Волчья фиалка

Время лечит, тех, кто жив… Мне на плечи руки положи. Этот танец, словно тень, Что растает в темноте… Пепел на губах, надо сделать шаг, Что бы побороть свой страх. Я ходил по краю, я срывался вниз… Что искал, не знаю, среди сотен лиц! Я упал, но обещают мне твои глаза — Небеса! (Sunburst — «Небеса»)

В зимнем лесу тихо. Это особый сорт тишины, когда звуки, едва родившись, теряются в кристаллах снега, навеки плененные в лабиринте льдистых граней. Эта тишина знакома всем, кто бывал в заснеженном лесу и пугался его немой белизны. Но немногим известно, что куда страшнее в этом безмолвии утратить ощущение… запахов. Потому что запахи исчезают перед самым сильным морозом, когда кажется, что всё живое в лесу — исчезло. Остается лишь холод, власть которого русские солдаты познали в январе 1940 года. Война, которую лаконично назовут Зимней, шла уже больше месяца вместо самоуверенно заявленных двух недель, за которые советские стратеги полагали разбить малочисленную и слабо оснащенную финскую армию, пройти победным маршем по лесам и полям и дать торжественный парад в Хельсинки аккурат к юбилею Сталина. Однако за минувшие недели красная армия не только не смогла проломить узкую полосу укреплений Маннергейма, но еще и с каждым днем всё глубже утопала в болотах и крови собственных солдат. Пока русские теряли людей и танки в лобовых атаках, отряды финских лыжников совершали быстрые налеты с флангов, минировали дороги и перерезали коммуникации, жаля грузного русского медведя в беззащитное брюхо. Медведь рычал и сатанел — финское небо заполонили бомбардировщики, но бомбы чаще сыпались не на боевые позиции, а на мирные поселения. Деревянная Финляндия запылала. А доблестная красная армия намертво завязла на бездорожье, и танки ее уже не были быстры, а броня оказалась не так крепка, как пелось в песне. А затем грянули морозы. Блокированные на узких дорогах войска из последних сил противостояли мобильным финским батальонам. Снег и холод, бывший союзником русских, на сей раз обернулся против них самих. Не хватало продовольствия, патронов, топлива — командование не рассчитывало на затяжную войну. Солдаты и командиры грызли мерзлые сухари, ведь даже маленький костер становился мишенью для стрелков. Встретив огонь противника, изнурённые солдаты залегали, после чего многие уже не вставали. И в это время Советы предприняли одну из самых трагических попыток перехватить инициативу в этой незнаменитой войне. В декабре русские заняли приозерную деревню Суомассалми, которую финны сами сожгли перед отступлением. Оттуда планировалось продолжить наступление до Ботнического залива, тем самым «разрезав» Финляндию надвое в самой узкой ее части. Но финны ударили первыми. Успевшая прославиться бригада полковника Сииласвуо уничтожила русские коммуникации и окружила деревню. Советы бросили на помощь новые войска, которые растянулись на много километров по единственной в тех местах Раатенской дороге. Эта полоса в четыре метра шириной превратилась в бесконечный ледяной кошмар. Финны перекрыли путь, рассекли неповоротливую армию на несколько котлов и принялись методично ее уничтожать. Две недели ожесточенные бои сменялись мертвым затишьем. Тогда и пришел страх тишины. Тишины, что страшнее стрекота пулеметов. Ведь стрельба обозначает противника, в которого можно выстрелить в ответ. Тишина же таила угрозу незримую, жуткую. Среди солдат пошли слухи о суомских «кукушках» — снайперах, что вели охоту с деревьев. Многие клялись, что видели фигуры, порхающие с дерева на дерево. От разлапистых крон веяло враждебным, почти сверхъестественным холодом. Но были и более жуткие истории. Истории, что могли родиться в головах идеологически обработанных советских солдат только среди этих лесов, где оживали легенды о шаманах и демонах зимы. Коченеющие в снегу люди видели крылатые фигуры над верхушками деревьев и призраков за пеленой пурги — а на утро снова не досчитывались товарищей… Офицеры списывали все на холод и истощение, а пропавших клеймили дезертирами, однако и сами избегали вылазок в лес, пока в один из январских дней паника достигла апогея. Казалось, что-то или кто-то подтолкнул людей к отчаянной попытке спастись. Окруженные в Суомассалми попытались уйти под огнем по замёрзшему озеру, белая гладь которого вскоре превратилась в кроваво-грязную ледяную кашу. Солдаты бежали, не слыша приказов, бросая оружие, обозы и лошадей. Тем временем на блокированной дороге финские отряды перерезали сообщение между войсками и штабом. Контрнаступление обратилось во всеобщую панику. Застрявшая в сугробах техника стала отличной мишенью, взрывы разметали людей. Некому было руководить отступлением, каждый думал лишь о том, как спасти свою жизнь. Лес наполнился беспорядочной стрельбой, криками и стонами. Среди этого хаоса едва ли кто-то замечал, когда кто-то вдруг падал в глубокий быстро розовеющий снег. — Эта музыка никогда не меняется, — проговорил Влад, поправляя винтовку, зацепившуюся за сосновую лапу. Разумеется, истории о «кукушках» были легендой, призванной внушить страх. Ни один стрелок не займет позицию, с которой сложно отступить. Обычному человеку не дано скакать по деревьям, как белка. Обычному человеку. Влад накинул капюшон, пряча черные волосы, и прокрался по упругим веткам, словно кот, подбирающийся к скворечнику. Каждый шаг требовал идеальной координации, но он наслаждался необходимым усилием мышц. Вампиры не знают усталости, даже самый слабый из них способен швырнуть в воздух корову, но Владу нравилось звенящее напряжение во всем теле, нравилось чувствовать, как кровь бежит по жилам, принося жар и хищный азарт. Порой ему самому делалась интересно, что за слухи ходят о нем среди финских офицеров. Загадочный советник Сииласвуо, присланный лично Маннергеймом. Безвестный мальчишка, от одного взгляда которого даже у ветеранов бежал мороз по коже. Сам Влад презирал этих вояк, предпочитающих отдавать приказы, не отрывая взгляда от карт в дали от боя. В этом он остался непримиримым средневековым воеводой. И пусть разгоряченных коней заменили грузные машины, а вместо меча руки сжимали винтовочный приклад — чувство было прежним, словно и не было этих пятисот лет! Влад снова ощутил себя живым. Он снова был… драконом! Спусковой крючок чувствителен, как лепесток. Нужно ждать паузы меж ударами сердца… Снег глушит выстрел, и еще одна фигура замирает, раскинув руки — черным крестом на белом снегу. Его товарищи бросаются в рассыпную, озираясь. Но охотник далеко, танцует на кромке серого неба и серебристых еловых лап. — Тебе это нравится? — легкая рябь в воздухе обозначает движение белой фигуры. Вендла скользит среди ветвей, и пар дыхания искрится инеем на ресницах. — А тебе нет? — Влад потянулся заправить за ухо непослушную смоляную прядь, и тут в дюйме от его носа кора на стволе разлетелась фонтаном щепок. — Надо же, нашли! За миг до того, как Влад поймал в прицел человека внизу, Вендла издала острую вибрирующую трель. Красноармеец выронил винтовку и опрокинулся в сугроб. — Так ему все равно конец, — заметил Влад, проводя рукой по лицу — отлетевшая щепка впилась в скулу, и теперь по щеке бежала горячая алая капля. Его первое ранение на этой войне. В прошлый раз, в 15 веке ему полплеча отхватили… тогда он и понял, как важно иметь в бою соратника, который всегда прикроет со спины. Потом Ван Хельсинг не раз спас ему жизнь… Влад тряхнул головой, и набрякшая кровавая капля сорвалась вниз. Приятно ощутить себя прежним… но забываться не стоит. Влад соскользнул на развилку ветвей, выбирая новую цель. — Хватит, — произнесла Вендла, — Они сдаются. И в самом деле, здесь и там солдаты поднимались из снега и с поднятыми руками ковыляли навстречу финским лыжникам. Но не все. Прищурившись в прицел, Влад следил за группой русских, ухитрившихся сохранить построение. Ему не нужно было видеть знаки отличия, чтобы угадать в отступающих начальников штаба. Влад перехватил винтовку и устремился в погоню. Вендла распахнула крылья, но в воздухе снова засвистели пули. Кто-то из русских решил напоследок подстрелить проклятую «кукушку». «Вас не звали в эти леса. Здесь нет ничего вашего. Даже ваши командиры сбежали. Так почему вы продолжаете сражаться?» — за минувшие годы Вендла успела изучить людей, но некоторые стороны их природы так и остались для нее неведомыми. Люди говорили о мире, но все время затевали войны. Они воспевали жизнь и любовь, но по делам их казалось, что они поклоняются смерти. Даже вампиры в их неутолимом хищничестве были понятнее! Но с тех пор как пришла война, Влад все чаще поступал непонятно. Как человек, а не как вампир. И сейчас он летел вперед, перепрыгивая по веткам прежде, чем они успевали прогнуться под его весом. Пусть не его земля и даже не его война, но это было то, для чего Дракула пришел в мир. Как и бессчетные войны прошлых времен — за веру, землю или власть — для него не имевшие значения. Влад воевал по природе своей, как волк вырезает стадо овец, не потому что голоден, а потому что они бегут и такова его суть. Он уже слышал рев бронетранспортера и храп коней сопровождения…когда в воздухе мелькнуло что-то черное, и вековая сосна, на которую Влад только что перепрыгнул, опасно накренилась. Свистнули ветви, жесткие иглы хлестанули по лицу, и Влад едва успел перескочить на крону соседнего дерева, прежде чем его утащили следом цепкие хвойные лапы. И пока внизу оседало облако снежной пыли, он не мог сдержать смех. Ветка, за которую он ухватился, оказалась осиновой. — Дракулу, спасла осина! — проговорил он, — Кто бы мог подумать, не правда ли… сестрица? На белесый сумрак леса вновь опустилась тишина. Но теперь в нее вплелась новая нота — бархатный шелест тьмы, ползущей из-под сугробов и кустов. Будто сама полярная ночь превратилась в живое существо, крадущееся на мягких лапах! Влад спрыгнул на опавшую хвою. Перед ним замерла стройная фигура в черной шубке. Белые локоны Маргареты рассыпались по собольему меху, холодные глаза встретились с другими, таких же черными — словно два стрелка заглянули друг другу в прицелы. — Ты изменился. — А ты нет, — Влад отряхнул снег с плеч, — Ведовство тебя красит. Хотя манера приветствовать после долгой разлуки несколько экстравагантна. — В самом деле? — искра ярости пробежала в совиных глазах Маргареты, — Хотела убедиться, что это действительно ты. Ведьма небрежно кивнула на винтовку. — Развлекаешься? — Каждому своё, — Влад дотронулся до гладкого среза на стволе поваленного дерева. В ту же секунду над их головами захлопали крылья, и рядом опустилась Вендла. Маргарета поморщилась от вновь поднявшейся в воздух снежной крупы. — Птица. — Ведьма. Женщины сцепились взглядами. А потом синхронно дёрнули плечами. — Навевает воспоминания, — проговорил Влад, откровенно любуясь, — Кстати, как поживает Вербер? Наверняка он неподалёку, следит, чтобы никто не помешал трогательному воссоединению? Маргарета выдохнула сквозь зубы. — Даже не думай!.. — И в мыслях не было! — словно в доказательство, Влад выпустил из рук винтовку, — Вербер большой мальчик и волен сам выбирать компанию. — Кстати о компании, — Маргарета кивнула в сторону дороги, с которой еще доносилось выстрелы, — Почему ты помогаешь финнам? Ты ведь поднимешь, что они обречены. Советская армия — едва ли не сильнейшая в мире. — Про османов говорили так же, и где они теперь? — Влад стянул заиндевевшую перчатку и подышал на пальцы, — Занятное совпадение — они тоже сражались под красным знаменем со звездой. — Вот оно что! — Маргарета разразилась смехом, — На самом деле тебе плевать — просто захотел снова поиграть в воеводу, защитника угнетенных от кровожадных захватчиков. Влад ждал, пока она отсмеется. — Я хотел вспомнить, ради чего когда-то жил и сражался. Ради чего был готов умереть. — Но не умер! — Я выбрал идти дальше. Пусть вопреки остальному миру. — Вопреки? — Маргарета осклабилась, и Влад отметил, насколько похожей в этот миг она стала на него самого, — Только это напрасно. Тебе не вернуть прошлое и не изменить настоящее. Пока ты тут тешил свое самолюбие, враг набирал силу! Слова острыми иглами посыпались с языка ведьмы. Она говорила долго, смакуя подробности, словно надеясь ужалить ими мужчину, когда-то бывшего ее маленьким братом. Влад слушал об успехах «собратьев» в Третьем Рейхе — и с его лица не сходила гладкая полуулыбка, которая злила Маргарету еще больше. — Ну же, признай, что облажался! Ты исчез, бросив все, зато другие вампиры не упустили свой шанс. И теперь они в шаге от мирового господства… а всё, что можешь ты — это играть в никому не нужной войне и стрелять по окоченевшим солдатам! Маргарета ждала, что лицо Влада исказит гримаса ярости… Но вместо этого увидела лишь короткий кивок. — Вот как, — Влад потер подбородок и сморщится, ощутив под пальцами колкую щетину. Сейчас, в этом стылом лесу без запахов он еще резче ощутил исходящий от собственного тела смрад пороха и овчины. Его тонкие пальцы загрубели от холода и почернели от ружейной смазки. Застывшим во времени носферату не нужно следить за собой. Даже те вампиры, что ночуют в склепах рядом с истлевшими останками, выглядят безукоризненно… Из забытья его вырвал раскатистый, многократно умноженный эхом рык. — Вербер, — прошептала Вендла, — Предупреждает! — Похоже, ваши друзья начали прочесывать лес, — процедила Маргарета. — Я могу их задержать, — Вендла осеклась, пристально глядя на Маргарету. — Ступай, — Влад кивнул с едва заметным раздражением, — Если бы хотели, мы уже бы убили друг друга. Передай от меня поклон Верберу. Маргарета усмехнулась, а Вендла в ответ смерила ее взглядом огромных глаз, пронзительная зелень которых всегда так раздражала ведьму. Почему одних — таких как эта гусыня — люди веками считали воплощением красоты, пока других жгли на кострах? Эти двуличные бестии умеют морочить не хуже ведьм, а люди даже не знают их истинной силы. Глупцы видят лишь лебединые шейки и ясные глаза! Маргарета брезгливо смахнула белое перышко, упавшее ей на рукав. — Чтобы ты понимал — это ничего не меняет. И делаю я это не ради тебя. — Тогда чего ради? — Влад уложил на колени винтовку и принялся отлаживать прицел, словно для него сейчас не было ничего важнее, — Неужели за шесть лет ты вдруг воспылала такой любовью к человечеству, что не побрезговала встретиться со мной? — Мне нет дела до людей. Но вампиров я ненавижу, — прошипела Маргарета, — Хочешь правду? Я рассказала тебе это, чтобы ты отправился к тем вампирам, и вы перегрызлись! Если ты победишь — хорошо. Победят они — что ж, и без тебя мир вздохнет свободней. И я тоже. Ведьма перевела дыхание и лишь теперь обнаружила, что подошла к Владу вплотную, а тот отложил ружье и смотрит на нее поверх сложенных домиком пальцев. — И ты полагаешь, теперь я все равно пойду с ними… грызться? — Еще как пойдешь. Ты Дракула, власть для тебя всё. И она же — твоя слабость. Тебе бросили вызов. И если ты не ответишь — ты уже не повелитель вампиров. Ты никто! Влад продолжал улыбаться сквозь сведенные пальцы, но улыбка эта была странной — уголки рта словно простегали невидимым швом, обнажая кончики зубов. Маргарете подумалось, что будь у него клыки, это выглядело бы страшно. Впрочем, страшно и без клыков. — Ты права, — Влад встал, вскинув винтовку на плечо и небрежно поправил выбившиеся из-под капюшона волосы, — Ты хорошо нас изучила. Но скажи, не это ли привлекло тебя когда-то? Не потому ли ты ответила на мой зов? Потому что тоже желала власти, о которой другие не смеют и помыслить? — Я. Не. Хотела, — прохрипела Маргарета, вновь овладев голосом, — Не желаю иметь с тобой ничего общего! — Боюсь, уже поздно, сестрица… — Я ТЕБЕ НЕ СЕСТРА! Ты отнял мою жизнь. И брата… — Разве я не дал взамен намного больше? Силу, избавление от глупых человеческих страхов и запретов? И теперь ты смеешь обвинять меня в том, что сама же и выбрала? Маргарета отшатнулась, хватая ртом воздух. Влад смотрел на нее из-под завесы игольчатых черных ресниц. — Можешь обманывать себя, но не ври мне. Твой брат был лишь разменной монетой… — Не смей! Ты использовал нас, а потом бросил! — Маргарета опустила голову так низко, что пепельные пряди упали на лицо, и она зарычала из-под них, как волчица из берлоги, — Столько усилий, столько жизней… почему? Почему ты не довершил начатое тогда, в Вене? Почему отказался от цели, ради которой забрал у нас всё? — Потому что понял, что эта цель не была истинной. Она не принесла бы нам свободы… — К черту твою свободу! — вокруг Маргареты взвился снежный вихрь, — И тебя тоже к черту! Ты трус! И лжец. Ты сбежал… — Это не так. И это тело — доказательство, — Влад выпрямился и развел руки в стороны, — Разве я бы остался таким, если бы боялся смерти? Снежный вихрь вокруг Маргареты улягся. — Значит… я могу бы сейчас тебя убить? Влад успел увернуться, но теневые жала распороли плащ, повисший за плечами Влада растрепанным шлейфом. Маргарета ударила снова. Влад взлетел над снегом, но тут же устремился вниз, похожий на грача с перебитым крылом. Маргарета с вожделением облизала губы и бросилась вперед… И очнулась, ощутив холодное дуло винтовки, упершееся ее под ребра. Тени задрожали вокруг, как натянутые струны. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, слушают прерывистое дыхание, биение сердец в унисон. В зимнем лесу очень тихо. Маргарета отступила. Влад опустил ружье. — Вот видишь. Не такие мы разные. — Нет! Больше ты меня не проведешь, — ведьма продолжала пятиться, словно узрела какой-то новый неведомый ей вид колдовства, — Я тебя больше нет власти надо мной. Влад вздохнул. — Я никогда не использовал свою власть над тобой. — Нет! — Сестра… — Нет! Не верю! НЕНАВИЖУ! Тени сползлись, словно полосы черного шелка, накрыли ведьму плотным коконом. Влад попятился и провалился в глубокий сугроб. Когда ему удалось выбраться, на поляне уже никого не было.

***

Зимние сумерки сгущались за считанные минуты. Зыбкий день был недолгим гостем в стране ледяной ночи. Отступая, финны сжигали деревни, чтобы не дать захватчиками укрыться от холода. Но порой среди леса попадались нетронутые хутора. В одном таком домике нашёлся запас дров. Влад смотрел на трепещущее в очаге пламя и удивлялся. Он сам не заметил, как привык наслаждаться жаром в пальцах, из которых струйками пара уходит холод и смолистым ароматом оттаивающего жилья. Ему нравилось даже, как язык вбирает обжигающе-горьковатый вкус… не крови, а всего лишь кофе. Он привык… быть живым? — Итак, вампиры и Третий Рейх. И чем только занят Святой Орден? — Много чем, — Вендла придвинула ближе к огню деревянную лавку, — Маргарета не рассказала, что в тот раз, когда ты… когда вы с ней… — Когда Вербер ушел — быстро закончил Влад, дернув уголком рта. — …Она столкнулась не только с вампирами. Маргарета бежала от них. И угодила к охотникам. К тому самому охотнику. — Значит, и Ван Хельсинг не сидит сложа руки! — к собственному удивлению Влад ощутил радость. Хоть кто-то в этом меняющемся мире неизменно. Пусть даже его заклятый враг. — Это Вербер рассказал? Хотел бы я видеть их встречу. — Вербер ее тоже нескоро забудет. Я видела шрамы. — Да, Ван Хельсинг умеет оставлять о себе неизгладимые воспоминания, — Влад взглянул на собственные пальцы. Все пять, целых и невредимых. Даже странно, как легко оказалось забыть… — Что тебя гнетет? — Вендла села, подтянув под себя ноги — Влад уже не пытался избавить ее от этой птичьей привычки и даже находил в ней своеобразную прелесть. — Почему ты думаешь, что меня гнетет что-то? — Твое лицо. Словно замерзшее озеро. На поверхности лед, но под ним — все бурлит. Влад зажмурился. Скажи так кто-то другой, и это прозвучало бы вычурной нелепостью. Но когда говорила Вендла… каждое слово в ее устах вновь наполнялось, искренним смыслом. Влад так и не смог понять, было ли это магией, или дело в самой Вендле. — Похоже, ты понимаешь меня лучше меня самого. Почему бы тебе не рассказать мои тревоги? — Влад склонился в поклоне. Вендла кивнула, принимая правила игры. — Тебя тревожит выбор. После того, что сказала Маргарета, больше нельзя оставаться в стороне. И если ты вампир, то должен быть заодно с себе подобными. Но примкнуть к стае — значит принять ее закон, покориться. А если нет — значит ты против стаи. И на стороне всех остальных. На стороне людей, которых презираешь… — Я не презираю людей, — Влад ткнул кочергой в пламя, и очаг изрыгнул ему в лицо сноп искр, — Не всех по крайней мере. Вендла пожала плечами, словно это лишь подтверждало ее слова. — Выбор непрост. Но третьего не дано. — Разве? — Влад отбросил кочергу и обернулся так резко, что в глубине его зрачков на миг задержались всполохи пламени, — У вас не бывает так, что стая заклевывает чужака? — Если тот дает повод. Если слаб, — Вендла склонила голову, взирая на него снизу-вверх, — Но чужак может стать и вожаком. — Ты не понимаешь, — Влад прикрыл глаза, но искры продолжали плясать у него под веками, — Законы вампиров не похожи на законы птичьих стай. — Но ведь однажды ты уже сделал это! Ты пришёл к ним и явил свою власть… — Это было до того, как!.. — Влад не сразу осознал, что кричит. Кричит так, что сверху сыплется мох, которым конопатили зазоры меж брусьев. В глазах Вендлы переливалось северное сияние. Влад выдохнул. — Я ведь не говорил с тобой или Вербером о том, что случилось в Вене? — Мы не спрашивали. — И я благодарен вам. Но тогда… я увидел, что всё, чего так жаждал — было западней. Вновь стать вампиром означало снова стать марионеткой, оружием в чужих руках, слишком ослеплённым жаждой крови и власти, чтобы осознавать это. И я решил отринуть всё, даже прежнего себя. Все эти годы я так стремился не быть вампиром… что, возможно, теперь у меня нет той силы. Может, и самого Дракулы больше нет. — Нет, — Вендла вдруг положила ему на плечи свои запястья, узкие и сияющие, словно китайский фарфор, — Ты — Дракула. И ты здесь. Передо мной. На этот раз простодушная прямота лебединой девы заставила Влада поморщиться. Не стоило и надеяться, что она может понять то, чего нет в ее собственной природе. — Откуда ты знаешь… сванхамр! — выцедил он, словно проклятие, — Вы ведь считаете нас отвратительными! Владу вдруг нестерпимо захотелось сжать ее хрупкие белые руки, так, чтобы хрустнули кости, чтобы Вендла вскрикнула от боли, отпрянула, сбежала… Но вместо этого он встал и шагнул к маленькому окну так быстро, словно за мутным стеклом таились все ответы. И услышал за спиной. — Верно. Я не знаю. Но ты знаешь. Нужно только вспомнить. Влад слышал мягкий шорох одежды… а может шелест перьев? А потом все потонуло в первых звуках песни — и тут же устремилось куда-то, влекомое стремительным потоком, несущим прочь звуки, пламя огня, даже стены… — Что… что это? — Влад качнулся, пытаясь устоять на уходящем из-под ног полу. Казалось, его омывал невидимый поток. Река памяти, река времени… — Все в мире должно быть в равновесии, — голос Вендлы звучал у самого уха, и в то же время издалека, — Мы поем песнь забвения, значит должна быть и песнь памяти. Но вспоминать всегда тяжелее, чем забывать. Ценой впившейся в виски боли Владу удалось замедлить вращение мира перед глазами. — Нет, — голос, похожий на теплые руки, окутал его, — Позволь… доверься мне. Довериться?! Влад усмехнулся сквозь зубы. Всякий раз, когда он кому-то доверялся, всё кончалось плохо. Ван Хельсинг, потом Маргарета… Так почему же он так хочет вновь совершить эту ошибку? Почему закрывает глаза и позволяет потоку звуков нести себя дальше, глубже в пучины памяти. И вот уже не крестьянский очаг, а камин темного мрамора ярко полыхает, обдавая потоками тепла, и ветер с гор неистово воет в дымоходе. Простые деревянные стены покрываются гобеленами, фамильными портретами в массивных рамах и знаменами, по которым он еще мальчишкой узнавал историю своей семьи. Фамильный замок, который Валериусы превратили в свою резиденцию! Но прежде, задолго до них он возвращался под эти своды с поля боя или охоты. Эти залы он мерил шагами, измышляя, как одолеть врагов… и отсюда отец изгнал его в проклятую ледяную крепость. Здесь родился Дракула. Вспоминай… Песнь струилась, возвращая то, что он считал утерянным. Словно река, сметающая всё на своем пути, вскипающая кровавой пеной сражений, звенящая смехом женщин и кличем соратников. Он мог стать просто еще одним безликим чудовищем, исчадием ада. Но он решил быть королем. Дракула никогда не скрывал своей тьмы, своей сути, и встречал врагов лицом к лицу. Дракула не бежал от схватки — не по чужой воле, а потому что сам так хотел. Каждое свершенное деяние, каждая жизнь, отнятая или подаренная, победа или поражение — всё это он. И он, Дракула, не станет более бежать от самого себя! Ты вспомнил? Вендла стояла у него за спиной, закутавшись в белые крылья — словно ангел на каменных плитах, пропитанных кровью его рода. Сколько раз здесь пытались убить его самого? Гордые потомки Валерия — они не понимали, что им не дано одолеть собственную кровь… Ибо кровь есть душа, и всякий, кто ест ее — истребится… — Ты вспомнил? — Да. Музыка смолкла. Вендла стояла перед ним, так близко, что тепло ее тела было жарче пламени в камине. Он чувствовал, как по жилам ее бежит кровь, как бьется сердце… Но не от страха, нет! Белые перья трепетали от дыхания. И более ничего под ними — кроме нежной податливой кожи. И изумрудного сияния. Влад завороженно смотрел на игру драгоценный камней, обрамляющих тонкую шею и ключицы, так, что самый крупный камень терялся в нежной ложбинке груди. Ожерелье, что он подарил ей давным давно во мраке отцовской гробницы. Вендла надела его впервые! И до чего прекрасно оно на матовой коже, когда мерцание серебра оттеняет переливы ее волос, а изумруды сияют тем же блеском, что и ее глаза. — А я? — прошептала Вендла с тихим смятением, — Когда ты позвал меня за собой — была ли в том чужая воля? Нет, ее глаза ярче — как трава лугов, по которым он бежал давным-давно, когда был мальчишкой, не знающим своей судьбы, не ведающим, что станет сыном дьявола. Но если и есть в этом мире что-то неподвластное Князю Тьмы — то это она! Лед на озерной глади треснул, и бурлящая стремнина вырвалась на волю. Влад замер еще на миг, прислушиваясь к этому грому внутри, зову вновь проснувшейся души. А потом притянул к себе ее всю, словно сияющую изнутри, невесомую, но на ощупь трепещущую и пронзительно живую. Как ни бывало холодной лебединой отстраненности. Была женщина — нежная и пылкая, льнущая к нему всем своим мягким телом. И душой. Его руки изящные, но сильные, успевшие покрыться мозолями от оружия, грубо дернули, и колючим градом осыпался меж пальцев изумрудный дождь, обнажая белую, желанную шею… Нет, он никогда бы не смог превратить ее в вампира… Она нужна ему такой как есть, во всём своём совершенстве. Влад сжал зубы, до боли, до крови, но натыкается на чуткие все знающие ладони. — Не бойся. Смех вырвался сквозь стон раненого зверя. Кто-либо, когда-либо в этой жизни или в предыдущих говорил ему не бояться? Реальность рассыпалась, как остатки драгоценного ожерелья… Но им обоим уже все равно. Влад ощущал лишь, как упругие перья пружинят и скрипят под пальцами, зарывался в них, чувствуя чужую дрожь и первый стон на грани боли и наслаждения. Жадные пальцы сплетались, сминали, изучали. Медленно, жестко, нежно. Крылья простирались и опадали, обнажая упругое, желанное, зовущее. Нежно трепетали голубые жилки на запястьях, вздрагивал, напрягаясь, живот… И его одежда с треском обнажала крепкие покатые плечи, застежки срывались, царапая кожу на груди, но надсадный рык заглушили прохладные губы. Зубы сжимают кожу над ключицей — звенел дразнящий смех. В ответ вспышка на дне черных глаз, аристократически длинные пальцы зарылись в белые волосы и потянули, заставляя запрокинуть голову, подставить горло. Не настоящий укус, но багровый поцелуй — напоминание, предупреждение, обещание. А потом крики гаснут, как кометы за горизонтом. Крестьянская хижина или дворцовые покои — уже неважно. Всё неважно… Есть только двое, парящие меж времен, и крылья черные и крылья белые схлестываются, а руки и тела сплетаются, мешая кровь и души… И пусть зима нескоро выпустит мир из объятий, пусть лютая стужа с треском сжимает челюсти, над одиноким домом в сердце лапландского леса у нее нет власти. Этой ночью в нём пылает пламя.