Волчья фиалка

Дай мне силы снова взлететь Страх умрёт в объятьях костра Одолевшему в битве смерть Жизнь заплатит ядом утрат Горький вкус серебра, бесконечная тьма Дань заплатит зима павшим в День Серебра… Память станет бликом свечи На замёрзшей книге окна В такт безумью сердце стучит На пороге снова война И хмельная весна отнимает покой Узкой лёгкой рукой разорвав цепи сна… Я иду за тобой, на раскрытых руках Ломкий блеск серебра, бесконечная тьма… Я иду за тобой (Тэм Гринхилл — «Я иду за тобой»)

Леса Лилле Вильдмосе, Дания, апрель 1937г

Весна — поздняя гостья на севере Европы. Холод и суровая земля издавна вынуждали людей искать удачи в более изобильных краях, породив племя воинов, несущих на своих драккарах ужас и разорение до самого средиземноморья. Но прошли века, и потомки грозных викингов научились возделывать землю, приручили море и превратили маршруты прежних набегов в торговые пути. И леса, прибежище троллей, драконов и чудовищных зверей, легли под плуг цивилизации. Однако здесь, на краю страны древних Ютов еще остались дикие пущи, где, как и во времена викингов, бродили вепри и благородные олени чесали рога о кору старых деревьев. Весной, когда талый снег устремлялся в низины, топяные леса уходили под воду, превращаясь в укромные островки, на которых птицы выводили потомство в безопасности от лесных хищников. Но увы, ни болота, ни непролазные чащи не могли стать преградой для хищника, что страшнее лис и куниц… Тишину вспорола череда выстрелов, а следом за ней прокатилось трескучее эхо шагов и ругани. Группа молодых людей пробиралась через болота, увязая в илистой грязи. Все они служили в корпусе на границе Германии и Дании, и всю последнюю неделю кутили в Копенгагене, отмечая свое производство в офицеры. Удивительно, но оставаясь преданными режиму своей родины, многие немцы предпочитали отдыхать в соседних, менее захваченных милитаристскими настроениями странах. Впрочем, развлечения тихой датской столицы быстро приелись новоиспеченным штурмфюрерам, и вдруг идея добыть пару оленьих рогов или кабанью тушу показалась всем достойным завершением отпуска. В итоге они целое утро бродили по окрестным пущам, беспорядочной стрельбой лишь распугивая добычу. Упрямое нежелание признать неудачу, взаимные нападки и содержимое фляг толкали вперед, пока горе-охотники не очутились посреди болот. И пока другие встали перекурить, один отошел в кусты по нужде… — Что за чертовщина! Подоспевшие товарищи увидели, что «чертовщина» оказалась чем-то вроде шалаша посреди заболоченного пруда. Впору было вспомнить сказки о болотных бесах и кикиморах, но… — Гляньте-ка, там что-то светится. И вправду, на дне шалаша, в тщательно свитом из прутьев и мягкого пуха гнезде лежало семь удивительно крупных яиц. И они сияли мягким переливчатым светом. — Никогда такого не видел! — нарушил кто-то тишину, которую можно было назвать благоговейной, если б не периодическое бульканье фляжек, — Похоже на жемчуг? — Болван, ты хоть знаешь, как добывают жемчуг? Да еще такого размера… — У бабки была перламутровая камея с ладонь шириной. Больших денег стоила. Это замечание направило мысли в иное русло. — Так расколем одно и поглядим! — не дожидаясь одобрения, старший в компании шагнул в воду. Но стоило ему протянуть к гнезду руку — как воздух наполнил многоголосый вопль, и заросли вокруг разом вздрогнули под ударами упругих крыльев. Непонятно как белые птицы оставались невидимыми среди болотной травы, но теперь они вдруг оказались повсюду — стремительные и настолько большие, что взмахи их крыльев гнали рябь по воде. Птицы шипели и хлестали крыльями, надеясь отогнать людей от гнезда. Внезапно один, самый крупный лебедь ринулся на шагнувшего вперед человека. Заслоняя одной рукой глаза, другой тот вскинул ружье… Выстрел сотряс воздух, перекрыв крики и хлест крыльев. Обагренные перья брызнули во все стороны — заряд картечи, способный свалить кабана, превратил птицу в трепещущее месиво плоти и пуха, прежде чем он рухнул в воду в шаге от человека. И это словно послужило сигналом — все лебеди взвились в небо. Опомнившись, охотники принялись стрелять, но им не удалось попасть больше ни в одну птицу. Старший охотник вытянул из порозовевшей воды крыло с перебитыми перьями. — Наконец, хоть какая-то добыча, — он заставил себя улыбнуться, не взирая на страх, вдруг прогнавший хмельную браваду. Такой страх порой настигает в темноте, заставляющему вновь ощутить себя ребенком в темной комнате. Стремясь перебороть это сосущее чувство, молодой человек торжествующе посмотрел на товарищей, но лишь немногие из них смогли улыбнуться в ответ. А тот, который увидел гнездо первым, выдавил: — Дурная примета. Мне в детстве мать рассказывала, что лебедь — вестник мертвых. Кто убьет лебедя, вскоре сам… — не договорив, молодой охотник вздрогнул и обернулся. Его не покидало чувство, словно кто-то только что стоял у него за плечом. И ухмылялся. Старший осклабился и внезапно швырнул в товарища ошметком крыла. Тот в ужасе отшатнулся, вызвав приступ нервного смеха у остальных. — Кто еще не вырос из маминых сказок? — заводила рассмеялся нарочито громко, чтоб никто не слышал дрожи в его голосе. Яйца все также заманчиво мерцали, но теперь от одного взгляда на них охотника застряло. Офицеру вермахта не пристало дрожать из-за глупых суеверий! Раз всему виной эти проклятые штуки — он их уничтожит! — Неужели не ясно, что не стоит их трогать? Это было похоже на повторяющийся морок. Секунду назад охотники были одни на болотах — и вдруг на островке напротив возник стройный, одетый в темное человек. — Ты еще кто? — грубо прорычал старший. Незнакомец склонил голову. — Боюсь, дать короткий ответ не получится, — он говорил по-немецки с легким акцентом, что в сочетании с бледностью и изящным сложением наводило на мысли о какой-нибудь старинной, угасающей фамилии. Вот только судя по всему он был один. И это была не последняя странность. Когда первое изумление прошло, охотники увидели, что незнакомец — юноша, на пару лет моложе их. Это должно было вернуть уверенность, но… то, как незнакомец держался и как говорил — учтиво, но с ноткой снисходительности — словно делало его старше. — Тоже охотитесь? — наконец предположил кто-то из компании, игнорируя очевидный факт, что у юноши при себе нет ружья, ни собаки. — Охочусь? — юноша задумался. — Пожалуй. И он усмехнулся с таким видом, словно очень удачно пошутил. Старший охотник прищурился, все больше раздражаясь. Этот заносчивый сопляк сбивал с толку одним своим видом! Как призрак, что отражается в мутном зеркале или проступает на выцветшей фотографии — его не должно было быть! Но вот он перед ними, да еще в идеально подогнанном щегольском костюме… без единого пятнышка? Охотник опустил взгляд на свою, заляпанную грязью после долгого блуждания по лесам и болотам одежду… А у этого наглеца даже сапоги не измазаны! Вроде бы незначительная деталь заставила человека сглотнуть. — Слушай…сударь, — вдобавок откуда-то выскочило это несуразное слово, — Мы были здесь первыми, добыча наша. Лес большой, уверен, ты найдешь, где поохотиться. — Боюсь, мы не поняли друг друга, — юноша заправил за ухо выбившую прядь черных волос, — Теперь я не могу это так оставить. — Ах! — старший бросил выразительный взгляд на товарищей, — И что ты сделаешь? Что-то не так было в дружелюбной улыбке юноши — казалось, в ней есть второе дно, и то, что таилось там, было уже не таким дружелюбным — А с чего вы взяли, что делать буду я? Никто не почувствовал ни звука, ни движения. Только воздух вдруг сгустился и задрожал как студень. И они увязли в нем, как неповоротливые мухи и могли лишь беспомощно смотреть, как на них летит… белая фурия. Ее волосы разметались по воздуху белыми космами, глаза горели зеленым огнем, лицо превратилось в маску Горгоны и алый рот распахнулся… Нет, то был не крик — словно сам воздух скрутился тугим штопором и вонзился, минуя уши, прямо им в головы. И мир исчез за пеленой боли. Их швырнуло прочь, снова и снова, словно сама земля рвалась под ногами и эхо взрывов отдавалось в черепах, поднимаясь до самого пронзительного звона, когда не выдерживает и лопается стекло и даже камни плавятся. Узнайте нашу боль, узнайте наш страх! Оглушенные, люди заметались, натыкаясь друг на друга, размазывая кровь, струящуюся из носа и ушей. Они бросились бежать, но вопль преследовал их, впивался в затылки, пока воздух не наполнился прогорклым запахом боли и мочи. Старший охотник тоже бежал от белого монстра… Вот только впереди поджидал другой, черный монстр, с жуткой улыбкой на лице. Тонкие пальцы вцепились в шею, и человек заскулил, суча ногами в воздухе, словно пойманный заяц. Перед ним возникло лицо. Белое и гладкое, лицо юноши, но глаза… столетия смотрели на него из их бархатной темноты. — Когда-то люди верили, что мир родился из лебединого яйца. И ты хотел уничтожить чей-то мир, — вкрадчивый голос гулко звучал внутри опустевшего разума. — Влад! НЕТ! Хватка на горле человека ослабла, и он рухнул на землю. Но тут же подскочил и, словно неловкая марионетка, заковылял прочь, оскальзываясь и проваливаясь в промоины. Юноша проводил его безучастным взглядом. — Не стило. Он заслуживал. Поступай так, как они с тобой… — Это правило придумали люди, — Вендла опустилась на землю, не потревожив ни одну сухую травинку, — И оно по-человечески двулично. Выходит, если ничего не делать, то и тебе ничего не будет. Но порой бездействие еще хуже. Порой что-то сделать необходимо. Она опустила взгляд на брошенное кем-то ружье. И брезгливо спихнула его в воду. — Я забрала их память. И поселила в их головы ужас. Навсегда. — Жизнь в страхе вместо легкой смерти, — Влад смотрел на Вендлу так долго, что она вскинула брови, — Глядя на тебя, легко забыть, какой властью ты обладаешь. Вампирам повезло, что ваш народ не честолюбив. Иначе соперничества не миновать. — Возможно лебединому племени стоит поучиться у вампиров, — глаза Вендлы едва заметно блеснули, — Умению отстаивать свое место в мире людей… к примеру. — Начало уже положено, — Влад с кошачьей грацией преодолел окружающую гнездо воду и наклонился над кладкой яиц, — Мы успели. Понимаю, почему люди веками за вами охотились. Обладать таким сокровищем… Влад успел увернуться от взмаха мощных крыльев, но, отброшенный порывом ветра, едва успел перескочить на ближайшую кочку, черпнув воды носками сапог. Вендла замерла над кладкой, расправив крылья, словно щит. Ее губы уже готовы были исторгнуть крик… но тут ее взгляд встретился с чернотой глаз юноши — и пламя угасло. — Прости! — Вендла поспешила спрятать вставшие дыбом перья, — Это просто… — Инстинкт, — мягкая улыбка Влада ничем не выдавала того, как быстро забилось сердце при виде пылающего гневом лица лебединой девы, — Стая всегда защищает птенцов. — Откуда ты?.. — Ты сама сказала. На венском кладбище. Помнишь? Лебединая дева поспешила скрыть изумление, потому что вокруг захлопали крылья — стая возвращалась. В тот же миг из леса донеслось эхо протяжного рева. — Вербер их проводит, — сказал Влад, — Можешь сказать своим, что теперь они в безопасности.

***

На закате одинокая лебедь взлетела, словно призрак в тумане, и над болотами поплыла ее песнь. Это не было похоже ни на гогот обычных лебедей, ни на трели певчих птиц или клекот хищных. Тонкий плач скрипки, пронзительные напевы дудука или трепещущая тоскующая трель свирели — ничто в полной мере не могло бы передать эту музыку, ниспадающую до самой земли и тут же взлетающую дрожащей струной в темнеющее небо. Музыка кровоточила, словно рана, и мир замедлил бег, пронзенный болью утраты. А потом другие лебеди стали один за другим поднимать свои гибкие шеи, подхватывая скорбный плач. Вендла тоже встала, запрокинув голову, и ее чистый голос слился с голосом стаи, эхо которого еще долго звенело среди первых звезд. — Значит лебединая песня — не легенда, — проговорил Влад. — В сказках людей лебедь поет перед своей смертью, — ответила Вендла, — Но что толку петь по себе? Смерть не разжалобить. Влад подхватил с поверхности воды белое перышко. Поминальная песнь была единственным прощанием сванхармов с сородичем. Вендла назвала это «последним превращением». Сбросив плоть, как сбрасывал перья, сванхарм обращается в песнь и присоединяется к голосам прежних стай, реющих над миром. Лишь это для сванхармов имело значение, а заботы об останках они оставляли прожорливым водам болота. — Я наблюдал, — произнес Влад, словно обращаясь к самому себе, — Он не мог не знать, что погибнет, защищая гнездо! — Он был вожак, — Вендла смотрела, как одинокая лебедь проверяет кладку, прежде чем укрыть ее своим мягким теплом, — Его дети наследуют силу племени. В них — будущее! Ты был вожаком своего народа, значит понимаешь… — Это было давно, — Влад умело замаскировал гримасу улыбкой, — Что с ними будет? — Мать будет беречь птенцов, пока те не встанут на крыло. И стая выберет новых вожаков. Но она, — Вендла с печалью посмотрела на лебедя в гнезде, — останется одна. Если мы выбираем кого-то, то преданы до конца. Солнце село, и на болота опустились зябкие сумерки. Влад чувствовал, как туман с тихим шуршанием оседает на его плаще, волосах, а Вендлу словно окутывает сияющим молочным ореолом. Теперь он был выше ее и шире в плечах, и со стороны они могли показаться ровесниками — юноша и девушка, оба стройные и гибкие, но если он был частью сумерек, способный раствориться во мраке, то она всегда, даже в самом густом мраке источала свет. — Я полагал, что лишь ты сохранила силу. Они — птицы, и могут лишь петь… — Песня — все, что осталось от того, кем мы были. Но это главное, — лебединая дева повернулась к Владу и заговорила с несвойственным ей жаром, — Неважно, в каком мы облике, важно, кто мы внутри. Пока песнь звучит — живет и память. Как пели наши предки, так мы поем птенцам, чтобы однажды они смогли стать прежними. Вендла махнула на гнездо и со странным удивлением посмотрела на свою руку, словно ожидала увидеть вместо нее крыло. От Влада это не укралось. Глядя на нее, курлычущую и всплескивающую руками, он вспоминал, с каким трудом Вендла осваивала человеческое общение. Даже спустя годы ее лицо казалось отчужденным… но лишь до тех пор, пока она не начинала петь. Голос лебединой девы был совершеннее любого инструмента и с лихвой компенсировал отсутствие эмоций. Раньше Влад просил Вендлу спеть ему… пока не осознал, что это становится потребностью. Но сегодня, пока что лебединая дева отдалась прощальной песне, он ловил каждый звук и с еще больше жадностью всматривался в ее лицо. Пение преображало обычно отрешенные черты, наполняя их идущим изнутри сиянием. И он, Сын Ночи, упивался им… и чувствовал, как у него внутри тоже разгорается пламень. Он помнил его, еще с тех пор, как повстречал своих невест. Но то был другой хищный пламень. Пламень жажды обладания. Влад дорожил невестами… как иные дорожат редкими алмазами, которые не только услаждают, но и умеют убивать. Однако Влад не помнил, чтобы когда-нибудь просил невест петь. Он помнил лишь их переливчатый смех, что был слышен даже в лютую трансильванскую бурю. И их стоны, когда… Влад вздрогнул. Почему он вспомнил невест снова? Почему сейчас? И почему смотреть на Вендлу, так, как когда-то он смотрел на невест, кажется святотатством… и распаляет огонь внутри еще больше?! Вендла ушла. Легко скользя над болотиной зыбью, она тоже обратилась лебедем и исчезла среди других лебедей, словно растворилась в их белоснежном мельтешении. Почему он тратит время на эти жалкие создания, забывшие самих себя! Прежний Дракула не стал бы мешать охотникам. Сильный пожирает слабого. И берет свое по праву! Да, схватить ее, унести с этих проклятых болот… Юноша вскочил и повернулся к озеру спиной, спеша окунуться в родную стихию ночи, закутаться в нее, укрыться от досады, ярости, пустоты… от всех тех мешающих эмоций, которые он желал более не вспоминать. Но они возвращались. Сейчас он ощущал странную двойственность сильнее, чем, когда был в теле подростка. Тогда образ прежнего Дракулы был целью, которую необходимо достичь, но теперь, видя свое отражение в лужах, он все чаще замечал, что становится похожим на себя из прежней жизни. Жизни, в которой он был князем Валахии и сражался во главе собственного войска… Однако теперь все это больше походила на чей-то чужой недостижимый сон. И хуже всего, что смятение настигало его всё чаще, когда Вендла была рядом… Это была слабость. А слабость всегда означала опасность. Хруст травы под тяжелыми шагами заставил его замереть. Влад огляделся и в два летящих прыжка одолел заросли кустарника. Со стороны могло показаться, что он летит над землей, но это было не так. Полет, скорость и сила, способность слышать биение сердца – он по-прежнему был лишен этих способностей вампира, и одно лишь воспоминание о них было подобно пытке. Ведь он мог в любой момент вернуть все это! За эти годы Влад несчетное число раз оказывался на грани искушения — он уже был готов покориться, уже чувствовал дразнящий холодок силы на острых кончиках ногтей…, но каждый раз ярость на самого себя заставляла его остановиться! И так, движимый гневом, он научился довольствоваться крохами былых способностей. Он учился бесшумно скользить по воздуху не используя крылья, использовать рефлексы, видеть уязвимые точки на телах врагов и поражать их, не прибегая к силе… Так и сейчас он определил источник шума и стал поджидать пришельца. — Я не стал подходить к гнездовью — чтоб не спугнуть, — сообщил Вербер, выходя из зарослей. — Разумно, — Влад легко спланировал вниз с ветвей нависшей ивы, — Ради выживания им пришлось многим пожертвовать. Насколько могу судить, и разумом в том числе. — Порой, разум — бремя. — Ты тоже мог отказаться от своей человеческой природы, но не сделал этого, — Влад посмотрел на чернеющий за спиной Вербера лес, — Кстати о человеческой природе… — Я вел их до самой опушки. Они удирали так, словно адовы псы за пятки кусали, — каштановая борода Вербера шевельнулась от удовлетворенной улыбки, — Думаю, никто из них больше не сможет взять в руки ружье. — Как жаль, что не всех можно так легко переубедить. Вербер махнул в сторону небольшого пролеска. — Я оставил лошадей там. Поставлю лагерь с подветренной стороны… — Не нужно. Мы уйдем еще до рассвета. Вербер уставился на юношу. — Так скоро? После стольких поисков… она заслужила побыть среди сородичей подольше! — Вендла вольна оставаться со своим племенем сколь ей угодно, — голос Влада тёк легко, как шелк сквозь пальцы, — Мы уходим. Вербер издал невнятный звук, похожий на ворчание. — Ты…решил и ее бросить. Тишина стала такой плотной, что даже звон комара затих в ней, задушенный. Могучий мужчина и изящный юноша стояли друг напротив друга, остро ощущая присутствие третьего… третьей, о ком за эти годы они ни разу не упоминали. — Напротив, я не допущу повторения истории Маргареты, — произнеся ее имя впервые за годы, Влад почувствовал горечь на языке, — Ты был с мной в Вене. Ты видел — она сама решила уйти. — Ты не оставил ей выбора. Так же, как не оставляешь его Вендле. Решая за нее, совершаешь ту же ошибку. — Я и не предполагал, что чувства моей так называемой сестры настолько тебя волнуют! — склонив голову на бок, Влад наблюдал, как Вербер сжимает и разжимает кулаки. Не в последнюю очередь он ценил в Вербере сдержанность. Однако, начав говорить, тот никогда не боялся возражать… совсем как Ван Хельсинг, в той, прежней жизни. Неужели все повторяется — и он, всегда предпочитавший повиновение, снова приблизил к себе именно тех, у кого хватает духа ему противостоять? Может стоит поучиться на старых ошибках? — Ты тоже можешь остаться здесь. С ней. Долю секунды Влад был уверен, что Вербер обернется медведем и станет на дыбы… но вместо этого тот повернулся и зашагал прочь. — Я разведу костер, — бросил он через плечо, — Ночь холодна. Даже для тебя… граф.

***

Вампиры не видят снов. Их дневной покой скорее сродни летаргическому оцепенению, временной уступке законам природы, по которым им вовсе не полагается ходить по земле. Но Владу пришлось вспомнить и этот отголосок смертного бытия. И почти каждую ночь он видел себя. Себя прежнего, парящего высоко над уснувшим миром на могучих кожистых крыльях. Бесшумный, он окунал их в жидкий лунный свет и слушал свист ледяного ветра, который ни в силах был ему противостоять. Ничто в этом царстве ночи не могло ему противостоять, ведь он сам был его повелителем. И пока никто не мог видеть и слышать его, рассекающего густую пелену облаков, сам он чувствовал мерцание каждой маленькой жизни, подобно бесчисленным светлячкам далеко внизу. И вместе с чувством безграничной силы в нем крепло осознание, что каждый из этих огоньков, таких хрупких, но жадных до жизни может и должен принадлежать ему. Он может уловить трепет крыльев мотылька в траве, и конечно сразу чует отчаянное биение лебединых крыльев. И устремляется в погоню. Белые крылья прекрасны, но не созданы для ночи. Лебедь — создание света, и он сияет во мраке, становясь легкой добычей. Черная тень падает, грубо комкая рисунок полета и серебристые перья жалобно поют на студеном ветру. Пора кончать жестокую игру, и вот, когда до земли остается совсем немного, он раскрывает крылья, крепко сжимая добычу в когтях. Он сминает упругие крылья, стремясь добраться к самому средоточию белизны. Но они вдруг раскрываются сами, на миг ослепив его, привыкшего ко мраку. Он смотрит в огромные зеленые глаза. И не находит своего отражения. Но жажда обладания поглощает горечь, живое тепло неудержимо влечет, и он впивается в него когтями, вгрызается, стремясь поглотить весь свет без остатка. И белые крылья… нет уже руки принимают его и терпкий вкус чужой жизни на языке не может сравниться с нежным ароматом волос. — Я пойду с тобой. Что-то меняется. Инстинкт, что сильнее жажды, заставляет его вспомнить о рассвете. Время скрыться во мрак и переждать, вдыхая сырой запах земли, что так похож на запах плоти. Он должен бежать…, но вместо этого смотрит, как белизна его добычи меркнет, вбирая в себя тень взамен отнятого тепла. Тьма густеет, расползаясь до тех пор, пока белоснежные крылья не становятся сплошь черными. И она смотрит на него из этой мягкой, но уже негреющей черноты, и волосы ее подобны хлопьям серебристого пепла, а вместо зелени в глазах алый отблеск восхода… Но инстинкт сильнее. Он тянет его прочь. Влад хочет крикнуть ей, чтобы она тоже улетала, пряталась. Но она не может, лишь слабо полощет утратившими свет крыльями и тянет к нему руки… И когда первый острый луч солнца падает на белую кожу… …Влад проснулся. Он всегда просыпался в этот самый миг. И каждый раз ощущал горячий солено-сладкий вкус на языке. Вкус ее крови. Вербер посмотрел на него и молча пошел седлать лошадей. Они должны исчезнуть, пока над болотами стелется тихая мгла и лебеди спят, спрятав головы под мягкие крылья. Первый луч прорезал клубящуюся дымку, когда они оставили далеко позади болотные кочки и шли звериной тропой под тенистой хвоей. Вдруг кони стали как вкопанные. — А я так надеялся этого избежать, — вздох Влада потонул в свисте ветра. Вендла спустилась на землю, и с ее блестящих от росы крыльев брызнули искры. — Как ты смел! — девушка издала короткую трель, и конь Влада привстал на дыбы. — Я лишь сдержал данное слово, — юноша проворно спрыгнул с лошади, а спустя секунду с дерева позади осыпались едва распустившиеся листья. Вербер едва успел поймать коня Влада под уздцы. — Твоя сила, взамен на будущее для всего вашего племени. Таков был уговор, — невозмутимо продолжал Влад, — Пока я не могу сделать мир людей безопасным для вас. Но зато я научил жить в нем тебя. А ты сможешь научить их. Вендла смотрела на него, и ее лицо оставалось как всегда обманчиво безмятежным. Но от Влада не укрылось, как подрагивают уголки ее губ. — Я избавил тебя от страха перед людьми, научил быть на шаг впереди них. Ты научилась морочить и людей, и вампиров. Теперь ты спасешь свое племя. Как и желала. Вендла устремилась вперед. Но Влад не менее стремительно бросился в сторону. Она закружились с почти идеальной точностью копируя друг друга. — Что ты можешь знать о моих желаниях, когда не понимаешь своих! — казалось, ее голос расслоился в ветре и звучал отовсюду, — Ты так и не исполнил то, ради чего звал меня! А теперь решил от меня избавиться? Лебединая дева издала клекот, и листва взметнулась вихрем. Влад ощутил волну гнева, но сдержал себя. Его желания… Первый раз Дракула вернулся к жизни вопреки воле Бога, связав себя сделкой с Дьяволом, но вернувшись второй раз, вопреки воле и того, и другого — он возомнил себя свободным… Глупец! И он еще насмехался над Ван Хельсингом, что тот позволяет себя использовать, когда сам был лишь разменной фигурой в чужое игре. Его просто сбросили с доски, а потом вернули, когда пришло время для новой партии… — Многое изменилось с тех пор, как я предложил тебе идти со мной. Внезапно глаза Вендлы, горящие зеленым гневом, оказались перед ним. Сейчас она стала намного быстрее его. Влад подобрался, ожидая удара. Но вместо этого ощутил хватку. Ее руки хранили запах болота. И Влад поймал себя на том, что вдыхает воздух, стремясь сквозь запах воды и багульника почуять ее собственный аромат. Аромат, что он ощущал даже в своих снах. — Ты… еще хочешь стать прежним? — Прежним? — Влад рассмеялся. Природа вампиров во многом определяет их образ мысли. Жажда крови и жажда власти — руководят ими. И как люди ослеплены своим слабостями, так и вампиры ослеплены силой. Влад был и человеком, и вампиром, но лишь перестав быть одним и так и не став до конца другим, увидел мир незамутненным взглядом. — Кем бы я ни был теперь — прежним мне уже не стать, — Влад резко сжал руки Вендлы. Девушка дернулась, но не сумела вывернуться из его хватки. — Я всегда искал свободы. И думал, что, одолев смерть и вернув силу, наконец обрету ее… Но все эти желания оказались ложными. Как отделить свою волю от навязанной?.. Вендла смотрела на него. Она перестала вырываться. И вихрь листвы опал к их ногам. — Лишь отказавшись от всего. Исчезнув. Влад прикрыл глаза, чтоб отвлечься от ее зеленого взора. Отправившись на поиски белых берегов мифической лебединой прародины, он шел в самые безлюдные уголки мира — на край Померании, к Янтарному побережью — и дальше, к студеным водам Гандвика, берега которого почти весь год покрыты снегом. Они искали в Лапландии, среди фьордов Вестеролена, где в водах белых пляжей обрели убежище киты. И еще дальше, на севере, на скованных вечной мерзлотой берегах Свальбарда… Эта земля не для вампиров. Пусть им не страшен холод, а полярная ночь соблазнительно длинна…, но за ней следует столь же долгий день. Здесь нет надежных замков, и на сотни миль болот и тундры лишь горстка поселений, жители которых выжили в борьбе с долгой ночью и научились не бояться ее воплощений, но встречать их огнем и железом. Нет, север не для вампиров. И Влад был там, где никто не стал его искать. Прежний Дракула так бы не поступил. Он считал вампиров воплощением вечности. Но увидев эту землю, Влад осознал, что сейчас она такая же, какой была сотни лет назад. Пока он жил и не жил, умирал и возвращался — она была такой и такой останется впредь, что бы он ни выбрал. Истинная вечность, прекрасная и жестокая. И это странным образом примирило прежнего Дракулу с нынешним. — Значит… все это было еще одним экспериментом? — проговорила Вендла. — Поиском свободы, — Влад пожал плечами. — Ты использовал меня. Мою силу, мое желание найти семью. — Можешь считать так, если угодно. Ты не первая, кто поддался своим иллюзиям, — Влад едва заметно поморщился, словно наяву услышав крик Маргареты: «Лжец!». И вдруг волна возмущения поднялась изнутри, из той части души, которую Влад считал уснувшей навсегда. Части, принадлежавшей мальчику, чье тело он забрал. «Это неправда!» — Оставив тебя, я думал избавить нас обоих от ненужного выбора между кровными узами и обществом того, кого ненавидят и люди, и вампиры. И от неизбежного разочарования. «Нет!» — не унимался голос, — «Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, граф! Ты лжешь всем. Но сейчас ты лжешь самому себе!» Ценой немалых усилий Владу удалось скрыть внутреннюю борьбу — он стоял перед Вендлой, словно не замечая, как опасно сгустился воздух вокруг. — Если ты ждешь, что я поступлю также, как Маргарета, — прошептала Вендла, — То ты ошибаешься. Вокруг вновь зашелестела листва. Лебединая дева легким движением отбросила волосы с лица. — Я с самого начала знала, каков ты. Как бы ты ни менялся, ты — Дракула и будешь им всегда. Но меня ты изменил, введя в свой мир. И какую бы борьбу ты ни вел, теперь это не только твоя борьба. И ты не можешь помешать мне следовать за тобой. Влад вдруг подумал, что лучше бы она оглушила его. К этому он хотя бы был готов. — Следовать за мной?! — он впервые закричал, — А знаешь, куда? — На войну, — внезапно вместо Вендлы ответил Вербер, до сих пор лишь молча наблюдавший, — Не один ты чуешь грядущее. Люди давно встревожены… Они готовятся. — Это не поможет. Я думал, что, исчезнув, нарушу его замысел…, но лишь отсрочил неотвратимое. Орден, люди, вампиры — все мы уже варимся в этом котле… — Чей замысел? О чем ты? — Вендла обернулась к Верберу, но тот лишь пожал плечами. — О том, почему мне позволили вернуться, — Влад осклабился, — Но еще можно все переиграть. Музыка войны не меняется, я выучил ее еще ребенком, в плену османов. Под эту музыку я поклялся освободиться. Так родился Дракон… Влад осекся, внезапно осознав, что сказал больше, чем намеревался. Вот она, опасность! Каждый раз она заставляет обнажить то, что он стремится скрыть. Он должен заставить ее уйти, пока может! Пока эта слабость не поглотила его! — Будущее твоего рода на волоске. Им уготована смерть или клетка. Если ты не защитишь. — Нет, — Вендла не отвела глаз, — Мы выживем. Когда настанет время, я вернусь… — Это время может не настать! Выживет лишь тот, кто держится своей стаи! — Именно это я и делаю! Слова повисли в воздухе, и Влад мог ощутить тонкий звон тех, что не были произнесены. Если мы выбираем кого-то, то преданы до конца. Слишком много для гордой лебединой души. И слишком мало. Влад снова ощутил пронизывающий ветер, полет на кромке горизонта. И вкус крови, что внезапно отозвался болью там, где давно нечему было болеть. И он понял, что все уже свершилось. Так же как когда заключал роковую сделку — тогда он знал, что обрекает себя на войну со всем божьим миром. И на одиночество, что станет залогом его бессмертия… Сотни порожденных вампиров, невесты, потомство, что он стремился оживить — все, что он силой забирал у мира — от этого мира его лишь отдаляло. Он всегда был один… — Я пойду с тобой, — Вендла сделала еще один шаг к нему. Слишком близко. Слишком далеко. И в одночасье, на тропе посреди глухого леса — мир его настиг! Настигла та единственная, чью жизнь Дракула взять не захотел. И нити судеб свились, тугим узлом связав его с миром. И он не мог сбежать. Ведь отныне в этом мире раз и навсегда была она.

***

В это же время где-то в катакомбах под Ватиканом

Торопливые шаги отражались гулким эхом от облицованных белым кафелем стен коридора. Здесь царила стерильная тишина, и хотя формально это место относилось к медицинскому отделу, фактически мало кто в Ордене знал о его существовании. И двое из них как раз направлялись к двери в конце коридора. — При всем уважении, Ваше высокопреосвященство, прерывать лечение сейчас… гм, рискованно, — торопливо бормотал первый, в накрахмаленном до хруста белом халате, — Нам едва удалось стабилизировать состояние пациента, и учитывая, что это первый человек, подвергшийся сильнейшему гипнозу вампира, которого Ордену удалось заполучить, гм, живым… — Понимаю, вам не хотелось бы расставаться со столь интересным подопытным, — перебил тот, чье одеяние в тусклом свете ламп вспыхивало кроваво-алым, — Но все эти годы мы выделяли вам средства не для того, чтобы вы тратили их на опыты. Жиль Леврие был одним из лучших охотников, и вы поручились сделать все для его реабилитации. Голос острый, как бритва, разбился о кафель, заставив человека в халате сбиться с шага. — Позвольте сказать, Ваше высокопреосвященство, — врач утер испарину, — Возможно, наши методы чересчур гм, …экспериментальны. Но Жиль Леврие — наш первый шанс исследовать влияние вампиров на людей и, возможно, даже найти противодействие… Гм! Кардинал поморщился от раздражающего гмыканья своего спутника, который своим видом и частично цветом напоминал нервного богомола. Как бы то ни было, такие люди тоже были Ордену нужны. Не всем суждено стать воинами, и среди тех, кому Орден давал второй шанс куда больше было именно таких, неприятных, балансирующих на грани безумия. Как сказал Гиппократ: «гениальность — тоже болезнь, хоть и редкая». Давно минули времена, когда Святой Орден был горсткой рыцарей, готовых идти против всей тьмы мира с одной лишь верой в сердцах и мечом в руке. Чем сложнее становился мир, тем изощрённее делалось зло, и подчас истинная война велась не на поле брани, а в лабораториях, за дверьми которых рождались идеи и оружие, способные покончить с целой дьявольской ордой. Нередко ради блага тысяч приходилось поступиться чем-то… или кем-то. И те, кто стоял во главе Ордена, оказались там именно потому, что были готовы взять на себя бремя выбора. — Я лично патронировал братьев Леврие. Знаю, Жиль предпочел бы, чтобы их с братом жертва не была напрасна, — кардинал замедлил шаг, и в ту же секунду с конца коридора до них донесся странный звенящий гул, словно нечто с размаху врезалось в стену, — Тем более, что вы, кажется, добились некоторых результатов. — В некотором роде, — скрытые за толстыми стеклами очков глаза доктора вспыхнули странным блеском, — Прежде нам не случалось наблюдать столь мощный эффект. Последние поколения вампиров не обладают подобной силой. Вместо того, чтобы лезть людям в головы они предпочитают их отрывать… — Сильнейший гипноз, — задумчиво приговорил кардинал, — Значит три года назад в Вене Жиль Леврие и в самом деле столкнулся с Дракулой? Доктор не успел ответить — дверь, перед которой они стояли, распахнулась, выпустив двух плечистых санитаров, тащащих на себе третьего, оставлявшего за собой дорожку крови на вымытом полу. И кровь еще продолжала капать на разорванную белую форму с его лица, превратившегося в сплошное кровавое месиво. — Ублюдок! — рыкнул один из санитаров, укладывая стонущего товарища на пол, — Он что-то сделал с ремнями… Пришлось вколоть двойную дозу, чтоб отпустил! — А с виду такой дохляк! — подхватил второй, доставая шприц с успокоительным, — Первый раз вижу, чтобы человек голыми руками, словно бешеный мать его… Мужчина осекся и побледнел, разглядев, кто перед ним стоит. Оба санитара замерли в нелепом полуприседе, разрываясь между желанием встать, как того требовал регламент, и боязнью оставить истекающего кровью товарища у ног его высокопреосвященства. — И чем же вы такое заслужили? — поинтересовался кардинал, разглядывая кровоточащие борозды на груди санитара, оставленные, судя по всему, ногтями. — Мы, — верзила запнулся, но заметив остервенелый кивок врача, продолжил, — Ваше высокопреосвященство, мы лишь… показывали ему картинки. Метод когнитивной терапии, чтобы выявить раздражители… Мы и пальцем его не тронули! — Вот как, — кардинал обернулся к двери, — Я хочу с ним поговорить. — Нет! Он слишком непредсказуем, вы рискуете… — Тогда прошу ваших оловянных солдат держать наготове еще одну порцию морфина, — не дожидаясь новых возражений, человек в красном шагнул за порог. И оказался в темной, обитой войлоком комнате с одним лишь стулом. На стуле, обхватив колени руками, сидел худой человек в серой робе, с длинных рукавов которой свисали остатки ремней-фиксаторов. Лицо его было трудно разглядеть из-за отросших косм, некогда золотистых, теперь же обретших неопределенный грязно-пепельный цвет. Под ногами что-то зашуршало. Опустив взгляд, кардинал увидел, что по полу рассыпаны фотокарточки. Он сделал вздох, унимая дрожь, и шагнул вперед. От человека на стуле шел сильный горячечный запах пота, крови и желчи. — Здравствуй, Жиль! — кардинал наклонился и услышал, как позади щелкнули затворы пистолетов с усыпляющими дротиками, — Узнаешь меня? Человек сжался еще больше, словно стремился уподобиться эмбриону, но от кардинала не укрылся быстрый взгляд светлый глаз, блеснувший из глубины запавших глазниц. — Мон… сеньор, — еле слышно прохрипели спекшиеся губы. — Прости, что не навещал. Без тебя стало труднее справляться с нашей работой. — Работа, — Жиль уставился на свои руки, с засохшей кровью под ногтями, — Грязная… — Я знаю, ты не виноват, — кардинал заметил, что среди фотографий на полу некоторые разорваны на клочки, столь мелкие, что стало невозможно определить, что на них изображено, — Тебе здесь, должно быть, скучно? Жиль не отреагировал. Он пытался стереть кровь, приговаривая: «грязная работа». — Тебе бы хотелось выйти? Видеть небо, ходить свободно, как раньше… Ты же помнишь? — кардинал настойчиво ловил убегающий взгляд прозрачных глаз, — Когда вы работали… с Этьеном. Помнишь, что вы делали? И зачем? Жиль издал звук, словно кто-то провел ногтями по грифельной доске. Но кардинал заставил себя не шевелиться. Он должен был понять, осталось ли в этом создании что-то от прежнего Жиля Леврие, и стоит ли дальше тратить на него время. Жиль пару раз качнулся на стуле вперед-назад, как проказливый ребенок. — С Этьеном, — промурлыкал он, запрокинув голову так, что волосы упали с лица, обнажив острые, заросшие щетиной скулы, — Как раньше… Свободно… Да-а… — Будешь слушаться — сможешь выйти, — едва не по складам произнес кардинал, — Я помогу. Но ты должен слушать меня. По рукам? — Это опасно! — выпалил доктор, едва он и кардинал покинули комнату, — Вы видели, на что он способен! Нам не удалось выявить причины приступов… — Гипноз подчиняет жертву воле вампира — кардинал ощущал неимоверное желание умыться, избавиться от смрада безумия, пропитавшего его за время общения с Жилем, — А что если мы подменим волю вампира чьей-то другой? Пересилим его? — Гм, — было видно, что доктор разрывается между профессиональным любопытством и опасливостью, — Возможно, при помощи шоковой терапии и новых нейролептиков… Но даже так он вряд ли сможет действовать самостоятельно, а ведь работа охотника требует… — Не рассказывайте мне, что должен уметь охотник. Я работаю с ними всю жизнь. И как раз сейчас мне нужен тот, кто будет послушен и абсолютно предан одной задаче! В молчании они прошли остаток пути до лестницы, ведущей прочь из белого коридора. — Могу я хотя бы знать, чем вызвана такая внезапная спешка? — Знакомо ли вам изречение: «Quis custodiet ipsos custodes?» — «Кто стережет самих стражей», — доктор растерялся, — Не понимаю, при чем тут… — Говорят, охотники — меч, разящий, куда его направит Орден. Но увы, реальность далека от этого. В последнее время некоторые позволяют себе опасное вольномыслие. Представьте, что будет, если клинок обрел волю и сам решает, кого разить. И что если однажды он обратится против хозяина? Вы врач, так скажите, как следует поступать с опухолью — дать ей пожрать все тело или вовремя отсечь ее ради блага жизни? — Гм, — доктор неуверенно улыбнулся, — Полагаю… вам потребуется скальпель? — О да. Скальпель.