Волчья фиалка

Одевалися сады в свои белые одежды И цыганские костры запылали как и прежде Вся весна в твоих глазах, все озера, горы, реки И шаманы-колдуны. Будешь ты моей навеки! Ты моя Ты моя Ты моя. Ты моя… (Ляпис Трубецкой — «Ты моя»)

— Стой! Слышишь? Остановись! Лес проносился мимо, слившись в размытое зелено-бурое полотно, ветки цеплялись за волосы, дождь хлестал по лицу, но Маргарета не могла заставить себя выпустить всклокоченную шерсть. Ведьма пыталась нащупать тени, но чувства еще не восстановились после взрыва, и она чувствовала себя беспомощной. Тяжелый запах шкуры и резкие скачки вызывали дурноту. Но еще хуже была мысль о том, куда Вербер может так спешить. — Я сказала — СТОЙ! Вербер рыкнул и уперся лапами в землю. Маргарета открыла слезящиеся глаза и увидела, что мрак поднялся из оврага впереди и встал на их пути острым частоколом. Сквозь стук крови в ушах ведьма услышала знакомый шелковый шорох и ощутила покалывание на кончиках пальцев. Силы вернулись. — Прости, — проговорила она, переведя дыхание, — Я благодарна, но это ничего не меняет. Я не позволю тебе приволочь меня к Дракуле, словно трофей… Вербер замер. А потом вдруг лег на передние лапы, склонив голову, и Маргарета едва не скатилась по мокрой шерсти, но тени подхватили ее, мягко опустив на землю. — Чт… — слова застряли в ее горле, когда Вербер встал перед ней на задние лапы. За минувшие годы Маргарета успела забыть, насколько он огромен. Но уже в следующее мгновение могучая фигура съежилась, а шерсть поредела, местами превратившись в драные лохмотья когда-то добротного плаща. Слипшимися пряди волос скрыли глаза. Вербер вытянул руку и ощупал лицо, словно проверяя, все ли на месте. Затем он потянулся выше и тут же одернул руку — но Маргарета успела заметить под спутанными волосами кровавый ошметок, оставшийся на месте уха. — Я делал это не для Дракулы, — с усилием прохрипел Вербер, — Я делал это для тебя. Маргарета ошеломленно смотрела, как он заковылял прочь, продираясь сквозь поросль. Потом она опустила взгляд на свои руки, перемазанные грязью и кровью. Его кровью. — Подож… Вербер споткнулся. И рухнул на колени. Маргарета быстро приблизилась и попыталась приподнять голову мужчины. И чуть не одернула руку — запекшаяся рана наискось пересекла все его лицо, до кости обнажив переносицу, а глаза едва виднелись из-за кровоподтеков. Но это были те же умные карие глаза, что она увидела когда-то в убогой лачуге на развалинах замка Шаламон. — Так ты далеко не уйдешь. — Не стоит… утруждаться, — Вербер попытался встать, и по могучей шее заструилась кровь. — Я возвращаю долг, — Маргарета поднялась, и тени мягко заструились, на этот раз не жаля, а поддерживая, помогая Верберу выпрямиться, — Еще не приходилось справляться с ранами от клыков другого оборотня? Тебе повезло, что рядом оказалась ведьма. — Сваришь зелье? — Вербер рыкнул, — Вряд ли тут найдется кипящий котел… Хотя лягушек и червей полно. — Смелые слова для того, кто на ногах не стоит, — Маргарета оглянулась. И от изумления чуть не расхохоталась. Похоже трёхликая Геката, покровительница ведьм, наконец-то обернула к ней своё светлое лицо. На другом краю оврага начиналась прогалина. Через нее тянулась тропа, и эта тропа вела к едва заметной под сенью деревьев избушке, вероятно, зимовью какого-то охотника. — Лягушек не обещаю, — Маргарета нагнулась к Верберу и подставила плечо, — Но постараюсь, чтобы до утра ты не истек кровью.

***

— Почему ты отступил? — Маргарета пропитала тряпку жгучим красноватым соком медуницы и прижала ее к самой большой ране на спине Вербера, — Ты мог с ним расправиться. Мужчина не отводил взгляда от огня в чадящем очаге. — Он не сдался. Мы бы погибли оба. — Дракула сказал бы, что оно того стоило. — Дракулы здесь нет, — Вербер закрыл глаза, — Он не собирался идти за тобой. — Хочешь сказать, ты ушел, нарушив его приказ? — Я шел не сражаться с врагами Дракулы, а чтобы помочь тебе. — Я не просила! Ван Хельсинг убьет нас обоих, едва представится шанс… — Он оборотень, как и я. И мы оба позволили зверю внутри взять вверх. Когда-то я клялся, что больше этого не допущу. Я мог… остаться зверем навсегда. И он тоже. В молчании Маргарета сняла с огня котелок с отваром и снова опустилась перед Вербером на колени. Тонкие бледные пальцы ловко обрабатывали раны, смывая спекшуюся кровь. — Мы живы, — тихо произнес Вербер, — Это главное. — Надолго ли? Теперь снова бежать… — Маргарета отбросила свои белые волосы на спину, попутно выдернув несколько волосков и склонилась над лицом мужчины. Тень в ее пальцах свернулась в иглу и подхватила волос. — Не дергайся. Шрам останется, но я постараюсь, чтобы он не слишком уродовал… — Ты уже бежала, когда это случилось. — Откуда ты знаешь? — игла мелькала туда-сюда, стягивая рану. Вербер стиснул зубы. — Я нашел тебя по запаху. И по следам тех существ. Это из-за них ты была в опасности? Игла застыла. Маргарета смахнула пот и поморщилась, задев царапину на лбу. — Полагаю, отныне в опасности не только я. И она рассказала Верберу всё. Как скиталась по Европе, как следила за вампирами и как случайно раскрыла их замыслы, о Луции и его «солдатах»… — Ну вот, — Маргарета хлопнула в ладоши, заканчивая колдовать над швами, — А теперь ты скажешь, что лишь Дракула приструнит вампиров, и мы должны все ему рассказать. — Я… — Вербер хотел приподняться с лавки, но его могучие плечи безвольно поникли. — Этого не будет, — ведьма смотрела на него сверху вниз, — Я вплела в швы заклятье, чтобы заживить раны, но оно не даст тебе шевелиться какое-то время. Я ухожу. И не советую меня преследовать. — Не веришь мне? — с трудом ворочая шеей, Вербер следил, как Маргарета идет к двери. — Тебя это удивляет? — Я не твой брат… — Дракула мне не брат!!! Крик заставил ветхие стены содрогнуться. Тени поползли из плесневелых углов, и огонь в очаге заискрил. А Маргарета стояла, не замечая, как доски двери, за которую она уже схватилась, начинают рассыхаться в труху. Но Вербер не сводил глаз с ведьмы, пока та не отвернулась. — Считаешь, я глупа? — прошептала она, — Я должна была понять, что привязанность не в его природе. Я и Мате были лишь средством достижения цели, и наивно было так долго верить игре в сестру и брата… — Ты не глупа, — Вербер кривился, когда движения рта беспокоили шрам, — Думаю, вы стоите друг друга. Ты не знаешь, что было после восстания. Влад так и не стал прежним. — Лжешь! Я видела вихрь, видела, как он исчез… — И ничего не случилось. Все эти годы Дракула жил как человек. И менялся. Можешь не верить, но Мате все еще живет внутри Дракулы. И заставляет его вспоминать, какого это, быть человеком. Думаю, он жалеет, что использовал тебя. — Дракула жалеет? — Маргарета усмехнулась. — Но ведь и ты… ты тоже жалеешь. — Что ты вообще обо мне знаешь? — ведьма подскочила к Верберу, забыв о недавнем намерении уйти, — Ты полвека, как пес, стерег старые руины, просто потому что Дракула когда-то тебе повелел! Откуда такой как ты можешь знать, что чувствую я?! — Потому что я чувствую то же, — с неимоверным трудом Вербер приподнялся и схватил руку Маргареты. И ты почему-то не отпрянула. — У нас больше общего, чем ты думаешь. Влад вторгся в наши жизни. Он спас нас, но и проклял, превратив в то, что мы есть. И мы оба не знаем, благодарить его или ненавидеть… Пламя в очаге снова разгорелось, блики заиграли на белоснежных волосах Маргареты и отбросили тени на изуродованное лицо Вербера. — Пусть Дракула хотел сделать нас слугами. Но сейчас мы сами вольны выбирать, — хватка Вербера ослабла, но теперь уже Маргарета сжимала пальцы, не давая его руке упасть, — Если хочешь — уходи. Но я отправлюсь за тобой. Колдовство меня не удержит. — Ты этого хочешь? — голос Маргареты звучал сдавлено, словно и ее одолело заклятье. — Да. Но я бежал день и ночь. И не хотел бы, чтобы ты заставила гнаться за тобой снова, — под растрепанной бородой и синяками было трудно понять, что Вербер улыбается. — Что ж, — Маргарета уложила руку ему на грудь, — Я могу подождать до следующей ночи. Ты потрепал Ван Хельсинга на славу. Теперь он нескоро выйдет на охоту.

***

— Да, я обещала, но я не оставлю его, пока не скажете, что собираетесь делать! — кричала я, хватаясь за край покрывала, закрывавшего вход в шалаш из плотных покрывал, куда минуту назад втащили верфольфа… Нет! — мысленно одернула себя — Ван Хельсинга! За время пути по тропам через лес Гэбриэл так и не очнулся. Что не помешало цыганам связать его. Я не мешала, потому что понимала, что жизнь напарника зависит от нашей покладистости, и всю дорогу тряслась в телеге, положив руку на волчью морду. Мужчины смотрели на меня как на помешанную, но женщина, что говорила со мной, и которую все называли Вита, одобрительно кивнула. Я видела, что цыгане доверяют старой цыганке, одно лишь слово которой стало залогом нашего спасения. Я должна была верить, что она поможет. Но теперь… — Нет! — седоусый цыган оттолкнул меня от шалаша, куда отнесли Гэбриэла, и указал на кусок голубой ткани. Вита повесила его над входом, прежде чем зайти внутрь. Цыган продолжал что-то яростно выговаривать, то и дело повторяя «моккади» и «шувани». В его тарабарщине я узнала лишь одно слово — гауджо. Ван Хельсинг говорил, что так цыгане называют всех прочих людей, «не цыган». — Я не уйду! Седоусый схватил меня за локоть. Не задумываясь, я провела подсечку и опрокинула его через плечо. Ко мне бросились еще трое, и я уже готова была выхватит наваху… — Что тут? — Вита отдернула покрывало, и я увидела на ней странный ярко-оранжевый фартук. А потом из глаз брызнули слезы от дыма, хлынувшего из глубин шалаша. — Я… — Тебе нельзя, — отрезала Вита, — Здесь нечисто, жди снаружи. Но что бы ни случилось, что бы ни слышала — не входи, пока не позову. Я буду прогонять зверя. Она что-то сказала мужчинам, и те нехотя отошли. Седоусый, успевший подняться с земли, напоследок смерил меня яростным взглядом и вызывающе сплюнул через плечо. — Серебро. — Что? — я обернулась к старой цыганке. — У тебя осталось серебро? Оружие? — Да, — я вынула пистолет. В обойме осталось еще три серебряные пули. — Держи наготове, — Вита взглянула на меня, и ее лицо смягчилось, — На всякий случай. Я села прямо на землю. И тут же вскочила. На всякий случай?! Пистолет в руке заходил ходуном. Мечущийся взгляд с неумолимой профессиональной привычкой подмечал детали. Стойбище… кострище в центре, больше дюжины крытых повозок стоят подковой. Поодаль кибитки поменьше, с полотняными крышами. И шалаши. Много шалашей… Повозки похожи на дома на колесах — деревянные стены с окнами, разукрашенные и отделанные искусной резьбой… но краска облупилась, а на резных украшениях слой грязи. Над дверями висят амулеты. В тускло подсвеченных окнах мелькают силуэты. Простой человек, подумав о цыганском таборе, представляет полыхающие костры, мяуканье скрипок, звон мишуры на нарядах цыганок, трясущих юбками в неистовом танце… Бродячий народ любит выставлять напоказ ярморочную пестроту, скрывая грязь и тяжкий труд. Но сейчас этим людям было не удальства, не было слышно песен и смеха. Зато откуда-то то и дело доносились причитания и плач. Цыгане просили Орден о помощи. Но если не Маргарета… что им угрожало? В памяти возник образ жуткой красноглазой твари в немецкой форме. Они преследовали ведьму? Или цыган? Почему… Я сжала пульсирующие виски. Нет! Не могу думать об этом! Не сейчас! И я снова заметалась туда-сюда, словно собака на привязи, прислушивалась к малейшему звуку, доносившемуся из шалаша. «Буду прогонять зверя». Что это значит?! Прежде мне не доводилось иметь дело с цыганами, но Ван Хельсинг им симпатизировал. Дело было не только в истории с родом Валериусов. Очевидно, Гэбриэл чувствовал родство с людьми, которых, как и его в свое время оклеветали и обвинили в связях с нечистью, когда на самом деле цыгане были одними из немногих, кто с этой нечистью боролся. Мои ноги уже вытоптали в траве колею. Но я не могла остановиться. Да, эти люди знали зло в лицо! Когда мы въехали в лагерь, навстречу высыпала целая толпа. Краем глаза я замечала, как старики наставляют на меня два растопыренных пальца — древний жест для отвода зла. Но мне не было до этого дела. Одной рукой сжимая нож, другую я по-прежнему держала на голове Гэбриэла. И мои пальцы были липкими от крови. А потом Вита велела перенести Гэбриэла в шалаш… Я споткнулась и ощутила, как пистолет холодит кожу сквозь одежду. Нельзя было бросать его… Рёв, полный боли, казалось, сотряс шала сверху донизу. В следующим миг, не помня себя я бросилась к шалашу… но чья-то рука вцепилась сзади. Передо мной стояла невысокая женщина средних лет, в непривычном для цыганки темном платье. У нее было миловидное лицо, однако большие темные глаза уже окружала паутина морщинок, а волосы тронула седина. — Не мешай, — тихо, но твердо произнесла незнакомка, — Погубишь и его, и себя. Верь шувани. Из шалаша снова грянул рёв, который, казалось, должен был переполошить весь лагерь. — Что это — «шувани»? — пробормотала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Вита — шувани. Она знает благое слово и слово злое, лечит и хранит память. — Еще одна ведьма, — я оглянулась. Из шалаша доносилось рычание и шум, покрывала вздувались и трепетали, словно под порывами ветра, сквозь щели сочились струйки дыма… Казалось, хлипкая постройка вот-вот развалится под напором незримой борьбы. — Почему нельзя было делать это в одной из ваших повозок? — Нельзя! — женщина села рядом, — Моккади нельзя осквернять вардо. Вардо — дом. — А моккади? — Нечистый. Когда тело и душа на грани — этого не должно быть в доме живых. Мы приходим в мир в бендере, — женщина кивнула на шалаш, — И уходим в бенедере. — Тело и душа на грани? — повторила я. И почувствовала, как по лицу текут слезы. — Не бойся, Вита — добрая шувани, — женщина наклонилась и вдруг сунула мне в руки ломоть хлеба и кружку. Из кружки пахло кофе. Я не ела больше суток, но сейчас вид еды вызвал тошноту. Я торопливо вытерла глаза. И лишь теперь задалась очевидным вопросом. — А вы?.. — Зора, — незнакомка улыбнулась и вдруг показалась мне знакомой, — Вита — моя мать. Она учила меня говорить по-итальянски. — Значит ты тоже… шувани? — Нет. Но моя дочь была. Вита ее учила, — Зора осеклась, — Ты ранена. — Что? — я бросила удивленный взгляд на разодранный рукав, — А, это ерунда… — Нет! Ты должна быть сильной. Ради него! В этот миг полог шалаша распахнулся. Показавшееся в полумраке лицо Виты было землисто-бледным, но глаза ее мерцали огнистым блеском, словно отражали свет костра. — Ты! — она властно поманила меня, — Сюда. От дыма перехватило дыхание. — Вдыхай, — велела старая цыганка, задергивая за мной вход, — Это очищает. Шалаш-бендер внутри оказался просторнее, чем казался снаружи. Шерстяные одеяла укрывали стены и пол, из-за чего было невыносимо жарко, и свет единственной лампы едва пробивался сквозь клубы дыма. — Гэбриэл! Ван Хельсинг был сильным и всегда боролся. Он был сильнее и надежнее всех, кого я знала! И поэтому увидев его, изможденного и бледного, под грудой покрывал — я вдруг ощутила, что сама реальность уходит из-под ног. Я споткнулась, опрокинув одну из плошек, и упала на колени, вглядываясь в осунувшееся, как после тяжелой болезни лицо. На скулах и под глазами Ван Хельсинга залегли сизые тени, брови были мучительно сведены, в складках на переносице блестел пот. Его глаза были закрыты, но я видела, как дрожат ресницы и мечутся под веками зрачки. — Он… — я нашарила среди складок покрывал его руку и почувствовала, как бешено стучит под кожей пульс, и как в резонансе вздрагивает все его тело, — Это из-за ран? — Раны тяжелы, но не в них опасность, — ответила Вита и указала на лихорадочно вздымающуюся обнаженную грудь Ван Хельсинга, на которой кроме свежих ран ярко багровели старые шрамы. Метка оборотня. — Зверь стал слишком силен. Почти пожрал его. Я прогнала зверя на этот раз, но душа его еще блуждает. Ты должна помочь ему найти путь назад. — Как? — я наклонилась убрать волосы со лба Гэбриэла, но вдруг испугалась — сейчас он был настолько пугающе уязвимым, что, казалось, даже легкое касание может навредить. — Он борется. Борись и ты. Говори. Твой голос будет маяком во тьме. Я больше не могу помочь. Или он проснется, или… не позволь зверю снова взять верх. Я заставила себя кивнуть. Рука Гэбриэла в моих ладонях казалась очень тяжелой. — Давай пить это, — цыганка протянул кувшин и больше не сказав ни слова, вышла. — Говорить, — растеряно пробормотала я, — Что говорить? Ван Хельсинг метался и дышал судорожно, как утопающий на волнах. Пот градом катился по вискам, собирался на выступавших от напряжения ключицах. Внезапно он вскинулся, изогнулся. Пальцы заскребли по груди, там, где багровели шрамы, словно надеясь содрать проклятье вместе с кожей. — Нет! Не надо, — не зная, что еще сделать, я повисла на нем всем телом. Гэбриэл издал хриплый стон, забился яростней и вцепился в мое предплечье так, что хрустнули кости. Запах его боли окатил, словно горячая волна. — Я помню… я обещала тебе, тогда в Африке, — прохрипела я, прижимаясь щекой к его горячему лбу и из последних сил обхватив рукой за шею, — Но пожалуйста, не заставляй меня это делать. Мы же почти у цели! Ван Хельсинг рванулся еще раз. И обмяк. Потрескавшиеся губы беззвучно шевелились. — Сейчас, — не решаясь отпустить, я уложила его голову себе на колени и потянулась к кувшину, — Пей. Должно стать легче… Мои пальцы непроизвольно поглаживали влажные волосы, как недавно волчью гриву, и, может, это успокоило Гэбриэла. Он замер, хотя тело продолжала бить дрожь. — Ты придешь в себя. Вспомни, Карл перед отъездом сказал, что на этот раз есть все шансы, что лекарство получится. Тем более мы должны вернуться и рассказать, что его световые бомбы наконец пригодилась. Маргарета не скоро их забудет… Я замолкла, вспомнив о ведьме и медведе-оборотне. Ван Хельсинг беспокойно дернулся. — Да, еще Маргарета… Впервые за столько лет мы вышли на след Дракулы, — я снова провела ладонью по его голове, и Гэбриэл затих, — Наверняка есть связь между ней и Дракулой… и теми красноглазыми тварями. Надо выяснить, кто они и откуда взялись. Может бескуды? Вроде тех, на которых мы охотились в соляных пещерах в Баварии… Шесть лет я служила Ордену, и за эти шесть лет видела больше, чем большинству людей случается увидеть за всю жизнь. Там, позади были не только чудовища, схватки, ужас и кровь… Но и поразительные места и судьбы. Я вспоминала зачарованные леса и вересковые поля Тир-на-Ног, алые ущелья и зеленые долины Эфиопии, дикие пустоши и бурлящие жизнью города. И в какие бы передряги мы ни попадали, всегда ухитрялись вернуться… туда, где ждали друзья. Я вспоминала Карла и Анастасию, и даже Джинстона. — Есть те, кто ждет нашего возвращения, — прохрипела я сквозь ком в горле. Быть сильной. Если не для себя, то для него! — Помнишь, как в Торони я валялась в беспамятстве после той проклятой сыворотки. Ты был со мной, — я тряхнула головой, — Кажется, теперь мы квиты… — Ха… Я вздрогнула. И едва ли не с ужасом опустила глаза. — Гэбриэл? Ты… — Я, — губы слабо шевельнулись. Я дала ему глотнуть из кувшина. После чего Ван Хельсинг открыл глаза. Они были прежними, зеленовато-карими, а не горяще-желтыми. — Что… за запах? — Лучше тебе не знать, — пробормотала я. И обхватила его обеими руками за шею. — Очнулся… — Еще бы… когда рядом бормочут… не замолкая, — проговорил Ван Хельсинг и, еле приподняв руку, коснулся моей щеки, — Где мы? — В таборе клана Хуньяди, — полог бендера распахнулся, впустив зыбкую предрассветную серость. Вита окинула нас коротким взглядом и положила на пороге два свертка. — Вы оставили в лесу. Я узнала наши сумки со снаряжением и запасными вещами. — Я помню тебя, — со второй попытки Гэбриэлу удалось привстать, — Видел тебя… кажется… Вита наклонилась и быстро коснулась лба Гэбриэла указательным и средним пальцами. — Не нужно сейчас вспоминать. Чтобы одолеть зверя, мне пришлось ослабить его, а с ним и тебя. Сила вернется не сразу. Отдыхайте. Пока здесь безопасно. Кажется, мы уснули, едва Вита вышла. И спали остаток ночи и весь день, пока шум и доносящееся с разных сторон странное протяжное пение не стало слишком громким. Вита принесла воду и чистые бинты. — Что происходит? — Гэбриэл стоял на ногах, но раны еще мешали свободно двигаться. — Проводы, — цыганка протянула кувшин, в котором на этот раз оказалось молоко с медом и травами, — Но у нас еще есть время. Она села на топчан и неспешно закурила длинную трубку из темного дерева. — От всего клана прошу прощение за… холодный прием. Последние годы мы немало натерпелись. И от оборотней в том числе. Ван Хельсинг покачал головой. — Это я должен просить прощения. Мы не защитили вас, и вам же пришлось меня спасать. — Мы благодарны Ордену, что даже в эти смутные времена вы откликнулись на наш призыв, — Вита выпустила изо рта колечко пряного дыма, — Что до защиты — боюсь, с этим злом справиться в одиночку не по силам даже Левой руке Господа. Я вздрогнула. А вот Гэбриэл казался спокойным, только впился в лицо старой цыганки пристальным взглядом, словно пытался кого-то в ней узнать. — Ты знаешь? Вита склонила голову на бок. — Порой я забываю, что делала этим утром. Но я никогда не забуду день, когда ты появился в нашей деревне и убил одну из проклятых невест Дракулы. Ты совсем не изменился с тех пор, Ван Хельсинг, охотник на вампиров. — Вы…ты, — я ощутила срочную необходимость присесть, — Вы были там?! — Я была ребенком и в ужасе пряталась, как и все остальные. Но не он, — Вита кивнула на Гэбриэла, — Он вышел против вампиров. И победил. Первый за сто лет. Огонек на конце трубки отразился в глазах цыганки, словно искра из глубин памяти. — Наше племя всегда берегло знания и память. Но настали другие времена, и теперь нам едва удается сберечь самих себя. В своем клане я последняя, кто помнит, что произошло в Трансильвании. О том, как Ван Хельсинг спас нас и нашу принцессу. — Нет, — Гэбриэл побледнел, — Анна… она погибла по моей вине… Вита глуховато рассмеялась. — Разве ты забыл, что в Трансильвании даже в смерти видят хорошее? Мы встречаем ее, как друга, который проводит к тем, кого мы потеряли. Анна верила в это. И была готова, потому что знала, что есть вещи куда страшнее смерти. Но ты спас ее от этого. Спас весь род Валерия. Цыганка склонилась и положила украшенную перстнями руку на голову Ван Хельсинга. — Пора снять с себя груз вины. И тут она поднялась и вытряхнула пепел из трубки. — Не в нашем обычае долго плакать по умершим. Мы поем. И сжигаем боль в огне. Идёмте. Снаружи разливались ранние лиловые сумерки, какие бывают лишь в августе. В горьковатом дыхании леса и глубокой синеве неба уже реяло предчувствие осени. Мы вышли из бендера и пошли к костру под разноголосое пение, слившееся в протяжный хор. Я смотрела на цыганок в тяжелых юбках и мужчин с расшитыми поясами и платками на шеях, похожих на странных красно-черных птиц. Они бросали в пламя одежду и украшения. Многие шли с трудом, опираясь на плечи родных. — Мы хороним или сжигаем погибших с их любимыми вещами. И после не произносим их имен, чтобы души их могли следовать дальше, — Вита указала на одного из мужчин, бросившего в огонь изящную скрипку. Я узнала седоусого цыгана и поразилась, увидев, что его лицо блестит от слёз, — У Баро отняли сыновей. Они погибли позапрошлой ночью. Вы видели тварей, убивших его и многих других. Теперь вы знаете, что за сила ополчилась на нас. И вам нужно отринуть страх прошлого, чтобы у всех нас была надежда на будущее. Мы с Ван Хельсингом переглянулись и тут же отвели глаза, каждый в плену собственных воспоминаний. Это не укрылось от Виты. — Простить себя сложнее, чем кого-либо другого. Верьте старой ведьме, которая обращает проклятья и лечит дух, но не сумела исцелить собственную внучку. В этот миг среди прочих цыганок я узнала Зору. У меня на глазах она бросила в жаркое пламя цветастый платок. — Радда, дочь моей дочери, должна была стать шувани после меня, — впервые голос Виты дрогнул, — Но ее поймали и с другими отправили в место, что зовется Дахау. Людей сгоняли как скот… цыган, евреев, всех, кого сочли недостойными нового мира. Радда смогла сбежать. Но перед этим ей сделали… укол. — Что… — от жуткого предчувствия у меня свело живот, — Что за укол? Вита смотрела в огонь, в котором сгорали последние воспоминания чужих жизней. Вместо нее ответил Гэбриэл. — Укол в матку грязной иглой — в лучшем случае бесплодие, чаще — сепсис и смерть. — Радда умерла у меня на руках, но успела сказать, что наших везут для испытаний нового оружия. Так мы узнали, где искать и чего ждать… — Но зачем?! — мой крик на миг заглушил пение цыганок, — Зачем все это сделали? — Разве не очевидно? — Вита передернула плечами, — Нас хотят извести под корень. Мы последние, кто знает правду о вампирах, кто не поддается их чарам. Мы не забыли время господства Дракулы. Но новым вампирам мало прежней власти. Вы видели их оружие. Тварей, что вскоре ринутся завоевывать мир. Я вспомнила красноглазых существ, быстрых, ловких, не знающих страха и жалости. А потом вспомнила ночь, когда впервые заглянула в глаза чудовища… Но меня спасли. Ван Хельсинг спас. И теперь я могла без страха смотреть в глаза чудовищ. Но если обычные люди столкнутся с подобным — шансов у них будет не больше, чем у меня в ту ночь. Дюжина вурдалаков уничтожит полк солдат, как пара волков вырезает стадо овец. — Всё повторяется, — нарушила молчание Вита, — Армия немертвых стоит на пороге мира. Вы должны быть готовы. Последние слова она произнесла, глядя в глаза Ван Хельсингу. — Время цыганских королей прошло, когда сгинул род Валериусов. Конец Дракулы стал началом конца и для нас. Наш род ослаб и тает с каждым днем. Но покуда я шувани, я обязана беречь то, что осталось, — Вита окинула взглядом поляну, людей и кибитки-вардо, — Мы уйдем, так далеко, как сможем. Будем собирать и защищать, кого сумеем. К моему удивлению Ван Хельсинг кивнул. — В этой войне вы уже сделали достаточно. Особенно для меня. — Я сделала лишь то, что в моих силах — отпугнула зверя. Один раз. Второго не будет, — старая цыганка повернулась, и свет костра очертил ее фигуру зловещим ореолом, — Знай, охотник, что отныне ты ходишь по краю бездны. Зверь внутри тебя будет ждать. И если ты вновь дашь ему волю, уже никто не загонит его обратно. Это будет конец. — Знаю, — произнес Ван Хельсинг. И улыбнулся. От этой улыбки мне захотелось кричать так, чтобы голос взмыл до самых холодных звезд и достиг ушей Бога. Чтобы Он услышал… — Все в порядке, — Ван Хельсинг провел рукой по моей щеке, — Разве не ты говорила, что у нас еще есть шанс? И в этой битве мы не будем одиноки. — Да! — я тоже заставила себя улыбнуться, — И когда всё кончится… мы станем свободны. Мы смотрели, как искры взмывают в черное небо, словно пылающие перья серафимов, и протяжное пение цыган наполняло душу щемящей остротой жизни. И так хотелось верить, что все сбудется. Была ночь 29 августа.