Волчья фиалка

Пойдем со мной, бежим со мной, Летим со мной, летим. Рискни, приятель, пусть ворон каркал — Черт с ним. Забудь о прошлом, я вижу весны, Нам — к ним. Ночной тропою, встречая зори, Купаясь в облаках. Преград не зная, тоску сжигая В кострах. Навстречу Солнцу, швырнуть в колодцы Тьму-страх. Я с вьюгами прощаюсь, Я с Солнцем обнимаюсь, — Пойдем со мной! (Калинов мост — «Пойдем со мной») В это же время в Ватикане.

— Проклятье, — выдохнул сквозь зубы Карл, тяжело привалившись к мраморной колонне, — Чертовы… ступеньки. Даже приняв сан, даже спустя столько лет он так и не смог избавиться от привычки изредка сквернословить. Утешало то, что сейчас для этого имелись все основания. Кровь яростными молоточками стучала по вискам, дыхание вырывалось рваным хрипом… а впереди было еще несколько лестничных пролётов! Да, приходилось признать, что ему уже не по силам одолеть бесчисленные лестницы и переходы штаба с тем же проворством, что и полвека назад. В своё время он, юный послушник, потратил немало часов, плутая по здешним лабиринтам… Однако Карл никогда не жалел об ушедшем времени, ведь легкость ног он променял на знания, которыми едва ли могли похвастаться иные ветераны Ордена. Кропотливые исследования позволили ему проникнуть в тайны ватиканских катакомб и стоящих над ними дворцов и соборов. Теперь Карл мог по одному лишь рисунку плит под ногами определить, в какой части штаба находится, и найти кратчайший путь, или по едва ощутимым шероховатостям определить, какие секреты таятся внутри древних стен. Благодаря этому он всегда был в курсе всех дел Ордена. В последние годы, когда обстановка стала накаляться, Карл даже завел привычку прогуливаться по некоторым коридорам, которые не выделялись среди прочих ничем, кроме одной особенности: если встать в нужном месте у невидимых вентиляционных отдушин, пронизывающих кладку, можно было услышать, о чем говорят в неких высоких кабинетах за закрытыми дверьми… Как раз из одного такого коридора он и выскочил минуту назад, после чего, едва совладав с дрожью во всем теле, опрометью кинулся на штурм крутых лестниц. Но стоило отдышаться, и в ушах Карла вновь зазвенело эхо услышанного разговора. — Оборотень? ОН?! Немыслимо! — После стольких лет… — Невозможно! Это ошибка. — Увы, нет никаких оснований не доверять моему человеку. Кроме того, у нас и раньше возникали подозрения… Будем честны: мы сами виновны в том, что позволили так долго себя обманывать. Мы видели то, что желали видеть, отворачиваясь от очевидного… — Что вы имеете в виду? — Многие здесь уповали на ниспосланное в лице этого человека благословение. Древние предания, апокрифы… Левая Рука Господа — его появление знаменовало, что Господь ведет нас в этой борьбе. И все подвиги служили тому подтверждением. И все же — невероятные стечения обстоятельств, исключительная удачливость, ни одного серьезного ранения… не говоря уже о строптивости и пренебрежении правилами. Знаков было достаточно, но мы забыли, что грань между благословением и проклятьем порой тоньше волоса. — Нет! Слишком многое не сходится… Как он сумел сопротивляться проклятью так долго, как сумел скрыть это не только от нас, но и от своих товарищей? Как же его нынешняя напарница? Помнится, вы возлагали на нее определенные надежды… — К сожалению, на ее счет тоже имеется ряд подозрений. Впрочем, я согласен с вами, ведь речь идёт далеко не об обычном агенте. Новая халатность недопустима, мы должны тщательно всё изучить, прежде чем… — Прежде чем — что? Вы осознаете, что будет, если всё выйдет за пределы этой комнаты?! Для многих Ван Хельсинг — живой символ Святого Ордена. Один лишь слух… лишь тень, брошенная на его имя, накроет нас всех! И если другие рыцари узнают, что тот, на кого они ровнялись, истории о ком вдохновили их примкнуть к нам — все это время был чудовищем, с которым они призваны бороться… Это подорвет саму веру в наше дело! — Поэтому мы должны соблюдать осторожность. Тут вы правы — публично уличив и уничтожив лучшего охотника, мы нанесем еще больший удар самим себе… — И что вы предлагаете — и дальше делать вид, будто все в порядке, дожидаясь, пока он не обернется монстром прямо у вас на докладе? — Нужно разработать план. Кроме того, нельзя забывать о внешних факторах. Неопределенность с Дракулой, активность нечисти во всей Европе… все это может быть взаимосвязано. Мы рискуем вновь оказаться в окружении врагов, и за неимением лучшего, надо пытаться использовать сложившуюся ситуацию… Едва слышное эхо шагов из-за поворота заставило Карла подскочить. Кажется, на эти минуты он даже позабыл дышать, но теперь вдруг ощутил, как волосы на макушке встали дыбом. По коридору тянуло сквозняком, что подтвердило опасения — кто-то открыл дверь с другой стороны и теперь шел в его сторону… Окончательно Карл пришел в себя одолев последний пролет и выскочив в душные августовские сумерки. В конце лета жара в Риме становится особенно нестерпимой, и кажется, что даже рельефные тела античных божеств в фонтанах блестят от пота, а святые на колоннаде святого Петра преют в своих мраморных хитонах. Карл поднял взгляд на гуляющие над Ватиканом тучи. Вот-вот должна была разразиться гроза. Но он не мог более ни минуты задерживаться в штабе и поэтому, еще раз посетовав на свои дряхлые ноги, устремился к библиотеке… — Сперва предупредить… нет, сперва проверить зелье! Хоть бы на этот раз удалось, — захваченный судорожными размышлениями, Карл едва обращал внимание на дорогу, которой ходил уже сотни раз. Тем более он не думал о том, чтобы смотреть по сторонам. Или оглянуться. Иначе он наверняка бы заметил тень, бесшумно скользящую следом. Первая молния сверкнула над куполом собора Святого Петра, когда Карл огибал фонтан у Бельведерского дворца. Глухой рокот заставил старого монаха непроизвольно съежиться. Карл терпеть не мог грозы. С тех самых пор, как ему довелось бежать под смертоносными всполохами по рушащемуся мосту крепости Дракулы. Удивительно, но при этом страха перед электричеством рукотворным у него не было и в помине! Именно Карлу пришла в голову идея вместо химической горелки для приготовления зелья использовать недавно изобретенную электрическую плиту. Когда Ван Хельсинг обрисовал задачу, Карл понял, что варить противоядие у себя во флигеле нельзя — слишком много там бывало посетителей. Оставался чердак библиотеки, и электроплита решала проблему открытого огня и позволяла выдерживать нужную температуру. Поколдовав с аккумуляторами, Карл добился, чтобы ему не нужно было постоянно следить за зельем — достаточно дважды в день наведываться на чердак, что снижало риск разоблачения. — Да уж, риск… самое время об этом подумать, — ворчал Карл, взбираясь по винтовой лестнице, в то время как в голове его крутилась лишь одна отчаянная мысль: Пожалуйста, пусть получится! На новую попытку нет времени… Уже приставив лестницу к люку, Карл замер, цепляясь одной рукой за перекладину, а другой за грудь, которую вдруг пронзила тупая игла боли. Нет уж… пора завязывать скакать по чердакам. Как только эта свистопляска с зельем закончится, он возьмет неделю отдыха. И будет сидеть в кресле с книгой, потягивая холодную сангрию! Но это потом, а сейчас… Карл вгляделся в полумрак чердака, ориентируясь на тихое бульканье. Есть! После трёх неудачных попыток, зелье наконец утратило вид болотной жижи и обрело долгожданный багровый оттенок. Такого же цвета было зелье в замке Дракулы! Выдохнув, Карл на всякий случай проверил, что основная реторта и соединенные с ней колбы целы, плита нагрета до нужной температуры и все реактивы под рукой. Ему даже не требовалось сверяться с записями, после трех лет неудачных попыток Карл мог хоть во сне повторить замысловатую рецептуру. — Остались… измельченные волчьи ягоды, — тщательно сверив дозу, Карл до крупинки ссыпал порошок в ёмкость и торопливо заткнул клапан пробкой — пару месяцев назад он заработал ожог, просто подержав руку над поднимающимся от зелья паром. Осталось подождать, пока жидкость не выварится до нужного объема. А пока можно расслабиться и подумать над тем, как предупредить Ван Хельсинга. За окном вновь громыхнуло, и по крыше забарабанили первые капли дождя, но Карл уже не обратил на это внимания, прохаживаясь взад-вперед и тихо бормоча под нос — давняя привычка лабораторного ученого, в одиночестве корпевшего над своими исследованиями. Долгое время звук собственного голоса был для Карла единственным собеседником, если не считать мертвого эха голосов на страницах книг. И его это вполне устраивало… до тех пор, пока Ван Хельсинг не вытащил неказистого послушника из его уютного лабораторного мирка и не швырнул в самую гущу смертельных приключений. Мог ли Карл тогда предположить, что этих приключений хватит ему на всю жизнь?.. И теперь уже ему нужно вытаскивать друга из передряги. Но чем усерднее Карл об этом размышлял, тем больше убеждался, что возвращаться в Орден Гэбриэлу нельзя. — По крайней мере, пока не примет зелье, — наконец изрек он и устало потёр лоб, — Но если в Рим нельзя… кому-то придется отправиться ему навстречу. И кто бы это мог быть? Сделав для верности еще один круг, Карл уставился на свое выпуклое отражение в запотевшей стенке реторты. — Похоже, старина, придется тебе снова тронуться в путешествие… — И далеко? Тупая игла снова шевельнулась в груди, заставив Карла поморщиться. Старый дурак, даже люк за собой не закрыл… «Главное не суетиться», — размышляет Карл, медленно поворачиваясь, — «Если, сохранять уверенность, удастся все объяснить. Наверняка, это…» Заготовленные слова застряли в горле, когда он увидел человека возле люка. Вспышка молнии очертила осунувшееся, искаженное ранними морщинами лицо под тенью неровно остриженных похожих на солому волос. Но глаза… Эти льдистые глаза не перепутать ни с какими другими. — Жиль?! — выдавил Карл, — Говорили, что… так ты не умер в лечебнице? — Умер, — без выражения повторил Жиль, дернув лицом — Карл даже не сразу распознал в этом подобие улыбки, — Я… призрак? Он шагнул вперед, и Карл убедился, что изменения затронули не только его внешность. Походка, прежде вальяжная, стала дерганной, словно движения манекена. А взгляд Жиля казался странно расфокусированным… пока не уперся в Карла. — Зачем призраки приходят? Оконное стекло пронзительно звякнуло, вторя грому. Гроза разгулялась не на шутку. — Не знаю, никогда не встречал призраков, — Карл как бы случайно сделал шаг в сторону от Жиля, оказавшись чуть ближе к люку. — Ради мести. Карлу хватило одного взгляда в эти подернутые инеем зрачки, чтобы понять, с кем он имеет дело. Странствуя с Ван Хельсингом, он навидался людей с такими глазами. — Ладно. И за что же ты пришел мне мстить? — Карл старался не делать резких движений. — Ты сокрыл зверя, — Жиль дернулся, преграждая Карлу путь. — Зверя? — взгляд Карла метнулся от люка к окну — слишком узкому — затем к столу перед ним. Под ворохом инструментов и старых чертежей что-то поблескивало. — Меня не проведешь, старик! Я видел его. Охотника, ставшего зверем. — Чт… А-а-ах! — как всегда, в миг напряжения мозг заработал стремительно, сопрягая прежде бессвязные факты в цельную картину, — Так это ты! Ты и есть человек кардинала! Вот зачем тебя вытащили из лечебницы — следить за своими товарищами? — Мне велели искать волков средь агнцев. И я нашел… целое логово, — Жиль взмахнул рукой, и Карл лишь теперь заметил пистолет. — Мозги тебе вправили на славу, — пробормотал он, наблюдая, как взгляд Жиля скользит по шкафам вдоль стен, по склянкам на столе…и замирает на реторте с зельем. — Слушай, Жиль! — Карл попробовал преградить путь к столу, но нацеленное на него дуло красноречиво дало понять, что лучше не дергаться, — Помнишь, что с тобой случилось? Ты видел Дракулу, видел, что он сделал с твоим братом? Вот кто настоящий враг!.. — Черный зверь — вот мой враг, — лицо Жиля вновь дернулось в гримасе. Он смотрел на стеклянные переливы пробирок и бурлящее зелье, словно ребенок, выбирающий, какой подарок развернуть первым. А Карл вдруг подумал, что сейчас он, пожалуй, сможет допрыгнуть до люка. Беги, дурак, и, может, у тебя будет шанс… Очередной всполох молнии за коном заставил Жиля моргнуть. И Карл прыгнул. Но куда ему было тягаться в скорости с одним из лучших охотников на оборотней. Конечно, Жиль его опередил — дерганные движения разом сделались быстрыми и плавными, наперед угадывающими каждый шаг противника. Он легко подсек Карлу ноги и перехватил поперек туловища, когда тот, потеряв равновесие, упал вперед. Но старик, вместо того чтобы вырываться, вдруг вцепился в руку с пистолетом и ловко ее вывернул. Ха, за годы службы с Ван Хельсингом неловкий послушник успел кое-чему научиться! Выстрел, грянувший в потолок, потонул в громовом раскате. В следующую секунду пистолет лязгнул об пол и отлетел к стене, но Карл не дал противнику опомниться. Навалившись всем телом, он толкнул Жиля. Но не к люку! А к заваленному мусором столу. Жиль взревел, с размаху приложившись об угол стола, и тут же на него осыпалась кипа скомканных бумаг. Когда же он снова смог видеть, над ним стоял Карл. Тяжело дыша и сжимая в руке нечто вроде карманного гарпуна. Долгими ночами, присматривая за зельем, нужно было чем-то себя занять. Хотя большинство охотников предпочитало современные винтовки и пистолеты, опыт подсказывал Карлу, что против вампира нет средства лучше, чем болт прямо в сердце. И потом, ему нравилось мастерить эти маленькие произведения ружейного искусства — старческая сентиментальность, не иначе… — Уж извини, украл твою идею, — просипел Карл, положив палец на спусковой механизм. Рука его больше не дрожала. Жиль осклабился. — Ты помогал ему все эти годы. Ты заодно со зверем. Ты такой же. Он рванулся вперед. И одновременно гарпун выплюнул тонкий болт. Кровь брызнула на пыльные доски чердака. И Карл поверил в свою удачу. На целое долгое мгновение. Но тут Жиль вскочил, и старый монах увидел, что болт лишь оцарапал его плечо. Коротко рыкнув, охотник одной рукой рванул стрелу из раны, а другой дернул оторопевшего старика за полу рясы. Карл опрокинулся, и они покатились по полу, пока не врезались в ножку стола. Жиль быстро встал, заодно подняв с пола пистолет. А Карл так и остался лежать. Судорожно хватаясь за торчащий из живота окровавленный болт. — Всё воздается, не так ли? Карл безмолвно следил за движением пистолета. Жиль поймал его взгляд. — Раньше я думал даровать тебе легкую смерть. Но теперь… — он извлек из внутреннего кармана несколько шариков с желтоватой жидкостью. Даже сквозь пелену боли Карл распознал зажигательные ампулы — смесь, разработанная Орденом на основе «греческого огня», очень эффективного против ведьм. — Сгинешь, как и подобает колдуну, — Жиль с размаху разбил первый шарик о лабораторный стол, — Глядя, как с тобой сгорают все твои труды. Желтое с зеленым окаемом пламя взвилось вверх, а Жиль уже швырнул остальные шарики в ближайший шкаф и на пол, засыпанный клочками бумаги. Карл дернулся, вдохнув знакомый резкий запах. Во времена работы в лабораториях этот запах сопровождал его повсюду. Он любил его — запах интересной работы, азарта… Карл лежал неподвижно, наблюдая, как Жиль склоняется над ним. — До встречи в аду, — странно, но в голосе его не было ликования. В этом голосе вообще ничего не было. После того, как крышка люка захлопнулось, самым сложным оказалось заставить себя шевелиться. Лишь с третьей попытки Карлу удалось упереться ладонями в пол. Воздух вокруг уже стал плотным и горячим, но Карл ощущал лишь ползующий по телу холод… Если выдернуть болт, он за считанные минуты истечет кровью. К горлу подкатила тошнота, и Карл сплюнул темный кровавый сгусток. В этот миг пламя полностью охватило лабораторный стол. Жалобно зазвенели, разлетаясь, колбы и склянки, а содержимое их плевалось искрами всех цветов радуги. Вдруг пламя яростно зашипело, и чердак заволокло пахнущим травами дымом — это сгорали порошки и смеси, добытые в заветной земле Тир-на-Ног… И Карл мог лишь беспомощно наблюдать, как реторта с зельем покрывается паутиной трещин, а жидкость, вскипая, резко темнеет. Противоядие… результат целого года работы, безвозвратно загублен! Ярость придала сил, и Карл пополз сквозь дым и жаркие искры. Второй стол пока еще не был охвачен пламенем. И он видел ее там, под кипой бумаг, когда схватил гарпун… Последние силы ушли на то, чтоб подняться. Едкий дым раздирал горло и глаза застилали слезы, пока руки шарили по столешнице в поисках маленькой деревянной шкатулки. Даваясь кашлем, Карл подтянул к себе клочок бумаги. Брызги чернил мешались с каплями крови, пока рука выводила неровные строки. Когда он закончил, в глазах все плыло… И пламя плясало совсем близко. Гул огня слился с ревом бури в окне — стекло разлетелось от жара. Карл втиснул письмо в шкатулку и изо всех оставшихся сил швырнул ее подальше от огня. И лишь после этого повалился, глядя в задымленный потолок. Черт бы побрал этого Жиля — хочется верить, что пожарная служба Ватикана примчится до того, как пламя распространится на нижние этажи библиотеки… В рябящих всполохах ранеными птицами кружились тлеющие листы бумаги, а в горящих картотечных ящиках что-то свистело и завывало — будто с бессчётных страниц на волю рвались призраки давно побежденных чудовищ. Слабеющими руками Карл взялся за конец болта. И потянул. Боли больше не было. Струйки дыма плыли над ним, замысловато завиваясь. Карл отбросил болт и сунул руку в карман. Пальцы привычно принялись перебирать золотистые янтарные шарики четок — подарок Йоли, добытый во время охоты на русалок на прибалтийском побережье. Хм, не так уж всё и скверно. Единственное, о чем он жалел сейчас — что не сможет сказать своему лучшему другу, чтобы тот не винил себя в случившемся. А ведь он будет… И Йоля будет плакать… а потом они снова наворотят глупостей. И некому будет их образумить. Да, Карл жалел. Но лишь об этом! У него была долгая, невероятная жизнь. И страшно подумать, он мог прожить ее добровольным затворником подземелий Ордена, обложившись книгами и время от времени взрывая соседей по лаборатории. Он мог просидеть в безопасности за толстыми стенами, изучая все чудеса мира! Но так и не прикоснуться ни к одному из них… Если бы Ван Хельсингу не взбрело в голову взять его с собой в Трансильванию. Карл не раз задавался вопросом, что заставило лучшего охотника Ордена взять в помощники его, неловкого мозгляка-монашка? И как после всех передряг они ухитрились не только выжить, но и остаться друзьями? Ван Хельсинг изменил его, научил храбрости, решительности… сумасбродству. А Карл учил его быть рассудительнее, не рубить с плеча… порой и буквально. В их прошлом были тьма, боль, ужас… но были там и радость, ликование и свет. И если бы в тот далёкий день Карл вдруг узнал, куда привет его эта дорога… он бы ни секунды не колеблясь прошел по ней снова! Внезапно Карл ощутил, что огонь почему-то уже не обжигает — наоборот, его словно овевает теплый ветерок. А вместо едкого дыма он вдохнул запах… подсолнухов? Всполохи вокруг — уже не языки пламени, а качающиеся головки солнечных цветов! И Карл вспомнил, как давным-давно, вскоре после возвращения из Румынии, скакал бок о бок с Ван Хельсингом по тосканской долине… и такое же золотое море волновалось у его ног до самого горизонта. — Такого не вычитаешь в книгах? Карл закрутился в седле, пытаясь понять, откуда раздался голос. Но на подсолнечном поле он был один, лишь конь под ним нетерпеливо храпел и приплясывал. Солнце припекало, и воздух звенел от пчел. Кажется, этот путь он должен одолеть один? Карл сдернул капюшон и с наслаждением зажмурился, чувствуя, как ветер ерошит вьющиеся на висках русые вихры. Что ж, не беда! Ведь однажды они встретятся снова. Непременно. Карл ударил пятками в бока лошади и, со свистом рассекая теплый воздух, устремился вперед по золотому полю.

***

Даже шесть лет спустя Рим не перестал завораживать меня. Возвращаясь после каждого задания, я замирала посреди площадей, очарованная игрой солнца на куполах церквей, ажурными фасадами базилик и скульптурами фонтанов в облаках искрящихся брызг. Я любила и широкие улицы, полные шума и суеты, и укромные дворики, с карнизами, заросшими плющом, любила открытые террасы, кофейни и сады… Но сегодня, сейчас, все это вдруг оказалось где-то невообразимо далеко. Не было предвестия, никакого тревожного чувства…пока на въезде в Ватикан среди множества незнакомцев я вдруг не увидела заплаканное лицо Анастасии. Сердце пропустило удар… и ухнуло куда-то, оставив сосущую пустоту. Анастасия говорит. И говорит, и говорит срывающимся голосом. Пожар в библиотеке… ставил опыты… взрыв реагентов… неосторожность… слишком стар… Слова накатывают, словно приливная волна. Она накрывает с головой, и на уши давит звенящее чувство… нереальности. Анастасия говорит о похоронах. Уже через несколько часов! Невозможно, невозможно… Тело обезображено огнем, гроб будет закрытый. Этого не может быть… Это невозможно потому что невозможно… — Вставай. Надо идти, — раздалось надо мной. И я даже не сразу поняла, что это Ван Хельсинг. Такого голоса я не слышала у него никогда. А потом уже отстранено осознала, что сижу на корточках прямо на мостовой, запустив пальцы в волосы. Звенящий гул нарастает, заполняя пространство, окружая невидимым куполом. Я встала. Гэбриэл шел впереди, мы с Анастасией на шаг позади, и я не решилась поравняться с ним, заглянуть в лицо. Я смотрела на его спину. Очень прямую спину. Ван Хельсинг шел так, словно на нем не плащ, а тяжелые латные доспехи. Анастасия рядом снова начала всхлипывать, но мои глаза были сухими, как пески Гоби. Потому что заплакать сейчас — значит принять реальность происходящего. А мне почти удалось убедить себя, что это нереально. И поэтому я чуть не врезалась в спину напарника, когда тот резко остановился. — Я должен его увидеть. — Не выйдет, я уже пыталась, — Анастасия обняла себя руками за плечи, — Его сразу забрали… чтоб подготовить. Спешат из-за жары… Но Ван Хельсинг словно не слышал. Он повернулся, и я невольно сжалась при виде линий, прорезавшись его лоб и притаившихся под скулами теней. — Сможешь доложить о задании одна? Скажешь, что я был ранен... — он дернул плечом, которое и в самом деле пострадало в схватке, — ...и пошел к медикам. — Но церемония через два часа! — робко напомнила Анастасия. Казалось, Ван Хельсинг изо всех сил стиснул зубы. Чтобы из него не вырвалось что-то. — Я все сделаю, — проговорила я, и он исчез в тени переулка. Волна шепотов и взглядов преследовала меня до кабинета кардинала. А за дверями — тишина. Хорошо, что за эти годы Ван Хельсинг научил меня держаться на докладах. Я нашла точку в узоре на обоях позади кардинальского кресла и не отрывала от нее взгляд. Вопросов было на удивление мало. Его Высокопреосвященство вел себя странно, даже не ловил мой взгляд, как всегда. Но меня это не удивило. Сейчас меня едва ли что-то могло удивить. Я сохранила спокойствие, даже когда кардинал приподнимается в кресле, слушая рассказ о тварях в немецкой форме. Про Маргарету я ничего не сказала, ведь иначе пришлось бы рассказать о ее бегстве и схватке с медведем… — Полагаю, до вас уже дошли скорбные вести? — Дошли, — слова вдруг застряли в горле сухим комком. — Расследование ведется, но мы надеялись, что вы сможете внести какую-то ясность. Вы знали преподобного Карла лучше многих… и можете знать, что заставило его посреди ночи проводить опасные химические эксперименты в опечатанном помещении. — Каком помещении? — я моргнула, кажется, первый раз за минуту. — Старая мастерская на верхнем этаже библиотеки. Карл когда-то лично настоял, чтобы ее закрыли… странное совпадение. И есть подозрения, что он уже давно над чем-то работал. — Преподобный Карл всегда над чем-то работал, — я снова уперлась взглядом в дурацкую розочку на стене, — В последнее время работы хватает всем. Ван Хельсинг и я… мы почти не бывали в Риме и не могли знать всего… Кардинал взглянул на меня, словно ожидая продолжения, а потом развел руками. — Что ж, у нас еще будет возможность все обсудить. Но знайте, что преподобный Карл посвятил жизнь служению Ордену. И не смотря на трагическую гибель, мы намерены воздать за все подвиги, совершенные им во имя Святой Церкви и всего человечества. — Даже не сомневаюсь! Я почти дошла до двери, когда из-за спины раздался голос кардинала. — Вы становитесь похожи на него. Будьте осторожнее — не всем здесь это нравится. Я сжала кулаки и с посмотрела кардиналу прямо в полукружья очков. — А я здесь не за тем, чтобы нравиться… Ваше Высокопреосвященство, — я склонила голову и нарочито аккуратно закрыла за собой дверь. И в тот же самый миг купол вокруг меня разлетелся, и реальность настигла, навалилась непомерной тяжестью. Я едва успела добежать до первого коридора, где вжалась лицом пыльный и наверняка раритетный гобелен. И заревела так, как не ревела уже давно, задыхаясь и размазывая грязь и слезы по лицу. Так меня и обнаружила Анастасия. И там же, в безлюдном коридоре, прижавшись плечом к плечу мы разделили содержимое моей фляжки. После чего едва успели добраться до Тевтонского кладбища Ватикана. Смерть меняет все — банальная истина, но, кажется, я поняла ее лишь теперь. Просто... что-то надкалывается внутри, и вместе с этим исчезает какая-то часть мира. Цвета блекнут, звон колокола превращается в дребезжание... С первого дня в Ордене мне усердно вдалбливали, что, избрав этот путь, каждый день я должна быть готова к смерти. Morituri te salutant… И все же я оказалась не готова. Карл был для меня константой, воплощением того немного, что охотники могли иметь взаимен обычной жизни. Он был первым и едва ли единственным, кто тепло встретил меня в Ордене. Странный монах указал мне дорогу, когда я плутала по дорожкам Ватикана… и с того самого дня он продолжал делать это. Указывал путь во мраке. И не только мне — в этом я убедилась на церемонии. Необычайно помпезной и долгой. Но я не слушала речей и не смотрела на торжественную процессию. Не смотрела даже на гроб, оказавшийся несоразмерно большим и богато украшенным. Я смотрела на людей. Прежде я не задумывалась, какое на самом деле место Карл занимал в Ордене. Хранитель архива — не такая уж высокая должность. И тем не менее, кроме сотрудников библиотеки, здесь были начальники почти всех исследовательских отделов, хранители артефактной и арсенала, мифозоологи и оружейники… Многих я видела впервые, другие кивали мне, с печалью и сочувствием. Но я к ним не пошла. Осталась с Анастасией, чуть в стороне ото всех. Она уже успела рассказать, что Карл, оказывается, давно распорядился, чтобы его последняя ученица стала его заместителем. По официальной причине — потому что Анастасия лучше прочих разбиралась в его системе архивации данных. — Предусмотрителен как всегда, — я невольно улыбнулась, вспомнив как плутала в архиве Ордена в свой самый первый день. Однако многие были недовольны тем, как своевольно Карл назначил никому не известную девчонку из Венеции… И потому я стояла рядом с Анастасией. Чтобы все видели, на чьей я стороне. А если меня недостаточно — пусть вспомнят, кто мой напарник. И что его связывает с тем, на чью могилу сейчас устанавливают памятную плиту с золотой табличкой. Впрочем, вряд ли кто-то об этом мог забыть. Я чувствовала взгляды. Кое-кто крутил головой, выискивая… того, чье отсутствие говорило куда больше, чем могла вместить торжественная эпитафия кардинала. Едва официальная часть завершилась, я увидела, как со всех сторон к нам идут люди. И поняла, что не выдержу. Скомкано извинившись, я позорно улизнула, затесавшись в стайку студентов-библиотекарей. Я хотела видеть лишь одного человека. И пошла в то единственное место, где он мог быть. Еще на подходе к библиотеке я увидела закопчённый провал в крыше. Но огонь не затронул другие этажи. Анастасия сказала, что той ночью разразилась гроза, и дождь прибил пламя. Многие думали, что в крышу ударила молния. Но когда пожарные добрались до чердака, стало ясно, что огонь шел изнутри. Чем выше я поднималась по знакомым ступеням, тем больше тяжелели ноги. Там, где прежде мы ставили стремянку, была обугленная дыра. В полу чердака зиял провал с остатками рухнувших стропил. Пепел реял в лучах, проникающих через дыру в кровле, и оседал на узкие, лишь у самых стен оставшиеся края обугленных досок. На опасно накренившихся обломках стоял Ван Хельсинг. — Надеюсь, у тебя была веская причина, — проговорила я, давясь от запаха дыма. — А что, многие расстроились, что я не принял участие в спектакле? — Похороны Карла — по-твоему спектакль?! — И чертовски хорошо устроенный. Вопрос только, для кого, — Гэбриэл повернулся, и я увидела, что его руки черны от сажи, — Ты ведь знала его не хуже меня — Карл терпеть не мог церемонии. Он даже не хотел быть похороненным здесь. — А где? — тупо переспросила я. — На озере Гарда. Я был с ним как-то в его родном городке Сирмионе. Там красиво. — Постой, — на меня снова накатило чувство нереальности, — Тогда зачем… — Затем, что кто-то очень старается пустить пыль в глаза, — Гэбриэл пнул кусок обугленной деревяшки, и та рассыпалась прахом, — Смотрите, как мы скорбим — чтобы ни у кого не возникло сомнений… И чтобы все скорее забыли, что произошло на самом деле! — На самом деле? — эхом повторила я, и в ту же секунду в голове наступила холодная ясность. Теперь это уже не было просто горем — это была та работа, к которой я привыкла. Работа охотника, идущего по следу. — У Карла хватало друзей в Ордене кроме нас. И у многих могли возникнуть вопросы. — Но отвечать на них никто не собирается. Поэтому ты решил выяснить сам… Пока все на церемонии?! Ван Хельсинг кивнул и сел рядом на кусок кровельного настила. — Мог бы мне сказать. Он был и моим другом… — Было нужно, чтобы ты была там, у всех на виду. Если бы не было нас обоих… Это бы уже вызвало подозрения. Так у меня было больше времени и шансов найти… — Что? — я подалась вперед, но тут же отшатнулась, напоровшись на взгляд Гэбриэла. Его глаза покраснели… хотя, может, это от пепла? — В морге его не было. Тело хранили где-то в другом месте. — Но зачем? — Может не хотели, чтобы кто-то обследовал и нашел что-то, чего быть не должно? Тебя не удивила быстрота? Пожар был прошлой ночью, а похороны уже сегодня. Будто кто-то торопится прибрать за собой… — Значит… ты не веришь, что это был несчастный случай? Ван Хельсинг посмотрел на меня так, словно я сморозила величайшую глупость в жизни. — Карл был химиком от Бога. Он полжизни провел в лабораториях и дожил до седин, сохранив полный комплект пальцев и глаз. Он три года в одиночку трудился над зельем, не вызывая ни у кого подозрений. Нет, я не верю. Я съежилась, почти ощущая, как нас окружают неведомые враги. Теперь мы одни… почти. — Знаешь, Анастасия сказала мне… Она хочет остаться здесь, с нами. Вместо Карла. — Скверная идея, — напарник кивнул на пепелище, — Вот что бывает с теми, кто нам помогает. — Я так и сказала. А она ответила, что не нам решать. И что-то по-русски. Вряд ли комплимент. — Карл знал, кого брать в приемники, — Гэбриэл потер лицо, и от скулы до переносицы у него протянулась косая черная полоса. — Еще она сказала, что с того нашего приезда в Венецию Карл все время ей звонил и писал… словно заранее ее готовил! — у меня вдруг перехватило дыхание, — Гэбриэл, мне кажется… он предвидел! Лицо Ван Хельсинга оставалось непроницаемым, словно маска, помеченная углем. — Похоже на то, — он протянул мне что-то, что я приняла за обугленную головешку. Но потом под слоем блеснул оплавленный замок. Шкатулка! Та самая, что дал нам Джинстон. — Нашел в углу. Ее как нарочно туда зашвырнули… чтобы сберечь. — И… всё? — пробормотала я, чувствуя, как остатки шкатулки рассыпаются в пальцах. Гэбриэл не ответил. А я будто заново увидела разоренную пламенем комнату, совсем недавно хранившую столько тайн… — Ничего не осталось. Совсем ничего, — повторила я, лишь теперь в полной мере осознавая, — Что же теперь… — Ничего. Всё. Хватит, — Гэбриэл бросил на меня взгляд. Один короткий взгляд, который ясно дал понять: Ни слова. Ни слова о противоядии. Не сейчас. И никогда больше. — Огонь был сильный. Может, это к лучшему. Если бы тут что-то нашли… — Кардинал уже пытался выведать, — я вдруг почувствовала, как на глаза вновь наворачиваются слезы и до крепко закусила губу, — Все равно, Гэбриэл… нужно что-то делать! Ничего уже не будет как прежде! — Не будет, — Ван Хельсинг уставился на руки, словно лишь теперь заметил грязь, — Но я не могу уйти, не узнав правды. Ради него. Ради всего, что он сделал для меня. — Для нас, — я вскочила, и крепко сжала свои руки на его стиснутых черных пальцах, — Ты прав. Мы не можем это так оставить. Но… с чего начать? — Начну с того, что пойду и попрощаюсь, — Гэбриэл отвернулся и спрыгнул вниз, на лестницу. А я сделал вид, будто не вижу странного блеска в его глазах. А потом я долго стояла у ограды и смотрела на него, застывшего над могилой словно статуя в душных сумерках. Жара прогнала других скорбящих, и последние лучи расплавленного солнца очерчивали крыши Ватикана имбирно-красным ореолом. И в этот миг я поняла, что никогда больше не захочу назвать это место…домом. Потому что каждый раз я стремилась в Рим не ради вечного блеска дворцов и соборов, не для того чтобы с триумфом доложить о новой победе, а потому что знала, что там, в уютном флигельке среди книг будет ждать Карл со своей лукавой улыбкой. И лишь у заваленного книгами стола, потягивая сангрию и слушая, как они с Ван Хельсингом беззлобно спорят, обсуждая очередное приключение, я ощущала себя на своём месте. Отныне этого места не было. Рим утратил для меня своё очарование. А на следующий день началась война.