Волчья фиалка

Я знаю тропу, где колдуньи во мраке ночном Блуждают с улыбкой, восстав из озёрных глубин. Любая в жемчужной короне и с веретеном… Я знаю, где кружится в танце и топчет росу Племя Данаан среди островных луговин Они там где на Этге рек начало начал. Нет, не от ветра увяли листья в лесу От снов моих, от снов моих. Которые я рассказал… (Мельница - "От снов моих")

Это были странные дни. Странные хотя бы тем, что дней не было, как и ночей – вместо них вечный майский вечер, когда в воздухе пляшут светлячки и разливается аромат клевера, упоительно свежий и… «…обманчивый!» – напоминает себе Ван Хельсинг – «Как и все здесь!». Он не позволяет себе забыть о помутнении, в котором ринулся размахивать мечом и едва сам не уничтожил их надежду на возвращение. Чутье подсказывает, что все это ловушка… Но когда он видит Йолю, уснувшую прямо на ступеньках у входа, не решается ее будить. - Круг камней защищает от чар, - Конант протянул ему стакан, - Можешь поспать, не бойся, ослиная башка не вырастет. Охотник бросает на него хмурый взгляд и возвращается к записям. Диан Кехт ушел – как он сказал – за приборами. Ван Хельсинг сам удивляется, что доверяет ему. Так же было с созданием Франкенштейна – он ощущал силу, но не зло. И это тревожило сильнее, чем скрытая угроза. Угроза – то, с чем он привык иметь дело, но теперь все слишком смутно, неоднозначно… Взгляд скользит по строчкам. Буквы скачут, словно писавшего била дрожь. Возможно, автор сам был уже безумен, когда изобретал противоядие… Вдруг среди непонятных символов мелькает знакомое слово: aconitum. «Волчья отрава». Что ж, это даже логично. Даже в том, кто сердцем чист, Кто, молясь, позабыл про сны, Может волк проснуться, что спит, Коль зацвел аконит в свете полной луны. Охотник вздрагивает. Быть начеку. Йоля во сне по-детски морщит нос. Она спит до возвращения Диана Кехта. И решительно принимается за ревизию библиотеки Джинстона. - Раз застряли, надо знать, с кем мы тут имеем дело. Ван Хельсинг видит, что напарница опасается Диана Кехта, избегает смотреть ему в глаза. - Слушай, тут говорится о существе по имени Фахан, у него одна рука, растущая из груди, одна нога и один глаз. И синие перья на голове, – Йоля листает сборник староанглийских преданий, - Он разоряет сады и убивает цепью, на которой висит гроздь отравленных яблок. Как нужно упиться, чтобы такое привиделось? Конант неопределенно хмыкает, но ничего не говорит. Вооружившись иглой и тушью собственного изготовления, он обновляет татуировку на плече, шепча что-то по-гаэльски. Гэбриэл замечает в записях еще один рисунок. Волк горит в синем пламени. Синее пламя…волк в огне… Он устало откидывается назад, разминая затёкшую шею. - Ты так долго не протянешь, - Йоля успокаивающе сжимает плечо, наклоняясь к самому его уху, чтобы не слышал ни Конант, ни Диан Кехт, - Фейри и те иногда спят. Она кивает на боггана, выводящего в углу рулады в обнимку с невесть какой по счету бутылкой. Ван Хельсинг кивает, не желая признать, что опасается не столько чар, а того, что разум вновь заполонят кошмары, полные криков, крови и его собственной ярости. Если он и впрямь потерял память в расплату за грехи, то здесь, в Тир на Ног эти грехи, кажется, начали его настигать. А потом он проваливается в сон прямо за столом. И ничего не происходит. Ни нападения гоблинов, ни нового обмана Конанта, ни кошмаров. Здесь, в Сидхе, среди врагов... его сон как никогда спокоен! После Ван Хельсингу все же придется признать, что дни в зачарованной стране были самыми безмятежными за долгое время. Дракула, Орден и война остались по ту сторону двери в лондонском подвале. А здесь, впервые за годы, появилась надежда.

***

Это были странные дни. Странные уже тем, что в памяти остались обрывочными, как сон. Но сон яркий и ослепительно насыщенный. Йоля помнила время в убежище Конанта, среди книг и реликвий, которые в Ордене наверняка сочли бы плодом запретной магии. Но при этом она не могла вспомнить, в какой момент одна из боковых комнатушек вдруг превратилась в алхимическую лабораторию. Вероятно, это была заслуга Диана Кехта, который одним своим присутствием заставлял принимать чудеса как данность. Так же она почти не помнила, когда они спали или ели, хотя не помнила и усталости – наоборот, какой-то звенящий подъем и нетерпеливую дрожь, какая бывает, когда крепко выспишься. Для них, полуночных охотников, привычных к бессонным ночам, это ощущение было тоже сродни чарам. По крайней мере этим Йоля объяснила внезапное желание навести порядок в этой берлоге. Богган воспринял новость как объявление войны. После драки, закончившейся угрозой запихнуть гоблину кое-куда кусок железа, девушке удалось выволочь наружу и сжечь кучу барахла и пару сгнивших шкур загадочной расцветки. Однако энтузиазм угас также внезапно, после того как она сковырнула печать с одной из бутылок, в которой обитал крат – злобный фейри со свойствами шаровой молнии. Ударом тока ее отбросило в другой конец комнаты, где Йоля еще пару часов восстанавливала рефлексы, пока Диан Кехт не дал ей какое-то тонизирующее средство. После этого охотница потеряла интерес к убежищу и присоединилась к вылазкам в лес. Йолю слегка настораживало, как быстро напарник наловчился общаться с Дианом Кехтом на смеси латыни с ирландским. Создавалось ощущение, что когда-то Гэбриэлу уже приходилось говорить на этом гортанном кельтском наречии, хотя он этого не помнил. Но еще больше тревожило другое: чем дальше шла расшифровка записей, тем более пугающими становились ингредиенты, в поисках которых они забредали в самую глубь леса, прочесывали берега рек и перелески, лишь с виду кажущиеся пустынными. Чем гуще сплеталась зелень вокруг, тем острей в ней ощущалось присутствие иных созданий. Порой их даже удавалось разглядеть – морщинистых, прячущихся подо мхом, неустанно следящих за ними из зеленого сумрака. Как-то они провели целый день в болоте, отлавливая ядовитую жабу, чья кожа выделяла особую слизь, после чего Йоля укрепилась в мысли, что все это темное ведовство, а никакая не медицина. А потом однажды Диан Кехт притащил оленя. Притащил на руках. Огромного, белого как снег оленя с роскошной короной рогов. И обломком сука, торчащим из живота. - Жаркое на ужин? – фыркнул Джинстон, глядя, как Диан Кехт укладывает зверя на траву неподалеку от входа в убежище. Туат повернулся к Ван Хельсингу, который завороженно смотрел, как олень конвульсивно дергается, брызгая с морды сгустками крови. - Диагноз. Охотник вздрогнул, выходя из ступора. - Проникающее ранение брюшной полости. Внутреннее кровотечение, скорее всего повреждены желудок и печень… Черт! Олень едва не лягнул Гэбриэла, когда тот наклонился к ране. Диан Кехт быстро опустил руку на голову животного, что-то прошептав. Олень содрогнулся – и затих. - Усыпил? – удивился Джинстон, - Почему бы просто не выдернуть это у него из брюха? - Тогда он истечет кровью, - ответил за Диана Ван Хельсинг, - Обломок сейчас как затычка. А если содержимое желудка попадет в брюшину – начнётся перитонит… Диан Кехт расстилал на траве кусок чистого полотна, пока Гэбриэл доставал из сумки и дезинфицировал инструменты. И только тут Йоля наконец очнулась. - Вы что…собираетесь его оперировать?! ОЛЕНЯ? - Для практики сойдет. На это девушка не нашлась, что ответить, и лишь изумленно наблюдала, как напарник рассек живот оленя возле раны и стал там копаться, тихо переговариваясь с Дианом Кехтом. Йоля навидалась всякого. Она рубила чудищам головы, не раз обрабатывала раны Ван Хельсинга, и сама терпела, пока он штопал и бинтовал ее. Но почему-то вид напарника, по локоть запустившего руки в кровавое месиво заставил ее судорожно сглотнуть. Движения Гэбриэла были на удивление спокойны и точны, даже без указаний Диана Кехта в них ощущалась сноровка, которой Йоля прежде не замечала. - Йо-йо! – Гэбриэлу пришлось позвать трижды, прежде чем напарница оторвала взгляд от его рук, сжимающих нечто, похожее на розовый пузырь, - Нужна вода. - Это ведь даже не человек – олень… - бормотала девушка, на негнущихся ногах спускаясь по склону к ручью. В носу свербело от запаха крови. Она замерла, уловив краем глаза движение. У одного из охранных камней стояла девушка с белыми волосами. Она смотрела на холм, но, почувствовав чужой взгляд, мгновенно исчезла в лесной зелени. Йоля не знала, сколько длилась «операция», но казалось, что минуло много часов, когда олень наконец встал и поковылял прочь. И тогда, стоя на вершине холма, они увидели, как из леса навстречу оленю выскочила изящная белая лань. - Когда ты наловчиться так управляться со скальпелем? – произнесла Йоля после короткого молчания, - Это все он... Диан Кехт, да? Гэбриэл пожал плечами. Как объяснить то, чего сам не понимаешь?

***

* - В разгаре война за независимость. Перед тобой десятилетний ребенок, пострадавший в стычке боевиков ИРА с полицией. Ранение самодельной гранатой. Осколок вошел в поясницу, задел левую почку, пробил селезенку и купол диафрагмы и размозжил часть легкого. Голос Диана Кехта, размеренный, как шелест ветра уплывает вдаль, и вместо лесной зелени Ван Хельсинг как наяву видит операционный стол. И мальчика. Синюшно-бледный, он кажется уже мертвым, но из раны в боку еще сочится кровь. - Пульс? - Нитевидный, - кажется, будто Диан Кехт стоит за плечом. Его голос прогоняет оцепенение. - Начать переливание, пока пульс не стабилизируется и зашивать поврежденные органы. - Сколько делаешь разрезов? - Три. Сперва зашить почку через разрез в пояснице, потом разрез живота и удалить селезенку, затем вскрыть грудную клетку, провести резекцию легкого, ушить диафрагму и удалить осколок… - Много. Помни, ребенку десять лет, может не выдержать. - Можно попробовать обойтись разрезом живота. Но это тоже риск для ребенка. - Дети и не должны умирать от гранат. Твои действия. - Убрать селезенку… - Если вырезать все – ударит по иммунитету. Есть другой способ – если часть селезенки вшить в брюшную стенку, через какое-то время орган восстановится сам. - Не слышал о таком. - Услышишь. Дальше? - Удалить поврежденную часть почки. Осколок пробил в диафрагме дыру, через нее его можно достать, а потом резецировать легкое и зашить отверстие… Целое мгновение Гэбриэл смотрит на руки в окровавленных перчатках, но потом словно второй раз открывает глаза и видит лес и Диана Кехта, который как ни в чем не бывало собирает бледные цветы с толстыми стеблями. - Это цикута! Она ядовита. Особенно корневище, - Диан Кехт уложил растения в сумку и снял перчатки, - Яд поражает нервную систему, вызывает тошноту, горечь во рту, головокружение, в худшем случае смерть от паралича дыхания. Но при грамотном применении это болеутоляющее и противосудорожное. Помогает при эпилепсии и столбняке. И оно в составе зелья. Ван Хельсинг остается лишь кивнуть. Он давно понял, что этот, как и многие иные случаи врачебной практики не навеяны чарами и не выдуманы Дианом Кехтом. Это был его опыт. Вся история, от древности до современности, но не та, которую воспевают в исторических романах. В книгах не пишут о зловонии войн и эпидемий, обо всем разнообразии увечий, отравлений, ожогов и сепсиса – это неприглядная сторона событий остается за кулисами истории и известна лишь тем, кто сам к ней прикоснулся. И после каждого такого погружения Ван Хельсинг с удивлением ощущал усталость, словно тоже был там и держал в руках ланцет, пилу или долото… Это значило, что Диан Кехт делился с ним не только памятью, но и навыками. А еще, что Туат до сих пор посещает мир людей под личиной военного врача. И в глубине души Ван Хельсинг надеялся, что если Диан Кехт сумел остаться верным себе и своему делу, возможно, он тоже сумеет? Избавиться от проклятья и груза грехов, начать с чистого листа... Но, разумеется, все не могло быть так просто. Ближе к концу, записи стали еще менее разборчивыми. Диан Кехт подолгу корпел над каждой страницей, и все больше мрачнел. В какой-то момент он подошел к Джинстону, и они спорили по-ирландски, пока терпение Ван Хельсинга не подошло к концу. - В чем дело? Формула не завершена? - Нет, - Конант достал из кармана потертый кисет и принялся шарить глазами в поисках клочка бумаги, - То есть не совсем. Собственно, перевод готов. Но… - Что?! - Да чтоб я знал! - руки Конанта дернулись, и щепоть сушеных трав из недоделанной самокрутки посыпалась на пол, - Но вы сами видели состав и знаете, что в основном это убойные яды. Оборотни славятся устойчивостью, но фокус зелья в том, чтобы сочетать свойства ядов так, чтобы вышел новый, против которого у оборотня нет иммунитета. Так зелье вытравит из тела яд оборотня, не повредив при этом собственно тебе. - Значит… клин клином вышибать, - Ван Хельсинг бросил взгляд на бурлящую в реторте смесь, которая больше всего напоминала малоаппетитный суп, - И в чем проблема? - Диан говорит, что компоненты должны готовиться отдельно. И после добавления каждого зелье еще какое-то время должно настаиваться… в определённой температуре. - Долго? – голос Ван Хельсинга звучал легко, почти весело. - В общем, - Джинстон крошил в пальцах остатки трав, - По паре месяцев. Если хоть раз не рассчитать или поторопиться – это уже будет яд, а не в противоядие. И никакая волчья живучесть тебя не спасет. - Оно должно месяцами стоять на огне? - выдохнула Йоля, - И кто-то должен следить… - Даже готовое зелье нестабильно. Оно сохраняет свойства только при высокой температуре. - Да, - голос Гэбриэла был по-прежнему очень спокоен, - Карл рассказывал, что в замке Дракулы зелье хранилось в каком-то вязком веществе, которое сохраняло зелье горячим. В наступившей тишине Диан Кехт вернул Ван Хельсингу зашифрованные записи, а вместе с ними тетрадь в свежем переплете. Перевод. Туат что-то сказал. Джинстон прокашлялся. - Говорит, что по его подсчетам изготовление займет пару лет. Даже ему едва ли удастся сделать все с первого раза… - Но Дракула сумел! - Йоля тщетно пыталась поймать взгляд Ван Хельсинга. - У Дракулы были в запасе века, ресурсы, слуги и… - в ровном тоне Гэбриэла мелькнуло нечто едва заметное, подобное занозе под кожей, - …подопытные. А у нас одна попытка. И снова повисла тишина того особого рода, когда всё уже сказано, но молчание еще хуже. - Забыл сказать, - произнес Джинстон с отчаяньем человека, торгующего мороженым во время извержения вулкана, - Тут неподалеку сборище. Ничего особенного, обычные пляски у костра… но почему бы не развеяться? Вы здесь так долго, что и людским духом почти не пахнете, можно не опасаться… - Развеяться? – Ван Хельсинг смотрел на него, словно не понимая смысла слов, - Да… самое время! - Гэбриэл, - начала было Йоля, но мужчина уже исчез на лестнице. - На его месте у меня бы тоже нервы сдали, - Конант смолк под взглядом девушки, - Что?

***

Ван Хельсинг стоял, прислонясь к стволу дуба. Йоля обошла дерево с другой стороны. Аромат клевера смешивался с илистым запахом ручья ниже по склону. - Я только сейчас понял, отчего мне здесь не по себе. - Хочешь сказать, у тебя для этого всего одна причина? Мужчина указал на лиловое небо в разводах облаков: - Нет солнца… а значит нет и луны, отражающей его свет. Йоля подняла глаза. Да, если приглядеться, меж облаков мерцали звезды, бледные как сразу после заката. Но луны не было! - Может, это одна из вещей, что заставляет их тосковать по миру людей? - Здесь нет бывает полнолуний! - Йоля осеклась, увидев, что улыбка Гэбриэла гаснет. - Да. И волк спит, - Ван Хельсинг вдохнул, - Я так привык ненавидеть его. Но здесь вдруг ощутил… пустоту. Девушка подняла на него напуганные глаза. - Год назад мы даже не знали, существует ли рецепт, а сегодня он у нас в руках. Мы начнем заново в Риме. Карл постарается, чтобы никто не заподозрил. Мы сможем... - Я знал, что так будет, - перебил ее мужчина, - Я должен остановить Дракулу! И сделать это смогу только как оборотень. И пока не найду его, я не могу… Метелки вереска колыхались у их ног, а над головой шелестели вечно зеленые листья. - ...А будь у меня зелье уже сейчас – не думаю, что смог бы устоять. Йоля посмотрела на него. Потом вскочила, схватила мужчину за руку и потянула прочь. - Раз сейчас мы все равно ничего не можем… пошли! - Куда? - На фейский праздник! Ван Хельсинг затормозил, едва не поскользнувшись на росистой траве. Йоля обернулась и посмотрела на него с яростным вызовом. - Мы черт возьми в Тир на Ног! И что расскажем, когда вернемся – как уныло сидели в норе под деревом? Ну уж нет! И Гэбриэл не стал спорить. Погруженный в мысли он едва заметил, как они шли через пролесок до соседнего холма, и как в аромат луговых трав примешалась нотка дыма. Впереди вспыхнуло пламя, раздался смех и невнятное пение. Они остереглись сразу войти в круг света, наблюдая из-за кустов за причудливым собранием. Большинство здесь все-таки походили на людей, может, чуть более или менее высоких, большеглазых и носатых, временами поросших шерстью, иногда с хвостами или рожками. Но были и другие, больше похожие на замшелые пни и химер. Некоторые просвечивали в языках пламени, другие щеголяли в одежде, похожей на бахрому из красных и зеленых лоскутов. Но больше всех, пожалуй, выделялся дикого вида верзила, чью голову украшала пара оленьих рогов, увитых гирляндами цветов. Он сидел, скрестив ноги, а по обе стороны сверкая белизной, замерли старые знакомые - белый олень со своей подругой! - Пришли все-таки! – из теней выступил Конант с папиросой в одной руке и бутылкой в другой. Проследив направление взгляда Ван Хельсинга, он ухмыльнулся. - Да, можно расслабиться, здесь вас никто не тронет. Цернунн* не даст… Но все-таки не ешьте и не пейте ничего, если предложат. - За идиотов нас держишь? – вскинулась Йоля и протянула руку, - Давай, я знаю, у тебя еще есть. Усмехнувшись, Конант отдал ей бутылку, и они расположились чуть в стороне от костров. Жар огня приятно мешался с вечерней прохладой. Воздух колыхался вместе со скачущими у костров фигурами, искры взлетали в потемневшее небо… и в какой-то момент нестройные звуки флейт и волынок слились в древний, но прекрасный в своей извечности мотив. Рогатый Цернунн принялся отхлопывать по колену, и вскоре все в круге света задвигалось в едином ритме, похожем на биение сердца. Внезапно стайка тонких, словно стрекозы созданий вырвалась из хоровода и устремилась к людям. Одно из них протянуло Йоле руку. - Я… я не… - девушка оглянулась в растерянности. - Ничего страшного, если покружишься с ними немного, - Конант ободряюще улыбнулся, но Йоля двинулась с места только лишь когда Ван Хельсинг кивнул. - Согласись, если привыкнуть, тут неплохо, - произнес Конант, наблюдая, как девушка делает первые неловкие шаги, подражая феям. - Но что-то ты не горишь желанием оставаться здесь надолго. - Еще бы, - Джинстон затянулся, поморщился и кинул окурок в костер, - Здесь невозможно найти приличное курево. Кроме того, я предпочитаю иметь свободу выбора. - А мы, по-твоему, нет? - Это ты сказал, не я. - Я знаю всё, что ты думаешь об Ордене и о нашей службе, - Ван Хельсинг передал англичанину бутылку, - Но есть причины, почему мы остаемся там. Ты не знаешь всего… - И слава богу, своих проблем по горло, не хватало еще в ваши вляпаться! Однако до меня доходили слухи. О Дракуле и о твоей... миссии. Вот только нигде не сказано, что она непременно связана с Орденом. - По-твоему лучше таиться по углам и чуть что сигать в окно? - У меня свои причины так жить. И Орден даже не в числе главных. - Вот это обидно. - Но ведь и ты сражался с фоморами не по приказу Ордена. И мы победили. - Повезло. - Будь это так, черта с два ты бы здесь сидел! Не Орден сейчас помогает тебе стряпать зелье – а языческие выродки, коих вам велено истреблять. И твоя подружка отплясывает с ними джигу, а они – ну надо же – не спешат порвать ее на части… Почему же? Охотник молчал. У Джинстона явно немало слов свербело на языке, но он проглотил их, запив для верности виски. И лишь скупо обронил: - Орден не рвался тебя защищать, даже когда твоя физиономия красовалась на плакатах. Они всегда давали меньше, чем брали. - Кстати насчет брать. Ты уже снял себе копию с записей по зелью? Конант смахнул пот, сбежавший по виску. Перед ними Йоля, не прерывая пляски, сбросила с ног обувь и понеслась босиком по траве, смеясь и хлопая в такт музыке. - Да. И я договорился с Дианом Кехтом. Он продолжит работу над зельем. Время здесь течет иначе, но вряд ли это займет больше времени, чем ваши попытки в Риме. На этот раз молчание было долгим. Настолько, что бутылка почти успела опустеть. - Почему? - Чтобы ты, высокомерный ублюдок, не думал, что один печешься, как бы мир не захлебнулся в дерьме, - смысл слов не вязался с веселой улыбкой Джинстона, - И хоть ты мне не веришь, но я бы предпочел, чтобы ты был мне другом… и живым. Конант еще подумал и все-таки счел нужным уточнить: - И не в волчьей шкуре. Гэбриэл от души рассмеялся и бросил взгляд на пеструю кутерьму танцующих. - Кстати, - Джинстон повел бровями, - А она-то видела тебя… в ином облике? - Йоля? Много раз. - Интересная девочка, - англичанин указал в гущу хоровода, - Во всех отношениях. Только теперь Ван Хельсинг почувствовал, что мелодия изменилась, стала быстрой, первобытно прерывистой, словно пульс погони. Хоровод рассыпался, лишь несколько фигур, увязнув в трансе, остались кружиться под ритм хлопков и боуранов. И одной из них была Йоля. Музыка оживала в ней, в ее движениях, во взлетающих, словно крылья, руках. И глядя на нее, Гэбриэл вдруг тоже ощутил себя частью чего-то огромного, вечного. Он смотрел на нее… и словно видел впервые. Неужели это та чумазая девчонка, которую он вытащил из болота… три года назад? Три года, с их первого дела в Торони… Не будь ее рядом, что бы с ним стало? Она всегда была рядом и смотрела так, будто он лучший из людей. Фиалка – маленький цветок, прячущийся на горных склонах, с виду хрупкий, но способный выжить в самую лютую бурю. В конце зимы он проглянет из-под снега, чтобы вбирать в себя солнечный свет и источать его своим тонким ароматом. Йоля танцует. А он… - И кто-то еще говорил, что не танцует, - хмыкнув про себя Конант тоже встал и потянулся. Его взгляд быстро отыскал в переливчатой стайке фей одну, с лучистыми синими глазами… и очаровательными рожками в золотистых волосах. Поймав его взгляд, фея рассмеялась и лиловые колокольчики в ее волосах игриво кивнули. Музыка фей и в самом деле обладала магией. Едва очутившись среди танцующих фигур, Гэбриэл почувствовал, как его дыхание и пульс подстраиваются под ритм, влекущий, подобно центробежной силе, к точке средоточия… до момента, пока его рука не поймала ладонь Йоли. А после музыка стала лишь фоном. Они кружились, и блики костров плясали по их лицам. Чувствуя надежную силу рук, Йоля откинулась назад, запрокинула голову и рассмеялась. И Гэбриэл завороженно наблюдал, как искры пламени вспыхивают на волосах девушки, обрамляя ее ореолом и рассыпаясь мерцающими брызгами веснушек по щекам, плечам, шее… Она – поцелованная солнцем. И он – проклятый луной. Ван Хельсинг замер, не довершив оборота. Йоля вскинула голову, глядя на него с легкой досадой. Но тут же она рассыпалась смехом и вынырнула из рук мужчины, увлекая за собой, прочь от огней в прохладную фиолетовую мглу. Но Гэбриэл на секунду выпустил ее руку – чтобы оглянуться. Чтобы запечатлеть в памяти это мгновение: танцы под лиловым небом под звуки древней музыки. И чувство, будто все страхи далеко, а здесь лишь пряный воздух, трава под ногами и ее смех… Ван Хельсинг догнал ее, когда свет костров уже скрылся за кромкой холма, а впереди в туманной дымке показались громады охранных камней. Он с разбегу прижал девушку к шершавой, прохладной поверхности камня, ощутив распаленное тело, жадно вдохнул запах – терпкий, с ноткой молочного миндаля и меда – запах солнца, жизни, любви… Руки проскользили по высеченный в древнем камне рисункам, прежде чем коснуться кожи на шее, ощутив неистовый ток крови – словно электрический разряд сквозь кончики пальцев, пронизавший всё тело мучительно-сладкой судорогой. Гэбриэл грубо, с треском потянул за ворот ее платья, наклоняясь… но девушка толкнула его, вновь ускользая. Это похоже на игру, первобытную в своей грубости. Хищник бежит по следам на траве, сквозь облако росы, но жертва бежит недостаточно быстро, чтобы хотеть убежать. Он хватает ее, и девушка, поскользнувшись на траве, падает, утаскивая его за собой. Они кубарем летят в заросли, и запах вспотевших тел смешивается с горьким ароматом вереска. В какой-то момент Йоля оказывается сверху, и прежде чем мужчина успевает опомниться, крепко сжимает его бедрами, наклоняется и целует. Они задыхаются, жадно глотая друг друга, вбирая вместе с запахом травы, земли, с вязким привкусом алкоголя. Но когда Гэбриэл тянется, желая привлечь к себе, девушка откидывается назад, упираясь руками в его плечи и покачиваясь, словно дразня. И внезапно роли меняются. Его всегда поражала ее двойственность. Внешняя робкая покорность, уязвимость пробуждала хищное желание схватить, терзать, слушая ее стоны… Но в какой-то миг девушка преображалась, являя скрытую страсть и смелость. Словно в ней тоже жил маленький хищный зверек – пугливый, но способный укусить… Вот и сейчас, когда она смотрела на него сверху-вниз, прикусив нижнюю губу, он сам чувствовал себя добычей – непривычное, будоражащее чувство. Возбуждение свернулось тугим горячим узлом, когда он блуждал горячими руками в складках платья, ища теплую упругую плоть, пока она возилась с завязками его пояса, то и дело наклоняясь, чтобы быстро поцеловать в колючую щеку, подбородок, шею. Йоля ластилась и ту же кусалась, забравшись под рубашку дрожащими от нетерпения руками. Она знала на ощупь все чувствительные отметины и шрамы, и каждый раз, когда она касалась - ногтями, языком, зубами - он ощущал себя искрящим оголенным проводом. Сырая трава под поясницей почти жгла контрастом с жаром тел, когда он сжал пальцы на ее бедрах, погружаясь в горячую пульсирующую мягкость и слыша протяжный стон. Девушка выгнулась, чуть не теряя равновесие в высшей точке амплитуды, и впилась ногтями в его грудь, подчиняясь совместному ритму. И мужчина не сдержал удовлетворенного рыка, уловив исходящий от нее волнами запах удовольствия. Продолжая удерживать одной рукой, другой он забрался под платье. За эти годы у нее тоже появилось несколько шрамов, тонких, различимых только на ощупь – большинство он зашивал сам и теперь имел полное право гордиться работой. Пальцы скользили от пупка по дрожащему от напряжения животу к впадине меж ребер, пока не достигли груди и острого соска. Девушка всхлипнула, затаив дыхание, но тут же прильнула к нему, комкая в пальцах смятую рубашку, приникая губами к груди, к пересекающим ее шрамам, заставляя его в свою очередь хрипло выдохнуть и обвить ее руками, не дав отпрянуть. Не в этот раз. Ладони прошлись вдоль спины, и разум машинально отсчитывал выступы позвонков: первый, второй, третий грудной, седьмой, шестой, пятый шейный… Он провел костяшками пальцев по ее скуле, обведя овал щеки, пока наконец не сомкнул пальцы на шее. Чувствовать ее болезненное удовольствие на грани потери сознания и ощущать под ладонью трепет гортани – все равно что сжимать саму жизнь, пока она не менее крепко держит его. Древние скандинавы верили в чудовищного волка, что рыщет по небу, мечтая пожрать солнце. Когда он подбирается к добыче, приходит затмение, но солнце всегда ускользает… В едином порыве он поднялся, чувствуя ее голени, крепко сжатые на его пояснице и руки, цепляющиеся за шею и плечи. Еще, еще теснее, глубже, до самой сокровенной тьмы, до слепящих искр в глазах, до протяжного воя в небо… Может, в этом мире, не знающем дня, волк все-таки смог урвать свой кусочек солнца? Йоля посмотрела на него сквозь застившие глаза слезы, слизнула кровь с губы (его? ее?) и обняла, вплетая дрожащие от слабости пальцы в его влажные волосы. Она шептала что-то, но он не слышал из-за шума крови в ушах и остаточной пульсации, гуляющий по всему телу. От них шел пар, оседая и мешаясь с терпким соком смятых трав. Гэбриэл всегда завидовал способности Йоли легко засыпать. Так и теперь, она быстро свернулась клубком у его плеча, положив ладонь на грудь, над сердцем, словно надеясь смирить и того, что живет в глубине, под кожей. Может так оно и есть? Ван Хельсинг почти слышит глухое ворчание волка. Он засыпает от непрошеной ласки. Но почему тогда ему самому не до сна? Охотник еще какое-то время смотрел в неизменное лиловое небо, но, наконец, встал, осторожно укрыв девушку свои плащом, натянул рубашку и нырнул в туманную дымку. Гэбриэл шел без цели, просто наслаждаясь запахом вереска и той игристой энергией в мышцах, что бывает после любви. Однако, помня предостережение, он держался ориентира – ручья, петляющего среди заросших травой камней и оврагов. Ноги сами вывели его к каменистой низине. В одном месте в ручей с двух сторон врезались большие замшелые камни. Поток кипел и пенился на узком перекате. А над ним, расставив ноги, склонилась женщина. Одетая в простое крестьянское платье, она полоскала одежду в ручье. Однако это самое обыденное в человеческом мире занятие здесь, в Тир на Ног, выглядело более сверхъестественным, чем пляски у костра и говорящие звери. Ван Хельсинг замер, а потом стал осторожно пятиться, надеясь, что ни один камень не хрустнет под ногой. Но тут женщина подняла голову. У нее были черные волосы, заплетенные в косы, обрамляющие бледное лицо. Она была красива, но красива странной жуткой красотой. Так бывает красив совершенный клинок, летящая по воздуху стрела, замерший перед прыжком хищник… Когда она обратила на него сверкающие глаза, Гэбриэл почувствовал, что не может тронуться с места. Она была такой же как Диан Кехт. И совершенно другой. - Подойди, - женщина вновь принялась выжимать темную, тяжелую от влаги ткань. Ван Хельсинг шагнул вперед. Завороженный движениями рук, он все же отметил, что одежда напоминает военную форму. Струи сбегавший с нее воды были темными. Мужчине показалось, что в воздухе витает знакомый запах меди, огня и пороха и… - Я знала, что ты придешь. Все, кто служил мне, попав сюда, однажды приходят. Может запах исходил от самой женщины? Она выпрямилась, продолжая стоять, упираясь ногами в два берега ручья, а Гэбриэл лишь теперь осознал, что она говорит не на ирландском или гэльском, а на идеальном английском языке. - Я не знаю тебя. И никогда тебе не служил! - выкрикнул он прежде, чем вспомнил, что в стране фей даже просто заговорив с кем-то, можно совершить роковую ошибку. Женщина улыбнулась. В полумраке ее губы казались темными и блестели, будто смазанные. - Ты не знал меня, да. Но я знала тебя. Многие жизни назад, среди крови и смерти – ты служил мне. Кровь, что ты пролил, жизни, что отнял, твоя ярость и боль – всё было подношением мне. Ты лишился прежней жизни. И поэтому пришел теперь. Но страшишься того того, что можешь вспомнить. Ее голос на миг потонул в шуме, который можно было принять за прибой, если бы не крики, скрежет металла и резкое карканье ворон. Гэбриэл ощущал, как волосы на затылке стали дыбом от знакомого чувства. С этим чувством он часто просыпался в холодном поту. - Ты знаешь это, чувствуешь каждый раз, занося руку для удара. Предвкушение, когда отнимаешь жизнь. Такова твоя суть. Платье женщины засверкало чешуей кольчуги, над головой возникли очертания шлема. - Ты не думал, как выжил, когда другие гибли. Левая рука Господа – кто способен вечно сражаться с врагами адомова племени? Лишь тот, кто живет ради битвы. - Нет! - собственный голос показался мужчине чужим и сдавленным. Больше всего он хотел отвернуться от сияющих глаз и бежать. Но не мог. От липкого запаха крови накатила тошнота. Но вместе с ней было что-то еще. Пугающее, хищное… ликование. - Не проклятье Волка сделало тебя таким. Ты был зверем прежде. Нес смерть людям, ставшим монстрами и монстрам под личиной людей. Но ты делал это не чтобы спасти, не потому что должен. А потому что хочешь. Лишь сражаясь ты по-настоящему живешь. И за это ты был избран стать тем, кто ты сейчас – длань Божья. Он отшатнулся, вспоминая все последние годы. Он думал о Йоле, о Карле. Потом об Анне. О Дракуле и всех тех тварях, которых одолел, о множестве людей, которых спас… - Я никогда не хотел этого! - Ты говоришь себе, что убиваешь тех, кто заслужил смерть, но это лишь оправдание. И ты не оставишь служение – пока оно дает тебе то, что ты желаешь. В этом нет зла и нет твоей вины. Просто одни рождаются для мира, а другие для войны. …Диан Кехт протягивает ему скальпель… Конант, ухмыляясь, листает древний манускрипт… - Хочешь измениться? Спасать, а не убивать, - женщина презрительно скривила губы, - Но это не даст тебе покоя. От себя не сбежать. …Йоля кружится в свете пламени… Внезапно Ван Хельсинг понял, что может двигаться. И не колеблясь ни секунды он ринулся прочь. Но вслед ему несся низкий властный голос: - Однажды вновь услышишь мой зов – и не сможешь противиться. Прими свою суть. Или умри. Ведь зверь пробудится. Зверь чует, что грядет… Он несся во весь дух, оскальзываясь, раздирая одежду о кусты. Он бежал без оглядки и потому не видел, как над ручьем взлетела большая черная ворона. Ван Хельсинг позволил себе перевести дыхание, лишь когда впереди замаячили знакомые очертания камней. Хрипло дыша, он сбежал к ручью и окунул пылающее лицо в студеную воду. Кожа саднила, исцарапанная чертополохом. А в ушах звенело воронье карканье. Он сидел у воды, пока внутри не улеглась и лишь после этого направился к холму. И у первого же камня едва не столкнулся с зябко кутающейся в его плащ Йолей. - Искупался? - девушка зевнула, глядя на его мокрые волосы и рубашку, - Все в порядке? Какая-то часть его хотела соврать, успокоить ее – а с ней и себя… - Нет, - Гэбриэл смотрел на тонущие в сиреневой дымке холмы, - Засиделись мы здесь. Не последним, за что он ценил напарницу, было умение Йоли не задавать лишних вопросов. - Пойду искать Конанта, - она смахнула с лица волосы и удрученно уставилась на свои босые ноги, - И ботинки. Наверняка они будут лежать где-то рядом… Спустя какое-то время, которое в Тир на Ног можно было лишь условно назвать утром, Ван Хельсинг, Йоля и Джинстон шагали по узкой полосе морского берега, обходя темно-зеленые, пахнущие йодом, наносы водорослей. Йоля ежилась от брызг и придерживала платье, треплющееся под порывами ветра. Гэбриэл нес на плече увесистый мешок. Мешок дал Диан Кехт после последнего похода по окрестностям. Там было все, чтобы по прибытию в Ватикан начать приготовление зелья. В последний момент Туат подошел к Йоле и вложил в руку мешочек с порошком, который на своем странном ломаном английском назвал «утешением». И исчез, словно растворился в зелени Тир на Ног. - Если отсюда ведет столько путей, почему непременно нужно выбираться по морю? – Йоля с опаской смотрела, как пенные волны захлестывают прибрежные скалы. - Поверь Джинджер, этот путь безопасней тех, что ведут под землей, - Конант явно был не в духе с того момента, когда его выдернули из объятий златовласой феи. - А еще так ты сохранишь в тайне твое убежище, - как бы невзначай заметил Гэбриэл. - Кстати, - Конант порылся в кармане и достал маленькую, потемневшую от времени шкатулку, - Сувенир из Лотарингии. Раз обычным путем поддерживать связь со мной вы не сможете… Следом за первой он достал вторую точно такую же коробочку. - Вырезаны из ветки дерева фей**. Что положишь в одну, вскоре окажется в другой. Вместо почтового ящика. Пусть Карл пишет, как идет работа с зельем. Йоля осторожно взяла одну из коробочек и спрятала в сумку. Вдруг сквозь шум моря прорезалось звонкое конское ржание. По берегу шел некто с копной всклокоченных седых волос. Ветер трепал полы мешковатого плаща, а длинные ноги были облачены в рыбацкие сапоги. Рядом, макая бабки в набегающих волнах, гарцевали две самые белоснежные на свете лошади. Их шелковистые гривы реяли по ветру, словно хлопья морской пены, а в темных выпуклых глазах таилась морская зелень. - Мананнан***, - склонил голову Джинстон, когда незнакомец подошел достаточно близко, чтобы увидеть его бурое, словно вырезанное из просоленной древесины лицо. Охотники не сговариваясь тоже поклонились. Старик устремил на них синие, совсем не старческие глаза и что-то буркнул в бороду. Обе лошади замерли, прядая ушами. - Я без седла ездить не умею, - забеспокоилась Йоля, глядя на гладкие спины. - Агиски**** не терпят сбруи, - Джинстон выудил из кармана пару кусочков сахара и скормил их лошадям, - Не волнуйся, не свалишься. Ван Хельсинг туже затянул ремни мешка за плечом и, схватившись за гриву коня рывком вскочил на спину. Красавец конь тряхнул головой и заплясал. - Тебе хорошо, с твоим-то ростом, - проворчала Йоля, неловко подтягиваясь. Но к ее удивлению, стоило поймать равновесие, и ноги словно пристали к круглым бокам. Лошадиная шкура оказалась не только белой, но еще и соленой, а грива струилась сквозь пальцы, оставляя на коже ощущение мокрой кисеи. - И что те… - Bon voyage! - Конант махнул папиросой, и старик Мананнан звонко чмокнул губами. Йоля даже не почувствовала рывка, когда лошадь сорвалась с места – только ветер хлестнул, бросив в лицо соленую пену. А перед глазами встали бескрайнее сизые валы. - Куда?! – горькие брызги закололи язык, крик застрял в горле, и все внутри сжалось в ожидании неминуемого столкновения с первой волной. Но его не случилось. И когда Йоля открыла глаза, увидела всю ту же лошадиную шею. И море вокруг, насколько хватало глаз. Рядом кто-то засвистел – Гэбриэл скакал рядом, цепляясь за гриву коня, копыта которого высекали из волн водяную пыль. Ветер вышибал из глаз слезы, волны ревели, но агиски скакали плавно, и смертоносная морская хлябь послушно ложилась под их серебристые копыта. И хотя соль щипала губы, вцепившиеся в гриву пальцы немели от холода, а поясница и бедра ныли, сведенные судорогой – не смотря на все это наружу рвался неизъяснимый восторг. И Йоля весело закричала, на миг перекрыв вой ветра и волн. Они черт возьми скачут по волнам! Верхом на чудесных водяных конях! Но веселье длилось недолго. В какой-то миг впереди поднялась завеса тумана, а волны успокоились и помутнели. И едва морской ветер сменился резким парами бензина, лошади разом вскинулись на дыбы и… нырнули! Но прежде чем Йоля успела нахлебаться воды, ее ноги нащупали бетонное дно. Вынырнув и смахнув налипшие на лицо волосы, она осознала, что вода совсем не соленая, зато имеет отчетливый застойный привкус городского пруда. - Вот Конант засранец. Отыгрался! – Ван Хельсинг рядом разгребал плавающий на поверхности мусор. С негодующим кряканьем от него метнулась прочь напуганная утка. - Ну он хотя бы посоветовал упаковать вещи в брезент! Ухватившись за цепь ограды Ван Хельсинг перекинул на берег мешок, подтянулся и протянул руку напарнице. Пару минут они пытались отдышаться, точнее вновь привыкнуть к вони городского смога. - Надеюсь на этом сюрпризы кончились, - проворчала Йоля, выжимая платье, - Лучше поскорее узнать, куда нас занесло и в…когда. Гэбриэл глянул на гравиевую дорожку, на проступающие из тумана аккуратные лужайки и деревья, над кронами которых виднелись крыши домов, и уже хотел что-то сказать… Но его голос заглушил крик. За криком последовал скрип шин, треск и пронзительная трель велосипедного звонка. Обернувшись, охотники успели разглядеть удирающего во все лопатки паренька-газетчика, чей велосипед теперь торчал из живой изгороди, беспомощно вращая задним колесом. - Чего это он… - Йоля осеклась и опустила взгляд на свои грязно-зеленые от ила руки и платье, которое теперь было больше похоже на ведьмины лохмотья. - Вот так и рождаются городские легенды, - хмыкнул Ван Хельсинг, подбирая связку газет, которую от удара сорвало с багажника, - «Times»... Мы еще в старой доброй Англии, и сейчас утро семнадцатого октября! - То есть… - Йоля запнулась, с трудом припоминая день битвы на Кейбл-стрит, - И двух недель не прошло?! Но… нет, я уверена, мы по меньшей мере месяц были в Тир на Ног! - У Тир на Ног свои законы, - Гэбриэл оторвал взгляд от газеты, и вдруг улыбнулся, увидев что-то за спиной Йоли, - И своё чувство юмора. Обернувшись, девушка увидела над пеленой тумана неподвижную фигуру на постаменте. Мальчик, который не хотел взрослеть. - С возвращением из Нетландии! Ван Хельсинг снова окинул взглядом окрестности Кенсингтонских садов, и на миг ему почудилось, что от тумана над прудом повеяло горьковатым ароматом вересковых холмов. *Цернунн - кельтский аналог лешего или фавна, Страж Зелёного Мира. ** Дерево Фей – бук, росший в Домреми и считавшийся обителью фей, поскольку крестьяне слышали доносящиеся из кроны дерева голоса. В мае жители устраивали у дерева пляски, что стало поводом обвинить в колдовстве самую известную уроженку тех мест - Жанну Д’Арк. *** Мананнан мак Лир – один из Туата де Дананн, повелитель морей и туманов, страж путей в Тир на Ног. **** Агиски - водяные лошадки в ирландском фольклоре