что он прав. Ван Хельсинг замер. И посмотрел на старика. Черный, угловатый, он лежал, подобный дереву, в которое ударила молния. Морщинистое лицо вдруг напомнило мне другие лица. Те, что взирали с икон и фресок. Лица мучеников и юродивых. Такие ли мы разные?.. — Ты как-то сказал, что вся твоя жизнь — истребление зла. Что ты чувствуешь зло, — прошептала я, — Так посмотри на мальчика и скажи, что видишь. Есть ли в нем зло… или это ты хочешь его увидеть? Спазм пронзил плечо, и на секунду в глазах у меня потемнело. — Эй, Дерарту. Иди, поищи верблюдов. Я открыла глаза. За спиной сопел мальчик. Еле повернувшись, я увидела напарника, склонившегося над Тамалем. Дерарту рядом заламывала руки, не замечая, как пачкает кровью одежду и лицо. — Я займусь им. Нужно остановить кровь и помешать заражению. Аптечка должна быть в моей седельной сумке. Дерарту вскочила, как подброшенная. — Я помогу, — я сделала шаг. И сжала губы, что не застонать в голос. — Нет, — Гэбриэл глянул на меня, — Ты нужна мне здесь. За этим… парнем кто-то должен приглядеть. Потом я займусь твоим плечом. — Хорошо.

***

Вечером следующего дня я шла по берегу озера со странной красновато-коричневой водой. Это было только одно из озер, растянувшихся цепью по долине от Адис-Абабы до самой Кении. Я приглядела камень, села и с наслаждением вытянула ноги. Холмы на другом берегу уже скрылись в закатной дымке, и вода мерно накатывала на берег. В душном влажном воздухе гудели мушки, а в кроне дерева надо мной щебетали синекрылые птички. — Знаешь, Лангано единственное озеро в стране, где можно плавать, не боясь заразиться. Или быть съеденным, — Дерарту села рядом и сняла сапоги. — Очень кстати, — я почесала шею, на которой пот и пыль уже образовали защитный слой не хуже мази племени Химба, — Как Тамаль? — Гэбриэл меняет ему повязку. Через пару дней будет в порядке. Мы проводим вас до границы племенных земель, оттуда недалеко до итальянских войск. А сами свернем к озеру Туркана, в земли Эрборе. Хочу убедиться, что мальчик вернется в племя невредимым. Я оглянулась на полоску леса вдали. Казалось, еще можно было разглядеть далекое зарево. Там, где на поляне догорала хижина, ставшая погребальным костром шамана. — Мы оставим вам верблюдов. Все равно Тамалю еще трудно держаться в седле. — Спасибо. — А как ты? — Я? — я запнулась, встретив взгляд темно-кофейных глаз, — Паршиво. До нас долетел далекий вой. Такой в книгах называют «тоскливым». Но отныне я избегала этих человеческих эпитетов. Вой — это просто вой. — В этой истории выходит, что шаман — герой, что сражался и умер за своих людей и землю. А мы — злодеи, захватчики и убийцы. — Гэбриэл как-то сказал, что для обычных людей мы всегда будем либо убийцами, либо святыми. Но истина где-то посередине. Смотри на это так: что если бы мы не вмешались? Жертв от религиозных беспорядков было бы больше. А если бы они заполучили Табот? Вряд ли шаман понимал его силу. Ковчег Завета в руках язычников… долина Омо уже могла стать пепелищем. — Меньшее зло, — я тоже скинула ботинки и зарылась пальцами в песок, — И все же. Мы его убили. — Он был Зрящий. Возможно, и свою смерть он тоже видел. Возможно, он давно искал противника — и мы были его единственным шансом на добрую смерть. И освобождение. Мимо нас вперевалку прошествовала к воде рыжая утка с целым выводком пятнистых утят. — Он был шаманом много лет. Это знание и сила… наверно ему было нелегко. — Да. Быть избранным — тяжкое бремя. Дерарту прищурилась. — Ты ведь сейчас не про шамана, да? У меня во рту пересохло. Дерарту резко придвинулась, так, что ее колени стукнулись о мои. — Я знала, что в его прошлом есть тьма, как и в моем. Хоть мы об этом не говорили, — уголки ее губ дрогнули, едва обозначив печальную улыбку, — Тамаль первый, кому я сказала о себе всё. И если Ван Хельсинг тоже смог кому-то сказать… я рада. Он мне друг. А теперь и ты тоже. И если однажды будет нужно убежище — в вашем распоряжении целый континент. — Надо же. Ты уже не первая за последние дни, кто это предлагает. Спасибо. — Не за что. Судя по тому, как он зашил Тамаля, Гэбриэл может быть отличным врачом. Здесь такой пригодится. И он будет в порядке… если ты будешь рядом. Дерарту хмыкнула. И я вдруг поняла, что буду по ней скучать. — А я вот не уверена. В этот раз я только и могла, что попадаться на клыки и смотреть… — Ты сделала гораздо больше — не дала Ван Хельсингу совершить ошибку. Благодаря тебе мальчик жив. Дерарту посмотрела на меня. А потом протянула руки, обхватив мое лицо совсем как при первой встрече. — Ты помогаешь ему остаться собой, — ее терпкий запах аниса, глины и топленого молока был дыханием самой Африки, — И все-таки будь немного…жестче. Помнишь про верблюдов? Не успела я ответить, как ее руки исчезли. Сухая трава позади нас зашуршала. — Дера, — голос Гэбриэла звучал непривычно неуверенно, — Тамаль зовёт. — А. Вовремя! Когда шаги Дерарту стихли, воцарилась тишина, прерываемая лишь плеском воды. — Как плечо? Такова его манера просить прощение. Не говорить — делать. Все это время Гэбриэл почти не отходил от Тамаля, обрабатывал раны, менял повязки… Он же позаботился о теле шамана и сжег трупы оборотней. Когда я предложила помочь — велел беречь руку, но мне было ясно, что дело не только в этом. Он считал себя обязанным сделать всё сам. Но сейчас… сейчас это уже не относилось к делу. Это касалось нас. Не оглядываясь, я покрутила рукой. — Повязка жмет. Жестче, значит? Я встала, повернулась. Гэбриэл не смотрел на меня, и усталость тенями залегла у него под скулами. Он смотрел на озеро. — Помоги снять, — я вытянула руку, другой расстегивая рубашку. Его взгляд тут же обратился ко мне. — Пусть племя Химба обходится без мытья, но я так не могу. Хочу искупаться. — Твое плечо еще не зажило… — его руки уже машинально потянулись, а пальцы, натыкаясь на мои, помогли справиться с пуговицами. Повязка, которую он сделал для фиксации плеча, шла перехлестом через грудь за шею. Я повернулась, наклонила голову и свободной рукой убрала волосы с шеи. Шероховатые пальцы невзначай прошлись от плеча к выступающему позвонку и вверх по шее, дернули узел перевязи. По спине пробежала дрожь, но я не дала этому воли, и едва бинты ослабли, отскочила и побежала к воде. Рубашка свободно разлеталась за спиной. — В воде может руку свести, — крикнул вслед Гэбриэл. Я остановилась у кромки воды, чтобы избавиться от остатков одежды. Скинула я одежды мои; как же вновь надевать их? Омыла ноги свои; как же мне марать их? * Ноги погружались в песок, дно было гладким и пологим, и чтоб окунуться, пришлось порядочно пройти. После дневного зноя вода приятно холодила, казалась мягкой и слегка мыльной. Я нырнула. Обволакивающая прохлада смыла зуд и жжение. Я скользила в толще красно-бурой воды, покуда хватило воздуха. Вдох был сладко-колким, пах жаром, песком и травой. Я перевернулась на спину, глядя на первые загорающиеся на востоке звезды. Ветер легкой рябью прошелся по воде и волной мурашек по коже. Со стороны берега донесся плеск. Гэбриэл стоял по грудь в воде. Все руки и плечи его были покрыты царапинами, следами зубов и когтей. На груди наливался синевой синяк — след давнишнего удара. — Вот в чем дело. Много щелочи, — он зачерпнул пригоршню воды, — Поэтому нет заразы. Сочась сквозь пальцы, капли искрились в последних отблесках заката. Я знала, что Ван Хельсинг плавает быстрее, но какое-то детское упрямство заставляло меня грести, что есть мочи. — Осторожней, здесь глу… Вскрикнув, я схватилась за плечо и ушла под воду. Но спустя лишь один удар сердца широкая ладонь подхватила меня, вытолкнув на поверхность. — Вот и покупалась, — проворчал Гэбриэл, — Давай, к берегу… Я вывернулась из-под руки. Но тут же сама обхватила его шею и на миг приникла всем телом. Контраст разгоряченной кожи в прохладной воде ударил, словно разряд тока. Возлюбленный протянул руку сквозь скважину, и все во мне взволновалась*… Я почувствовала, как его руки легли мне на талию. Мои пальцы запутались в его волосах, скользнули от затылка к шее до лопаток, считывая клинопись шрамов. Их снова стало больше. Я ощущала, как напрягались мышцы, когда задевала свежие рубцы и кровоподтеки. — Йо-йо… — Гэбриэл зашипел и подался ко мне. Но за миг до соприкосновения я резко толкнула ладонью его в грудь — прямо в синяк. От неожиданности он окунулся в воду с головой. Но тут же вынырнул, яростно откашливаясь. — Ты!.. Благодаря поддержке воды мне наконец-то не надо было смотреть на него снизу-вверх… Я охватила ладонями его лицо, поцеловала. Быстро, жадно. В трещинках обветренных губ горько-соленый привкус пыли, пепла, крови. Колючая щетина щекочет кожу. Не дав опомниться, я обвила руками плечи. Ван Хельсинг пытался урвать немного воздуха, удержать нас на поверхности, но я не собиралась облегчать ему задачу. И мы погрузились, обжигаясь друг о друга, задыхаясь… но ни в силах оторваться. Наконец он сделал отчаянный бросок к поверхности сквозь тучи пузырьков. Мы взлетели в облаке брызг, хрипло глотая густой воздух. — Вижу, плечо в порядке, — проговорил Гэбриэл. И, повернувшись, поплыл назад. Я старалась не отстать. Он следил за мной, будто я была водяной змеей, готовой снова вцепиться, обвить, утащить вглубь… Ожидания надо оправдывать. Едва ноги нащупали дно, я устремилась к нему, надеясь схватиться за плечи, но он успел повернуться. С размаху я ударилась об него грудью. Вода разлетелась брызгами и стекла, задерживаясь во впадине ключиц. Поддавшись возбуждению, я собрала губами эту воду. На вкус она была слегка солоноватая. А потом я ощутила, как сильные пальцы сжали бедра, больно и крепко. Но я уже не собиралась убегать. Плеск воды поглотил мой короткий вздох от горячего движения. Так близко. Почти… Я видела, как его зрачки расширились. Сейчас! Из последних сил я вцепилась в его шею и одновременно стиснула ногами торс, распределяя вес. Натренированные пальцы нашли нужные точки, прежде чем он успел стряхнуть меня. И тогда я быстро зашептала прямо в судорожно сжавшиеся зубы. — Теперь слушай. Ты поддался. Почти пересек черту. Больше этого не будет. Ты не дашь воли зверюге внутри. Мы обещали избавить тебя от нее, и найдем способ. А до тех пор — даже в полнолуние, даже если снова будешь в шкуре — ты управляешь зверем, а не он тобой. Иначе… Я сильнее дернула спутанные пряди, вынуждая его откинуть голову, с силой впилась ртом в его шею, прикусив адамово яблоко и чувствуя, как под языком неистово бьется жилка. — …Твоим кошмаром стану я. Во взгляде Гэбриэла на миг мелькнула насмешка. Лишь на миг, потому что мои ногти все сильнее впивались в его шею почти у сонной артерии. — Обещай! Ответ потонул в нашем сдвоенном полустоне-полурыке. И я, наконец, ослабила руки, опадая, направляемая его ладонями. Я встала к возлюбленному, и с пальцев моих на замок капала мирра.* Мир сжался, а потом вновь раскрутился стремительной спиралью, водоворотом. Вода хлестала о мою спину и плечи, но внутри качались волны гораздо выше и жарче. — Светел и ясен возлюбленный мой, лучше тысяч иных*… — Что… выучила всю Песнь Песней? — проговорил, срывая дыхание, Гэбриэл. — Только самое интересное. Мы качались на волнах, высекая искры из лиловых небес, чтобы потом они звездопадом обрушились с нами вниз и рассыпались блестками по воде. Волны бились чаще, накрывая нас с головой, так что мы едва успевали вдохнуть. Мои руки цеплялись и скользили от груди, задевая шрам, вниз, к напряженному животу, и тут же замирали в болезненно-сладкой судороге, когда он сминал мою грудь, а потом вел по скуле, чтобы подушечкой пальца мазнуть по губам, коснуться языка… Не волны — тропический шквал! Валы грохочут в нас, резонируя перекатами от кончиков пальцев до затылка. Пока не сшибаются в последней иступленной вспышке. Какое-то время спустя, когда мы приходили в себя, лежа на мелководье, словно выброшенные на берег жертвы шторма, Гэбриэл повернулся, стряхнув с плеча налипший песок. — Так ты сделаешь это? Я приподняла голову и убрала налипшие волосы с глаз. — Если однажды… если бы это случилось. И я бы стал таким как они… — Ты не будешь таким как они. — И все-таки. Йоля? Ты сможешь? Возьмешь колья, серебро… найдешь меня и убьешь? — Правда, хочешь знать? — я отвернулась. Вода мягко перекатывала через мои щиколотки, песок щекотал ступни. — Мне надо знать, — Ван Хельсинг смотрел на небо. Еще одна звезда сорвалась и умерла за горизонтом. Я посчитала про себя до пяти. — Да. Он глубоко вздохнул. И привлек меня к себе. — Обещай. *Все строки из Песни Песней Соломона.