Волчья фиалка

Когда сорвут печати, Произнесут заклятья, Когда начнут распятье, Тогда умрут Весенние Дни. Я жгу себя напрасно, Я жну посевы страсти, Я жму из зерен масло, Я жду свои Весенние Дни. Песок в моих карманах, Трава в моих стаканах, В краях, водою пьяных, Ищу свои Весенние Дни. (Ковчег и Ольга Арефьева — «Весенние дни») 25 февраля 1936 года Венеция

Плеск. Мерный плеск воды о гранитные плиты. Волны лижут набережную Гранд Канала подобно языкам хтонического чудовища, что веками надеется вновь поглотить острова, столь дерзко отвоеванные людьми. И однажды оно преуспеет. Но не сегодня. Сегодня это лишь обычная стылость и сиплое дыхание прилива. И торопливые шаги. Юноша бежит мимо причала, и его плащ разметает клочья тумана. По воде каналов разносится эхо — часы на башне Оролоджо отмечают полчаса до полуночи, но юноша не сбавляет шага. Он не замечает ничего, кроме силуэта, скользящего во мглу. Не замечает даже, что по набережной разносятся лишь его шаги, но не шаги той, кого он преследует. Еще недавно он вышел во главе шумной компании из золоченых залов театра Гольдони в поисках достойного окончания martedì grasso, последнего дня карнавала. Несколько лет назад Муссолини отменил карнавал. Маски, дикие выходки и фейерверки стали пережитком прошлого, века плутов и развратников вроде Джакомо Казановы. Но запрет дуче лишь подстегнул молодых венецианцев. Карнавал кипел в их крови, и весь день отпрыски благородных родов кутили и дурачились, прячась под резким треугольным профилем маски-баутты. Скрывая не только лицо, но и голос, баутта освобождала, давала примерить иную жизнь, свободную от условностей привычного мира. Никто из них уже не помнил, что когда-то баутта была личиной мертвеца. Что задолго до Венеции и даже до Христа, в феврале, когда запасы подходили к концу, и живые становились как никогда близки к мертвым, люди на время оставляли привычную жизнь. Они придавались веселью, жгли костры и носили маски, чтобы обмануть призраков смерти. Но со временем люди забыли, какие темные силы может таить золоченая личина карнавала, когда границы миров вновь становятся зыбки… Юный сын графа Марчелло тоже не знал. Он вышел из театра на пронизывающий ветер, скользя надменным взглядом по проходящим мимо фигурам… И заметил ее. Вернее сперва это была лишь зеленая вспышка в гуще темных спин. Юноша замер, краем глаза отметив изящный стан, затянутый в переливчатые зеленый шелк, и каскад черных волос, уложенных в высокую прическу. А когда она повернулась, молодой человек с восторгом обнаружил, что и ее лицо скрывает маска — но не белая баутта, а пестрая маска коломбины, играющая всеми цветами павлиньего пера. Юноша успел удивиться, почему не увидел ее раньше… а в следующую секунду он уже вовсю продирался сквозь толпу, стараясь не упустить незнакомку из виду. И странное дело — пока он изо всех сил работал локтями, девушка скользила в потоке людей легко, словно никого не касаясь… Впрочем юный Марчелло не заметил этой странности, как уже не замечал криков друзей, зовущих его завершить веселый вечер в местечке на Понто делле Тете, славящемся приятным женским обществом. Минуту назад он бы с радостью согласился, но не теперь — когда ему явилось живое воплощение карнавала, во всем очаровании скрытых, но манящих черт и в зеленых огоньков, горящих под маской Коломбины… Он не видел, как померкли огни дворцов, играющие бликами на воде Гранд Канала, как в тумане стихли окрики гондольеров, подбирающих поздних гуляк. Он прибавлял шаг, стараясь нагнать фигуру, скользящую мимо темных закутков, по улочкам, где и двоим едва можно разминуться, по мостам, выгибающим спины, подобно испуганным кошкам. Молодой человек даже не знал, бывал ли прежде в этой старой части города, вдали от нарядных фасадов и людных площадей. Здесь под ноги ложилась куда более древняя мостовая, блестящая подобно чешуе, а на цоколях облупившихся домов проступали многовековые соляные подтеки. Юноша почти выбился из сил, когда девушка обернулась. Завороженный, он протянул к ней руки, как ребенок тянется к яркой игрушке, не замечая стекла витрины. Он не видел, что длинный шлейф ее платья загадочным образом не касается грязи мостовой, а стелился над ней, извиваясь меж луж и выбоин. — Ты мой возлюбленный? — она одарила юношу улыбкой. — Да! — в глазах его отражались зеленые переливы, … но пыльцы объяли лишь туман. Изогнув тонкий стан, девушка ускользнула, маня его солёным ароматом моря и шелестящим смехом. И он пошел, покорный и безотчетно счастливый. Низкие своды арки сомкнулись и вновь распахнулись, являя дворик в каменных тисках древних стен. Окна с плотно закрытыми ставнями слепо таращились на дыру в центре двора. Стоящий на море город всегда отчаянно нуждался в воде и почти на каждой площади и улице был колодец. Но со временем отходы города отравляли воду, превращая колодцы в источник эпидемий, и тогда их забирали решетками и оставляли разрушаться, как еще одно напоминание о минувшем величии. Таков был и этот колодец. Только решетки на нем не было. Но юный Марчелло не успел этого разглядеть. Девушка вдруг очутилась совсем близко. И сама протянула руки, объяв его с жадной страстью! В упоении молодой человек успел лишь отрешенно подумать, как сильны эти руки, и как холодна кожа под его пальцами. Он тонул в тугих изгибах, задыхался, но жаждал большего. Он хотел коснуться ее, увидеть лицо… И девушка с улыбкой протянула руку к маске. В ту же секунду ее лицо, гладкое и безупречное подернулось рябью. Волна прокатилась по всему ее телу. Тонкому, гибкому, длинному телу. Чувственные губы раскрылись — все шире, шире, шире… Блестки заиграли чешуей, кольца рук сжались туже, увлекая к провалу колодца. Тихий смех слился с далеким эхом курантов — часы Сан-Марко били полночь. — Со мной… отныне и навек… Что-то просвистело в воздухе и разлетелось о мостовую, брызнув осколками и окатив все маслянистыми брызгами. Женщина замерла, покачиваясь на краю колодца. А потом с шипением обратилась к арке, в тени которой угадывалась фигура в плаще. — Может, я старомоден, но уважающей себя даме не стоит позволять такого на первом свидании. Рот женщины еще мгновение назад растянутый от уха до уха, вновь сложился в очаровательную улыбку. С сухим звуком трущихся друг о друга чешуек гибкий хвост обратился складками платья… — Поздно, — чиркнула спичка, и огонек озарил лицо мужчины, блеснув в темных глазах. Улыбка на губах женщины застыла и подернулась паутинкой трещин, словно старая штукатурка, а взгляд уперся в лужу у ее ног. Точнее, у того, что могло быть ее ногами. — Елей. Который вы на дух не выносите. И который так здорово на вас горит, — Ван Хельсинг выразительно изогнул бровь и перевел взгляд на спичку, — Так что не усугубляй. Отпусти его. На землю. И без удушающих объятий. В качестве дополнительного аргумента в левой руке мужчины возник пистолет. Неподвижный змеиный взгляд следил за черной точкой дула, пока руки ее скользили, мерцая проступающей чешуей вокруг тела юноши. Тот висел в гибких объятиях, будто тряпичная кукла с блаженной улыбкой. Змеиные кольца свернулись в причудливый узор… и вдруг развернулись подобно пружине, швырнув юношу прямо в охотника! Ван Хельсинг едва успел швырнуть спичку, когда на него рухнуло обмякшее тело. Искра прочертила воздух… и упала в разлитое масло. Жаркий огонь озарил обшарпанные стены, брусчатку… и более ничего! Зато что-то гибкое скользнуло по стене, устремившись к освободившемуся проходу. Мужчина спихнул с себя юношу и вскинул пистолет. Визг рикошета заплясал под низкими сводами. Во мраке послышался вскрик и удаляющееся шуршание. — Dolce… Colombina, — бормотал юноша, пока мужчина волок его от догорающей лужи. Когда Ван Хельсинг вынырнул из-под арки, переулок был пуст. Сквозь туман на него таращился бледный глаз луны. Мужчина заставил себя закрыть глаза. Он может это контролировать. Зверь служит ему, а не он зверю. Теперь глубокий вдох… Воздух расслоился на сотни сплетенных нитей, и среди запахов гнилой древесины, отсыревшей штукатурки, стоячей воды и плесени он искал один особый запах. Соленый, как морские водоросли, но более терпкий… как земля, как камни замшелого колодца. Охотник открыл глаза и почти увидел вьющуюся в воздухе ленточку аромата. В погонях по Венеции есть один момент, отличающий их от погонь по всем остальным городам — здесь, потеряв осторожность, можно запросто сигануть в воду. Охотник едва успел притормозить у края мраморного бордюра и быстро прянул к стене, пытаясь сориентироваться. Он снова оказался у Гранд Канала, возле моста Риалто. Нечто, похожее на кусочек зеленой слюды упало сверху, прилипнув к его щеке. Чешуя! Мужчина сиганул прочь, выстрелив вверх наугад. Но все равно попал под удар хвоста. Женщина-змея грациозно скользила, цепляясь за кладку. Ее волосы волновались над головой, словно капюшон кобры. Грохот выстрела канул в туман, словно в сырую вату. В глазах охотника мелькнуло недоумение. — Серебро ведь… Склонив голову она, рассматривала его лицо и статную фигуру. Меж губ мелькнул раздвоенный язычок. — Возлюбленный? — Ну уж нет, — Ван Хельсинг попятился, выхватив нож. Вот только позади уже плескались холодные воды канала. А прямо перед ним сверкали, переливаясь в гипнотическом танце, змеиные кольца. И женский силуэт снова источал странное очарование, против воли притягивая взгляд. Ее рот раскрылся, словно пряный цветок. Цветок со множеством зубов. — Ты посмотри! И на минуту оставить нельзя! Звонкий голос разнесся над водой. Женщина с раздраженным сомкнула губы. Из тумана выскочила невысокая фигурка. Взъерошенные волосы полыхнули медью в свете луны. — Не спеши, мы чудесно проводим время, — сдавленно откликнулся мужчина, пытаясь разжать кольцо, обвившее его грудь. Секундная растерянность женщины-змеи сменилась угрожающим шипением. Не ослабляя колец вокруг своей добычи, она медленно устремилась к незваной гостье. — Вообще, — девушка отдышалась, — по-женски я тебя понимаю! Мужчины мерзавцы… — Ну, спасибо! — хрипло выдохнул Ван Хельсинг. — …временами. И все-таки, если один тебя когда-то обманул — разве это повод мстить остальным до скончания времен? А, Мелюзина? Женщина замерла. А потом, распахнув пасть на всю возможную ширь, ринулась вперед. — Ну... я попыталась, — Йоля резко выбросила руку вперед. Что-то круглое вылетело и ее руки, словно камень из пращи и… впечаталось змее в нос. Тут же человеческая личина сошла, подобно старой лопнувшей коже. Из-под нее показалась тусклая плосконосая морда, и лишь глаза остались по-прежнему человеческими и яростно-прекрасными. С утробным шипом женщина-змея вырвала отшвырнула странный предмет. Кругляш подпрыгнул на нити обратно в руку рыжеволосой девушки. — Серебро… не действует, — выкрикнул Ван Хельсинг, пытаясь дотянуться до ножа. Йоля тряхнула головой и отскочила, вынимая что-то из-за пояса. Но змеи быстрее людей. Упругое гибкое тело рванулось, словно кожаный кнут. Она уже распахнула пасть, чтобы вцепиться девушке в лицо… но, не достав до цели каких-то полуметра вдруг дернулась и откинулась назад. Изловчившись, Гэбриэл всадил нож в сплетение колец, пригвоздив хвост к мостовой. — Ха! — Йоля ухватила свое оружие, развернулась, как гольфист, и со всей силы врезала змее… кочергой! Эффект был ошеломляющий. От одного касания змеиная кожа пошла струпьями, а плоть расползлась до кости. Змея исторгла пронзительный вопль. Но девушка уже развернулась для второго удара. Голубые глаза встретились с зелеными. — По крайней мере, это не повод хватать чужое, — буркнула она под нос. В последний момент женщина-змея уклонилась, и удар пришелся туда, где раньше были плечи и грудь. Металл вошел в тело, словно в тесто… и застрял. А змея метнулась к воде. Ее хвост заметался, оставляя смазанный кровавый след… — Твою ж! — Ван Хельсинг увернулся от гибкой чешуйчатой петли, но сам заскользил на влажных мраморных плитах и… — Cazzo! — Йоля бросилась к причалу, — Живой? — Ненавижу маскарады, — с чувством сообщил Ван Хельсинг, выныривая у причала. — После Будапешта? — Йоля вздрогнула, увидев, как по масляно-черной водной глади плывет маска с поникшими павлиньими перьями, — Как думаешь, она умерла? — С такими ранами, — мужчина ухватился за край мраморной плиты и рывком выбрался из воды, — Лет сто она точно не объявится. Йоля содрогнулась, глядя, как с напарника ручьями течет ледяная февральская вода. — Вот подождал бы, пока я сверю данные, и тогда бы знал, что это не суккуб, как мы сперва решили, а Мелюзина — кельтский дух пресных источников. — Если бы я ждал, на ее счету сейчас стало бы на одного юного аристократа больше, — Ван Хельсинг принялся выжимать плащ, — Значит фея? Теперь ясно, почему ей плевать на серебро и елей. Этих древних берет только… — Каленое в святом огне железо. — Ну и зачем тогда йо-йо в нее швырнула? — Надо же было ее раздразнить, — Йоля подкинула игрушку в ладони, — Давно хотелось испробовать его в деле. — Пижонка…с кочергой. — Ой, простите, что не нашла ничего более подобающего. Оказывается, непросто сейчас найти чистое железо — в арсенале сплошь сплавы и серебро. Повезло еще, что Карл догадался прочесть молитву над камином и прокалить в нем кочергу… Кстати, он просил зайти, когда закончим. — Он что-то сказал? — Нет. Но с тех пор как Карл зарылся в архивы, у него впервые был такой взгляд, — Йоля улыбнулась, заметив выражение лица напарника, — Такой же, как у тебя сейчас. Пошли, еще не хватало тебе воспаления легких… Девушка осеклась, когда мужчина бросил косой взгляд на луну. — Об этом можешь не беспокоиться.

***

Библиотека Марчиана располагалась в самом сердце Венеции аккурат напротив Дворца Дожей. В этот поздний час площадь святого Марка была жутковато пустынна. Туман наводнял тенями ажурные арки, и в лунном свете чудилось, будто скульптуры в нишах и на балюстрадах зябко ежатся на промозглом ветру. Гондолы мерно поскрипывали у причала, словно в ожидании заблудших душ, чтобы увести их по лунной дорожке на поля забвения. Ночная Венеция была городом призраков. Ну, почти. — …и когда Мелюзина спасла графа, он честно взял ее в жены. Тут бы сказочке конец, да только у фей всегда есть какие-то запреты и условия, из-за которых потом все проблемы. Мелюзина запретила мужу входить в ее спальню по субботам. И конечно же он не утерпел и подглядел… Увидел хвост. И все остальное, — присмотревшись к фасаду библиотеки, я убедилась, что нас еще ждут — в окнах верхнего этажа мерцал свет. Хорошо, что Карл заранее выбил нам пропуск на любое время дня и ночи. Как знал… — В общем, граф решил, что жена фея — это не так уж чудесно, — хмыкнул Гэбриэл. — И ладно бы решил все тихо-мирно. Так нет, подлец обличил ее при всем дворе. Вряд ли он знал, что, нарушив запрет, навеки превратит Мелюзину в чудовище, и все же… — сгоряча я шагнула через ступеньку и чуть не споткнулась. В отличие от Ватиканской библиотеки, хранилища Марчиана располагались не под землей, где бесценные книги сгубила бы всепроникающая сырость, а под самой крышей на закрытом ярусе галерей над читальным залом. Через неприметную дверь мы прошли в еще одну галерейку, вдоль стен которой тянулись высокие стеллажи. Здесь начинался закрытый фонд, и светильники едва разбавляли тьму, насыщенную ароматом книжной пыли, кожи и пергамента. — Тогда понятно, почему все ее жертвы знатного рода… молодые и беспутные. — Не считая двух наших охотников. Хотя как пропали они — теперь тоже ясно… Хм. — Что за ухмылка? — напарник смерил меня колким взглядом. — Тебе показалось. — Все прошло по плану. — А объятия со змеюкой тоже были по пла… Ай! Кто бросил стремянку на проходе?! — Извините… лестница! Вы не могли бы… я тут! Я отряхнула колени и вдруг поняла, что доносящийся сверху голосок мне не почудился. Ван Хельсинг поднял глаза и присвистнул. Я задрала голову и увидела… ноги! Разумеется, ноги были не сами по себе. Они прилагались к девушке. Которая из последних сил цеплялась за верхнюю полку стеллажа. — Держись! Но уже схватившись за стремянку, я услышала обреченный треск… и приготовилась ощутить на себе всю прелесть упавшего тела… Когда Ван Хельсинг шагнул вперед. — Опля! — И кто тут пижон, — фыркнула я, глядя как напарник держит на руках незадачливую летунью. Но тут же, скорее интуитивно почувствовав, чем увидев, вытянула руки. И поймала прилетевший за девушкой следом увесистый фолиант. — Кто бы мог подумать, что библиотекарь — такая опасная работа, — заметил напарник. — А? — девушка первым делом поправила съехавшие на лоб очки, а уже потом открыла глаза, — Ой, спасибо! Даже не знаю, ка… ОЙ! Она в упор посмотрела на Гэбриэла. Потом на меня, потом снова на него. Затем побледнела. И уже в третью очередь стала стремительно краснеть. — Эт…ты... вы… Это же вы? ЭТО ВЫ! Обычно такие фразы нам ничего хорошего не предвещают, так что Ван Хельсинг поспешил поставить незнакомку на ноги. И тогда же я услышала шаги за стеллажами. — Ох, Настази, неужели, чтоб найти одну единственную книгу нужно… — Карл замер на полуслове, окинув взглядом всю картину. К счастью, одним из достоинств пожилого священника было умение быстро ориентироваться в происходящем. — Уже, познакомились? Нет? Ох, час поздний, так что без церемоний, — он кивнул на девушку, которая по-прежнему стояла неподвижно, и кажется, даже не дыша, — Анастасия. Мой добрый друг и неофициально исполняющий обязанности хранителя архива библиотеки Святого Марка. Настази, это… — Я…я знаю, — проговорила слегка осипшим голосом девушка. — А! Так это и есть загадочный коллега, о котором ты говорил, — осенило Ван Хельсинга, — С твоих слов я ожидал кого-то… — С сединой и радикулитом? — фыркнул Карл, — Знаешь, не только тебе приятна компания обаятельных барышень. Мы с Анастасией переглянулись. И лишь теперь, присмотревшись, я вдруг поняла, что, не смотря, на строгое форменное платье, очки и бледность, отличающую преданных служителей книжного дела, этой девушке явно еще не было и двадцати! Хм, наверно также чувствовал себя и Ван Хельсинг, взирая на меня в начале знакомства. То есть… вот это создание с русыми локонами, вздернутым носиком и ямочками на щеках — уже архивариус одной из старейших библиотек?! М да. — Настази мой самый одаренный ученик! — прервал затянувшуюся паузу Карл, — Она в одиночку реформировала базу и реестр библиотеки! Без нее я бы еще месяц тут возился… Гэбриэл устремил на библиотекаршу пристальный взгляд. — Даже так? И насколько обаятельная барышня теперь в курсе наших дел? Девушка снова вспыхнула. — Я никому! Святой отец сказал… — начала она с жаром, но, услышав покашливание Карла, умолкла. — Славно, — было видно, что Гэбриэл прилагает усилия, чтобы сохранять учтивость. Но Карл был не из тех, кого легко скомпрометировать. — Между прочим, почему с тебя капает? — он резко ткнул пальцем в охотника, — Ты хоть знаешь, сколько лет этому паркету? — Это всё Мелюзина, — пояснила я, — И боюсь, та кочерга навеки канула в Гранд Канал. — И ладно, — отмахнулся Карл, поворачиваясь к библиотекарше, — Настази, будь добра, возьми книгу и проводи Иоланду к нашему столу. А мы пока потолкуем… — Но… — попробовал возмутиться Гэбриэл. — Рукописям, которые я нашел, несколько сотен лет, и я не позволю, чтобы ты их испортил гнилью, которую здесь называют водой!

***

— Анастасия, да? Красивое имя. Греческое? — Русское, — Девушка принялась с преувеличенным рвением наводить порядок в закутке, отделенном от зала парой шкафов и, видимо, служившем ей кабинетом. Почти все пространство занимал стол, освещенный мягким светом зеленой лампы. И книги. Они практически составляли местный рельеф, так что приходилось следить за локтями и коленями, дабы не задеть какую-нибудь бумажную гору. Точно как в кабинете Карла! Только уютнее. И вместо химических колб на столе блестела черным лаком новенькая печатная машинка, а рядом несколько фотокарточек в рамках. И православная иконка с потемневшими ликами, едва различимыми в глубине оклада. Я перехватила взгляд Анастасии и поняла, что она тоже наблюдает за мной. И жутко нервничает. И тут я живо вспомнила, каково было мне всего пару лет назад. — Ты извини. Вечно у нас… со знакомствами не слишком гладко выходит. В свете лампы волосы девушки отливали зеленым, что делало ее похожей на библиотечного призрака. Вообще она на удивление органично смотрелась среди всех этих старинных книг и свитков. — Ты хорошо говоришь по-итальянски, совсем без акцента. — Я… мы уехали из России десять лет назад. — После войны? — Отец был белый офицер. Что ж, это объясняет, как русская девушка очутилась здесь. После революции многие старые русские семьи спасались от большевиков в Европу. Из-за фашизма Муссолини мало кто из них осел в Италии, но в Венеции новый режим еще не вытеснил старого уклада и, наверно, что-то здесь напоминало русским покинутую родину. Не зря же Санкт-Петербург называют «Северной Венецией». — А ты, выходит… дворянка? — Не бог весть, какая, — Анастасия бросила перекладывать книги и повернулась, — Вы правда можете мне доверять! — Думаю, у нас все равно нет выбора, — я пожала плечами, — раз Карл обратился к тебе за помощью. И если он тебе доверяет — для меня этого достаточно. — Правда? — серые глаза библиотекарши широко распахнулись, — Просто, после всего, что Карл рассказывал… Я представить не могла, что однажды стану частью всего этого. Я даже в эту библиотеку не надеялась попасть… Но я просто влюбилась в это место, разве что не ночевала здесь. И меня взяли помощницей. Я разбирала письма, обновляла реестры, данные в архивах… Потом мне стали поручать запросы других библиотек. Особенно много приходило из Рима. И запросы… необычные. В общем, я поняла, что существует тайное общество, которое оберегает нас. И написала на адрес, с которого поступали запросы. — Так ты познакомилась с Карлом, — догадалась я. — Мы переписывались. Он научил меня всему! Без него меня бы здесь не было. — Ну, насколько могу судить, Карл отлично разбирается в людях, — я позволила себе ухмыльнуться, — А на Ван Хельсинга не обращай внимания. Он со всеми поначалу так «любезничает»… — Он великолепен! — она выпалила это с таким жаром и огнем в глазах, что я опешила, — И ты тоже! То, что вы делаете… потрясающе! Тут Анастасия, видимо, испугалась, что перегнула палку, и снова превратилась в смущенную девушку среди высоких книжных гор. — Гм… спасибо, — я постаралась выдать дружескую улыбку, — Среди всех этих косых взглядов мы просто отвыкли от искренней симпатии. — Знаешь, — девушка застенчиво улыбнулась, — Я тебя иначе представляла. Когда Карл говорил, какая ты сильная, смелая…  — Да ну, брось, — теперь настал мой черед смущаться. — Я думала, ты... крупнее. — Э? — Так и знал, что поладите! — жизнерадостно воскликнул Карл. Ван Хельсинг поправил ворот чистой рубашки и обменялся со мной натянутой улыбкой. — Ну тогда к делу, — Карл водрузил на стол целую стопку фолиантов и разложил их по какой-то ему одному понятной системе.  — Я размышлял над тем, что Дракула сказал о своих алхимических ухищрениях. Мне показалось странным, что он сам назвал Венецию, как место, где следует начать поиски. — Очевидно, он сделал это не по наивности, а потому что убежден, что мы ничего не найдем, — я с надеждой посмотрела на Карла, ожидая заветное «но». Вместо этого он безжалостно отрубил: — Так и есть. Если за столько веков открытие такой важности нигде не упоминалось даже на уровне слухов, очевидно, кто-то приложил для этого максимум усилий. А значит, прямой поиск ничего не даст. С другой стороны… Уф, а вот и «но». — …подобное открытие не случается на пустом месте. Это как бросить камень в воду — камень утонул, но круги от него расходятся, и по ним мы знаем, что этот камень был и где он сейчас. И я стал искать круги на воде, — Карл провел рукой по обложкам книг с такой нежностью, словно гладил любимых котят, — Я изучил всю историю Венецианской республики. И, кажется, теперь знаю, где лежит камень. Он повернулся к затаившей дыхание Анастасии. — Та книга, которую я просил… — Да! — девушка протянула ему тот самый фолиант, который я поймала, когда он свалился с полки следом за самой библиотекаршей. — Здесь жизнеописания всех венецианских дожей. Но нас интересует один, 54-й дож Андреа Дандоло, — Карл раскрыл сухо хрустнувший шагреневый переплет и принялся осторожно листать хрупкие страницы, — И один год его правления… 1348-й… где же… — Андреа семьи Дондоло, коя уже подарила Венеции трех великих правителей, самый молодой, а так же первый дож, прошедший учение в университете Падуи. Супротив ратных дел предков своих, Андреа снискал славу в самую тяжкую пору своей родины. 25 января 1348 года Венеция была поражена землетрясением, повлекшим великие разрушения и смерти. А следом пришла Черная Смерть, опустошившая все земли от побережья Кастилии, до окраин Священной Римской Империи. Но Светлейшая Республика избежала хаоса и превозмогла бедствие. Для поддержания порядка высшим указом были закрыты трактиры, игорные и публичные дома. Дож учредил команды, дабы собирали умерших и вывозили их для захоронения на дальние острова. Еще живых, но обнаруживших признаки болезни велено было отправлять на остров Лазаретто в карантин на сорок дней, подобно тому, как господь наш Иисус сорок дней пребывал в пустыне… — Анастасия прочистила горло, — Дальше про войну с Генуей. Продолжать? И только теперь она заметила обращенные на нее взгляды. — Знаешь эту книгу наизусть? — проговорил Гэбриэл. — Нет, я просмотрела только одну страницу, перед тем как лестница… упала. Карл хорошенько просмаковал выражение наших лицах, прежде чем пояснить. — Анастасия обладает исключительной памятью. Ее называют эйдетической. — Я запоминаю всё, что однажды прочла, — уточнила девушка и обезоруживающе улыбнулась, — Я просто очень люблю читать. Карл решительным жестом пресек дальнейшие расспросы. — Итак, Андреа Дондоло был человек прогрессивный. И окружали его люди таких же взглядов. Среди прочих упоминался личный лекарь дожа. Вот только имени его я так и не смог найти. Как и любых упоминаний после 1348 года. — Во время чумы врачи обычно умирали первыми, — заметил Гэбриэл, — Или сбегали. — Но тогда хотя бы имя сохранилось, — Карл ткнул пальцем в лист пергамента, — Ведь дож лично поручил ему поиск лекарства. Так что я искал дальше и наткнулся на запись, сделанную в то же самое время на закрытом заседании Совета Десяти. В нем говорилось об изъятии личных вещей и записей человека, обвиненного в преступлении против республики и Святой Церкви. Его не просто казнили, но подвергли damnatio memoriae… — Проклятие памяти? — я вздрогнула. Так в Древнем Риме называли посмертную кару для самых страшных государственных преступников. Человека буквально стирали — со всеми свидетельствами его существования, начиная упоминаниями в летописях и кончая надгробными табличками. А порой и членами семьи. — В городе чума, сотни людей гибнут каждый день. И ему поручают найти лекарство, — Ван Хельсинг сжал пальцами переносицу, — У него самого наверняка жена, ребенок… пожертвовать десятками тех, кто и так обречен, ради одного, любимого… любой ценой! — Но тогда его труды должны были уничтожить! — я уже едва могла усидеть на месте. — Вот, — Карл щелкнул пальцами, — Тут и начинается самое интересное. Агент тайной полиции, которому это поручили, оказался амбициозным юношей. Он даже вел записи… Его взгляд метнулся по кипам бумаг. И снова обратился к Анастасии. Библиотекарша кивнула и устремила взгляд в пространство. Ее лицо стало отрешенным, только зрачки заметались, будто читали текст, видимый лишь для нее. — С благословения благодетелей моих, приступил я к сей нелегкой миссии. И узрел, что даже лучшие умы беспомощны перед соблазном Диавола. Преступник, имя кое ныне запрещено поминать под смертным страхом, стал приспешником темных сил и деяниями своими чаял погубить наш город. В убежище его зрел я богомерзкие устройства и знаки, призванные отъять живую душу от тела и пленить ее, покуда колдун силу ее не приберет. Зрел я адово пламя, и восстали предо мной образы бесовские и письмена алхимические… — С ума сойти! — выдохнул напарник. Анастасия зарделась. — …однако же понял я, что божья искра не оставила совращенный разум и среди темных плодов его сокрыто благо, что может избавление принесть тем несчастным, что прокляты темной кровью и заклятием зверя, vers… verpel…здесь почерк был нечеткий… — Versipelles, — сказал Ван Хельсинг, — В высокой латыни нет обозначения для волков-оборотней, только общее слово, дословно значит «сменяющий кожу». — Да! — Карл церемонно пожал Анастасии руку, — Короче говоря, этот шпик сообразил, что помимо прочего лекарь вывел формулу волчьего зелья. — Наверно, исследовал устойчивость оборотней к болезням, — напарник усмехнулся, — Жаль, побочные эффекты неприятные. — Расшифровать записи предприимчивый юноша не смог. И решил их спрятать, пока все не утихнет. Но, осознавая риск, он подстраховался на случай, если рукопись придется уничтожить. И сделал копию! А для вящей предосторожности назвал ее, — Карл кашлянул, — «In remedium parasites». — Лекарство от паразитов, — Гэбриэл скрипнул зубами, — Сейчас умру от смеха. — Он рассчитывал заработать на продаже. Но жизнь внесла коррективы. Через месяц он среди прочих несчастных сгинул на острове Лазаретто. А рукопись и копия попали в городской фонд, а оттуда в библиотеку, — в волнении Карл хлопнул ладонью по столу и закашлялся от книжной пыли. Тогда заговорила Анастасия. — Эпидемия унесла половину жителей, некому было разбираться, что там написано… А в 16 веке, когда библиотеку перенесли в это здание, рукопись исчезла. — Тогда Дракула ее и нашел, — кивнул Гэбриэл, — Он был вампиром уже более века и наверняка выяснил свое слабое место. Он нашел способ себя обезопасить. Вампиру такой силы не составило бы труда украсть книгу… — Он забрал оригинал, — прокашлялся Карл, — Но откуда ему было знать про копию! Она так и лежала в архиве, в другом отделе. Логично, по названию — в медицинском. На миг над столом воцарилась тишина, какая бывает в воздухе после окончания концерта. Гэбриэл повернулся к Карлу и крепко сжал его руку. — Погоди, — проговорил старик, — Как раз перед вашим приходом я был в медицинском отделе. Но там такой беспорядок… — Я не успела систематизировать архив врачебной литературы, — Анастасия подскочила с виноватым видом, — Рукописи редко трогают, возможно, их просто переложили… — Тогда нужно узнать, кто там работал, — Карл помрачнел, — Но это займет… — Дайте пятнадцать минут, — библиотекарша потянулась за листом бумаги и тут же ответила на незаданный вопрос, — Я же говорила — когда меня только взяли сюда, то давали всякую нудную работу. В том числе обновлять старые журналы посещаемости… Если рукописью кто-то интересовался последние двадцать лет, он будет в списке. — Теперь понял, как нам повезло? — Карл ткнул Гэбриэла локтем в бок, пока Анастасия чертила колонки на листе и тут же заполняла их именами и датами. — Сложно вычленить отдельную запись из несвязанного текста, — рука ее порхала по листу, в то время как глаза метались по невидимым строкам, отпечатанным в ее памяти, — этот год… нет…35-й… нет, 34-й…нет, нет… Есть! Ее рука застыла так резко, что кончик карандаша сломался. — Больше десяти лет назад! Хм, имя незнакомое. Но на него записано много книг без предварительной заявки. Это странно... — Октябрь 1925 года? — голос Ван Хельсинга резко сел, а меня окатило скверное предчувствие. — Э-э, да, — Анастасия побледнела, — Книги взяли. Но нет пометок о возврате. До сих пор. Карл зарычал. Не застонал и не вскрикнул — именно зарычал. — Это он, Гэбриэл. Этот ублюдок… — на моей памяти Карл впервые так выругался. Анастасия наконец вывела имя на бумаге. И я прочла вслух: — Джинстон Конант. Это еще кто?