Волчья фиалка

Среди связок в горле комом теснится крик, Но настала пора, и тут уж кричи — не кричи. Лишь потом кто-то долго не сможет забыть, Как, шатаясь, бойцы об траву вытирали мечи. И как хлопало крыльями чёрное племя ворон, Как смеялось небо, а потом прикусило язык. Как дрожала рука у того, кто остался жив. И внезапно в вечность вдруг превратился миг. И горел погребальным костром закат, И волками смотрели звёзды из облаков, Как, раскинув руки, лежали ушедшие в ночь И как спали вповалку живые, не видя снов. А жизнь — только слово. Есть лишь любовь и есть смерть. Эй, а кто будет петь, если все будут спать? Смерть стоит того, чтобы жить, А любовь — стоит того, чтобы ждать… (Виктор Цой — «Легенда»)

Темно. Когда-то в детстве я боялась темноты, боялась ее безликой угрозы. Но тьма обрела имена — вампир, вурдалак, оборотень — и угроза превратилась во врага, с которым можно сразиться и победить. Я решила бороться. И больше не позволять себе бояться. Но теперь окружившая меня тьма не казалась врагом. Напротив, в ней было убежище от боли. И мне хотелось лишь одного — погрузиться в нее, утонуть в беспамятстве… Нет! Нельзя! Мне не давали покоя голоса. Назойливые, они рвали в клочья безмятежность темноты! Борись, живи… ВСПОМНИ! Детские голоса выдернули меня на поверхность. И я очутилась в небе, в посеребренной луной пустоте! Ветер резал кожу, холод пронизывал до костей. А прямо надо мной вздымались черные крылья… К счастью тьма вернулась прежде, чем я успела что-либо осознать. Я снова качалась во мраке. Но понемногу покачивание обрело созвучный перестук. «Поезд!» — успела подумать я и тут же об этом пожалела. — Нет… не хочу! — слова вывались из горла, словно дряблый пищащий птенец из гнезда. Распухший язык еле ворочался, от движения губ все лицо словно покрылось трещинами. Тусклый свет заслонили размытые фигуры. Голоса жужжали, словно мухи за стеклом. Я могла бы их понять… но это значило прийти в себя. И вспомнить. А я не хотела вспоминать. А потом вдруг я ощутила, что кто-то сжимает мою руку. И открыла глаза. По потолку плясали солнечные зайчики, прокравшиеся сквозь шторы на окне. — Это сон? — пробормотала я, и рука, сжимавшая мою ладонь, дернулась. — Йо… Йоля! — надо мной возникло лицо в обрамлении растрепанных русых волос, с отпечатками дужек на носу, как если бы его обладательница уснула прямо в очках. — Анас…тасия. — Очнулась, — губы девушки дрогнули, а стекла очков помутнели от влаги, — Теперь все будет хорошо! Ее слова эхом прокатились по моему сознанию, становясь все громче, пока не заполонили все, как паводок, выносящий на поверхность осколки того, от чего я так стремилась укрыться во тьме забвения. Мои пальцы, погруженные в черную, слипшуюся шерсть. Все будет хорошо. Кровь на штыке. И его лицо с угасающим взглядом. У меня на руках. Все будет хорошо… Я закричала. В палату набежали врачи и медсестры, оттеснив Анастасию за дверь. Я осталась одна.

***

Шел февраль 1942 года. Над Римом реяло дыхание грядущей весны, в газетах не писали ничего кроме преувеличенно воинственных и столь же расплывчатых сводок о наступлениях германо-итальянских войск, но Анастасия пересказывала мне собранные по крупицам подлинные сведения. Те дни в конце декабря ознаменовались яростным контрударом русских. Немцы так и не смогли прорваться к Москве и отступили, потеряв более ста тысяч человек убитыми, ранеными и замерзшими насмерть. Сколько погибло русских никто даже не брался подсчитать, однако контрнаступление продолжалось, и каждый новый день на восточном фронте крушил легенду о непобедимости Третьего Рейха. И на фоне всего этого ни слова о том, что происходило где-то под Смоленском. Возможно, когда-нибудь это упомянут, как бой местного значения, один из многих, происходящих в дали от главной битвы. Но теперь… Нет, дрожь не прокатилась по земле, и стон ее не пронзил небеса. Война не замерла ни на миг. В последние годы Ван Хельсинг часто говорил, что каждый сражается на своей войне. И если наша борьба остается безвестной, чтобы люди продолжали бороться без потустороннего вмешательства — значит мы все делаем правильно. И я могла смириться с этим. Могла бы. Но. Анастасия была единственной, кто навещал меня в госпитале, так что визит брата Лоренцо меня немало удивил. С поры нашего знакомства он успел стать одним из лучших экзцорцистов Ордена, но все равно остался добрым товарищем. И вот теперь я вдруг ощутила, как старательно Лоренцо избегает говорить о Ван Хельсинге. Сперва я думала, что он щадит меня, но потом уже Анастасия призналась, что начальство приказало ей изъять из архива все данные, касающиеся Гэбриэла. Я знала, что Ван Хельсингу было плевать на чествования, что он терпеть не мог помпезных церемоний… и все же не могла поверить, что это все, что нам отпущено — тайно сражаться на незримой войне и так же умирать — незримо, исчезая из мира и памяти. Даже мои раны — последнее напоминание — зажили обескураживающие быстро! И вот, покинув больничную палату, я снова шла через коридоры и галереи, по которым проходила тысячи раз. Навстречу шли люди, священники и служители… А я всё смотрела вокруг, и не могла понять, как эти коридоры и лестницы могли оставаться прежними. И какое право имели все эти люди ходить и суетиться, как ни бывало?! Я шла сквозь слова и лица, не трудясь что-то говорить, кивать и соблюдать приличия. И даже представ перед советом Ордена, я просто стояла, уставившись в стену минуту, две, три… пока Его Высокопреосвященство не заговорил первым. И снова слова казались дребезжащей песенкой шарманки, повторяющейся вновь и вновь. — …Этот враг пришел не из неоткуда. Наша агентурная сеть в Германии восстановлена, и над данный момент нам известно о местоположении семи особых лагерей. Они используют своих лучших солдат, а потом натаскивают их на заключенных концлагерей. По сути это фабрики по переработке людей в чудовищ. Нам неизвестно, сколько еще вампиров сотрудничает с Вермахтом, и все ли были уничтожены в России. Чтобы не допустить повторения трагедии, долг Ордена уничтожить все гнезда, из которых расползается зло. Уже сформирована особая группа. Это новый крестовый поход, и вы нам нужны. — Ух ты! — я разве что в ладоши не похлопала, — Неужели я достойна такого задания? А то мне казалось, что Орден уже и не ждет от меня ничего, кроме смерти за наше дело… Казалось, время сбавило ход — так медленно вытягивались лица почтенных священников. Но прежде чем кто-либо успел открыть рот, я заговорила снова. — Простите. Дело важное. Мне нужно подумать… Не хотелось бы снова вас подвести. Я выскочила за дверь не дожидаясь, пока кто-то даст мне на это позволение. — Совсем с ума сошла такое говорить?! — убивалась Анастасия несколькими часами позже. Как в былые времена мы сидели в маленьком флигеле. Вместе с должностью смотрителя архива Анастасия унаследовала и прежнее жилище Карла. Теперь здесь стало намного светлее, исчезли завалы рукописей, книги аккуратно расположились по полкам… и все же я никак не могла избавиться от чувства сквозящей пустоты. В последнее время эта пустота преследовала меня повсюду. — Хочешь, чтобы тебя послали туда, откуда ты уже не вернёшься? — не унималась Анастасия, — Или навсегда упекли в палату душевнобольных! — А ты ждешь, что я просто останусь здесь и буду делать вид, будто ничего не случилось? — я растянула губы в подобии усмешки. — Думаешь, тебя позволят уйти? — Думаешь, я стану спрашивать разрешения? — И куда ты пойдешь? — в обычно мягком голосе Анастасии прозвенели железные нотки, — Полмира охвачено войной, нигде нет безопасного места. — Не привыкать. — И ты предпочтешь быть расстрелянной, сгинуть в концлагере или под бомбами?! Думаешь, Ван Хельсинг спас тебя, чтобы ты сама себя погубила ни за что?! Меня передернуло. Примерно то же самое говорил кардинал. Что Ван Хельсинг не хотел бы видеть меня сдавшейся. Что лучшее, что я могу, чтобы почтить его память — продолжить наше дело. Чтобы жертва не была напрасной… и так далее и тому подобное. Но если от высокопарных речей кардинала еще можно было отстраниться, то игнорировать Анастасию было выше моих сил. — Не смей! — процедила я, — Никто из вас не имеет права говорить о том, чего он бы хотел! Теперь Анастасия молчала гораздо дольше. В какой-то момент я уже подумала, что она скажет мне убираться… — Ты права. Но сейчас речь о тебе. О твоем выборе. Если ты сбежишь… разве этим ты не предашь не только его, но и себя тоже? — Это еще почему? — Разве ты не решила идти по этому пути задолго до того, как узнала Ван Хельсинга! Я открыла было рот, но не произнесла ни звука, ошеломленная внезапной мыслью. Верно, я решила стать охотником до того, как окунулась в этот мир. Тогда мне всё казалось таким простым: чудовища губят людей, и мы должны их убивать. Я не задумывалась, что зло не рождается на пустом месте, а добро не всегда однозначно для всех. Ван Хельсинг открыл мне на это глаза, помог увидеть суть этого мира и его двойственность. Благодаря ему я не отчаялась, не погибла и не сошла с ума. Если бы не он — я могла бы стать такой же, как Жиль Леврие. — А еще я… — нарушила молчание Анастасия, — …хотела кое-что вернуть. Но теперь уже не уверена, нужно ли. Она присела на корточки, сдвинула половой коврик и приподняла несколько досок. — У Карла всегда была страсть к тайникам, — хмыкнула я, и тут же прикусила губу, увидев, что Анастасия достала из-под пола… Арбалет. Его арбалет. — Откуда?! — Тебя наши с ним возле той церкви, — пропыхтела Анастасия, протягивая мне громоздкое оружие, — Ты даже без сознания не выпускала его из рук и… — Какой церкви? — Тебя нашли возле церкви в Белстоке! — Анастасия растерялась, — Не помнишь? — Белсток? Это в Польше? Мы были на оккупированных землях в Советском Союзе! Как… Из мутной зыби памяти поднялось что-то. Воспоминание о пронизывающем ветре, полете в студеных небесах под черными крыльями… — Знаешь, он довольно тяжелый, — напомнила Анастасия. И я, задержав дыхание, приняла оружие из ее рук. Машинально провела рукой по рукояти и вдруг с мучительной ясностью вспомнила, как Гэбриэл вскидывал его к плечу, и как его пальцы почти с нежностью скользили по металлическим граням, отлаживая механизм. В его руках арбалет никогда не выглядел ни громоздким, ни тяжелым. — Когда тебя привезли, я забрала его и спрятала, — прошептала Анастасия, наблюдая за мной. Я едва смогла благодарно кивнуть. Еще вчера я тайком наведалась в старую квартиру Гэбриэла. И обнаружила ее опечатанной и опустошенной. Кто-то изрядно постарался не оставить ничего, что могло бы рассказать о человеке, который обитал там много лет. Даже от головы каменной горгульи, служившей вместо вешалки, осталось лишь темное пятно на стене! — Я поговорила кое-с-кем в мастерских, они изготовят стрелы, — сказала Анастасия и улыбнулась, поймав мой взгляд, — У тебя здесь больше друзей, чем ты думаешь. Хоть они и не кричат об этом кардиналу в лицо, но они знают правду. Они знают, что Ван Хельсинг сражался не потому, что Орден приказал. Вы сражались за людей. И люди все еще нуждаются в вас. В тебе. — Черт бы тебя побрал, — выдавила я, отворачиваясь и быстро смаргивая слезы. Потом ухватила арбалет поудобнее и попробовала вскинуть его на плечо. М да, придется потренироваться.

***

Август 1942 года. Секретный лагерь в Шварцвальде, Германия.

Снять охранников не составило труда. Эти солдаты явно готовились предотвращать возможные угрозы внутри лагеря и не ожидали нападения снаружи. Пока часть группы отвлекала охрану, мы проникли в главную лабораторию. В полумрак тянулся коридор, одна сторона которого представляла собой огороженные решетками вольеры, из-за чего все это место напоминало зверинец. Наш техник успел отключить напряжение, так что мы без помех приблизились к первой клетке. Я успела разглядеть два красных огонька, моргнувших в темноте, а в следующую секунду клетка содрогалась, когда существо бросилось на нее и повисло на решетке, лязгая зубами в метре от моего лица. Под натиском твари стальные прутья скрежетали и ходили ходуном. — Что это? — прошептала Медея, медик и единственная кроме меня женщина в отряде. — То, что получается, когда люди пробуют создать искусственного вампира, — приглядевшись, я различила остатки формы СС, — Они отправляют на это лучших солдат. Наверняка думают, что арийская кровь — ключ к успеху… Только вот без настоящего вампира все равно ничего не выйдет. Создание исступлённо грызло прутья решетки, пока я поднимала арбалет и прицеливалась. — Мне… нужно взять образцы, — произнесла Медея, когда воздух перестал звенеть. — Вперёд, — я пожала плечами и направилась к следующей клетке. Спустя полчаса мы смотрели, как пламя пожирает один за другим корпуса лагеря. Пленные, оставшиеся в живых, уже бежали через главные ворота, но мы должны были убедиться, что огонь уничтожит все следы фабрики смерти. — Это уже пятый, — раздался голос Николаса, нашего подрывника, — Сколько же еще… — Сколько не есть, все наши, — я отвернулась от огня и поймала угрюмый взгляд Рагнара. Дюжий норвежец служил в Ордене пятнадцать лет и по опыту стал нашим командиром. В штабе хорошо потрудились, собирая группу. Помимо врача и минера у нас были радист, механик, стрелок… и я в роли разведчика. И в нашем распоряжении лучшее оружие и последние разработки Ордена. Работа мечты, да и только! — Ну? — я смотрела на людей, которые оставались для меня чужаками, — Идём дальше?

***

Весна 1943 года.

И вновь ослепительно сверкал серебряный штык. Я тянулась к нему изо всех сил, почти касалась кончиками пальцев… И не успевала. И острие пронзало грудь Ван Хельсинга. — Нет! — я открыла глаза. Опять этот сон. Я уже не помнила, когда впервые проснулась, хватая руками воздух. Днём удавалось забыться, но по ночам меня вновь охватывал ужас. Никогда прежде я не думала, что присутствие рядом другого человека может обратиться в такую насущную потребность. И что тело может ныть от невозможности прикоснуться, ощутить тепло и силу рук. Но еще хуже становилось, когда на небе вставала полная луна. Кошмар возвращался из ночи в ночь, словно проклятье… пока однажды я не нашла в вещах холщовый мешочек с ароматом вереска. Я даже не сразу вспомнила, что его мне дал когда-то Диан Кехт. Утешение… Я высыпала на ладонь щепоть травяного порошка. От дыхания он тут же взвился в воздух, и я нечаянно его вдохнула. А потом впервые за долгое время спала без сновидений. Это было таким счастливым избавлением, что я решила не думать о том, откуда Туат мог знать еще тогда, что мне это понадобится. Или о том, что будет, когда порошок закончится. «Неужели я забыла принять его на этот раз?» — успела удивиться я, но тут… — Этот уже пятый раз за полгода! Пятый! — голос Анастасии окончательно выбил меня из дремы и заставил вспомнить все. Крики, грохот рвущихся снарядов, упругая волна, подбросившая меня вверх… удар и боль. Я уставилась на закованную в гипс руку. — Мало того, что ты снова улизнула от группы и исчезла почти на неделю, так еще и снова была ранена, — девушка прошла в больничную палату и встала передо мной, уперев руки в боки, — Не подумала, что этим ты и своих товарищей подставляешь?! — Задание выполнено, — я отвернулась и стала смотреть, как воробьи скачут за окном, — Логово волколаков уничтожено, люди спасены, все остальные целы. Чего еще надо? Анастасия задохнулась. А потом заговорила очень тихо. — Я видела отчеты! Ты каждый раз лезешь на рожон, бросаешься на любого монстра, пропадаешь черте куда… Осенью тебя понесло под Сталинград! И сколько из тебя тогда вынули шрапнели? Видимо мало, раз ты снова угодила в самое пекло немецкой карательной экспедиции… — Я не знала, — я старалась не думать о том, как бы почесать зудящую под гипсом руку. — В самом деле?! — голос Анастасии сочился сарказмом, — Думаешь, неясно, что у тебя на уме? Решила тоже пасть смертью храбрых? Не выйдет! Я отвела взгляд от воробьиной возни. — Что ты сказала? Анастасия замялась, а потом вывалила на одном дыхании. — Карл ввел меня в курс дел. Среди прочего он рассказал о том, что случилось с тобой в Торони. О сыворотке. Лишь многолетняя выучка помогла мне не разразиться бранью. — Тогда Карл должен был сказать и о том, что я просила не лезть в это! — Зная Карла, могла бы догадаться, что это его не остановит, — Анастасия принялась яростно протирать очки, — А прошлой зимой… Врачи были уверены, что ты не выживешь… — Ведешь к тому, что сыворотка помогает оправляться от ран? Так это я и сама знаю. — Но ты не знаешь всего, — Анастасия присела на край койки, — Ты в Ордене уже довольно давно. И по словам Карла за это время совсем не изменилась. — Наследственность хорошая. — Боюсь, дело не только в этом. Карл считал, что сыворотка будет поддерживать тебя столько же, сколько длились бы те жизни, что в ней заключены. В тишине щебет воробьев стал оглушительным. — Хочешь сказать, я буду жить… пока не иссякнет срок, отпущенный тем пяти детям? — Ну, наверно, уже меньше. Один раз они уже не дали тебе умереть. И тем не менее… — Вот как, — я тупо смотрела на свою руку в гипсе, — Выходит, я теперь даже умереть не могу! Я засмеялась. Потом засмеялась громче. Я хохотала, пока не заболели раны. И лишь тогда заметила, что Анастасия стоит надо мной с пылающим от гнева лицом. Прежде мне не доводилось видеть тихую русскую девушку такой разъяренной, но теперь что-то в ее позе и выражении лица вдруг неуловимо напомнило Карла. — Умерев — ты лишь окажешь им услугу! — Им? — переспросила я. Анастасия смотрела на меня сверху-вниз. — Разве не ясно? Тем, кто причастен к гибели Карла, кто отправил вас на гибельное дело… Тем, кто будет только рад, если ты умрешь от ран или по дурости. Ведь ты последняя, кто знает правду! О Ван Хельсинге, о Дракуле… обо всём! Ты была с ним, ты… — Это уже не важно!!! — вскричала я, — ЕГО НЕТ! Я задыхалась, глядя на пальцы, которые все это время отрывали лоскутки от одеяла. — Его нет, — повторила я, облизав губы, — И никакое знание его не вернет! Неожиданно Анастасия подалась вперёд и сжала мою здоровую руку. — Думаешь мне было легко продолжать дело Карла, после того как… — она запнулась, — Сколько раз я хотела вернуться в Венецию! Но я осталась, потому что Карл доверил это мне. Он считал, что я нужна здесь. Ее голос дрогнул, и я вдруг ощутила укол стыда. — Наверно толку от меня немного, — Анастасия слабо улыбнулась, — И все же я стараюсь помочь. Но если ты решила вот так покончить со всем — от меня помощи не жди! И снова между нами повисла тишина, нарушаемая лишь яростным чириканьем за окном. На этот раз я заговорила первой. — Ты не могла бы… позвать врача? Кажется, у меня снова швы разошлись. — Сейчас! Я смотрела, как подруга спешит к двери. Я бы хотела ей сказать, что я не хотела свести счеты с жизнью. По крайней мере не всегда. Но как объяснить то, что я и сама не до конца понимала? Что влекло меня в гущу битв? Ведь его там нет… и быть не может! Но жизнь продолжалась. И война продолжалась. Русские медленно, но верно отбивали у немцев свою землю и наконец величайшие силы в истории сошлись на Курской дуге. А тем временем другие европейские державы, почуяв слабину выдыхающейся Германии, тоже показали зубы. Сперва американцы с англичанами высадились на Сицилии, а затем уже сам Вечный город содрогнулся под бомбами. Но даже когда Италия оказалась разделенной надвое противоборствующими силами, даже когда немцы заняли Рим… Ватикан, а с ним и Орден остались незыблемы. Раны появлялись и зарастали вновь. И я вновь стояла в душном кабинете, выслушивая очередную нотацию. — …вы подрываете дух других охотников! И подвергаете себя напрасному риску… Пожалуй, Его Высокопреосвященство выглядел более взвинченным, чем обычно. А может и нет — в последнее время я многое перестала замечать. — Вас не устраивают результаты? — Напротив! Но мы уже потеряли слишком многих в этой войне, — кардинал выдержал паузу, словно давая мне обмозговать эту мысль со всех сторон, — И кстати говоря, почему вы продолжаете использовать это оружие? Оно устарело! Я вздрогнула и непроизвольно сжала ремень, на котором висел арбалет — меня так спешно призвали на ковер, что я не успела оставить его у Анастасии. — Охотникам уже не позволяется оружие себе выбирать? Мой вопрос, казалось, смутил, кардинала. — Вам стоит больше заботиться о безопасности. Мы рады, что вы вернулись к работе, но неоправданный риск может иметь последствия для всех. Я едва подавила горькую усмешку. Сколько раз я это слышала… хотя прежде эти слова адресовались Ван Хельсингу. Это он был тем, кто рисковал, бросал вызов правилам… А теперь для всех здесь я стала напоминанием об этом. Но мне было плевать. С того момента, как я очнулась на больничной койке, меня отсекло от остального мира. Я осталась по другую сторону жизни. — …можете быть довольны. Вы добились своего! — эти слова заставили меня очнуться. — Прошу прощения? — Несколько запоздало, — кардинал скривил, — Команда категорически отказалась с вами работать, так что вы снова переводитесь на индивидуальные миссии. Однако… Вот черт, начинается… — Предоставить вас самой мы не можем. И поскольку для Ордена важно восполнить нехватку кадров, принято решение закрепить за вами… стажера. Из полумрака позади раздалось покашливание, заставившее меня вздрогнуть. Черт бы побрал здешние ковры, напрочь скрывающие звук шагов. — Бачо Черни успешно прошел курс подготовки, однако не успел набрать часов полевой практики. Но поскольку до вступления в Орден он был членом Сопротивления, участвовал в партизанских операциях и имеет боевой опыт, мы решили сделать исключение. Я медленно повернулась. Пареньку рядом со мной было немного за двадцать. С виду крепкий, с пытливым взглядом и копной каштановых волос — он чем-то смахивал на лесного кота. Усы и бородка были явно призваны добавить своему обладателю взрослости. Он тоже глянул на меня в ответ и склонил голову. В желудок упало свинцовое ядро скверного предчувствия. — Ваше Вы… — я запнулась, едва удержав слова на языке. Меня вдруг охватило чувство издевательской обреченности. Я почти слышала, как где-то за стеной хохочет злая судьба. История повторяется. А значит — что бы я ни сказала — это ничего не изменит. Я почти не слушала, что говорит кардинал, и что отвечает мой новый напарник. — …В Провансе, возле Граса стали находить растерзанных молодых женщин. Возможно убийц несколько, скорее всего, пара лугару. Но у жертв еще и отрезают волосы, так что нельзя исключать колдуна. Дело в самый раз для вас двоих… Я кинула, потом тем же деревянным движением потянулась за папкой с делом. Вот и всё. Змея проглотила собственный хвост, круг замкнулся. Выскочив за дверь, я замерла посреди коридора, пытаясь справиться с шумом в ушах. Рука сама потянулась в карман за йо-йо. Это стало моим талисманом — тяжесть в ладони успокаивала. Но лишь подбросив и поймав игрушку десяток раз, я вспомнила о своем помощнике. И обнаружила, что он тоже вовсю таращит на меня глаза. Вот же привалило! — Эй, как тебя… Бачо? По-французски говоришь? Парень прищурился, словно пытался рассмотреть что-то у меня под кожей. — А? То есть, да. И еще по-немецки и по-английски. И по-венгерски, — он снова уставился на меня так, словно чего-то ждал. Я пожала плечами. — У нас день на подготовку. Документы дадут позже, а сейчас… У меня что, грязь на лице? — Нет! — он отпрянул, но тут же снова подался вперед, — Вы… меня не помните? Теперь настал мой черед таращиться. — Десять лет назад вы были в Торони. И спасли мою сестру. — А-а! — только и смогла выдохнуть я, — Бачо, ну конечно… хм… И как там Илонка? Надо же, я еле узнала в этом мужчине мальчишку, с которым случайно столкнулась, зато имя его сестры впечаталось в память. Ведь она была первой, кого я спасла. — Илонка тоже в Риме! — Бачо улыбнулся, — Я поставил условие, чтобы Орден о ней позаботился, и чтобы мы могли видеться… Тут его улыбка померкла. — У нас ведь больше никого. Амаля, братья… все сгинули зимой во время бомбежки. — Сожалею, — выдавила я, просто чтобы что-то сказать. Но Бачо благодарно кивнул. — Тот крест, что твой напарник дал Илонке — она до сих пор хранит. Он ее оберегает. От одного упоминания внутри засаднило, словно бумажный порез. Бачо смотрел мне в глаза. — Мне уже рассказали. Мне жаль. — Да, — я развернулась и пошла прочь. Но Бачо догнал меня и зашагал рядом. — Я вспоминал вас все эти годы. Я ведь уже тогда понял, что с вами не всё так просто. Хотя я даже не представлял, что… Ох, если и я была такой, удивительно, как Ван Хельсинг вообще меня терпел! — Тебе сейчас надо в оружейную, подобрать экипировку, — сухо заметила я. — Я думал, мы пойдем вместе, — Бачо пригладил бородку, — Я ведь пока вроде оруженосца! Не волнуйся, драться умею. И немцев убивал… но совет мне бы пригодился. Я так резко замерла, что Бачо с разбегу врезался в мое плечо. — Совета хочешь?! — я медленно процедила, — Лучше бы ты, как и собирался в детстве, в Америку уехал, золото искать! И, не дожидаясь, пока Бачо закроет рот, я припустила по коридору. На этот раз к моему мрачному удовлетворению, он не стал меня догонять.

***

Декабрь, 1943 года. Баварский лес

— Что творишь?! — я вывернулась из хватки Бачо, схватилась за арбалет… но поздно — оборотень устремился в лес, не смотря на раненую лапу, легко одолевая сугробы. Итак, два дня поисков и ночь в засаде по макушку в снегу пропали даром! — Он прыгнул прямо на тебя! — Бачо шарил в сугробе, пытаясь найти ружье. — И у меня было достаточно времени, чтобы подстрелить его! — А если бы он успел тебя укусить?! — Если бы да кабы! — я едва не плевалась от злости, — Зато теперь он ранен и взбешён! Бешеный оборотень кусает первого, кто попадется на пути. Но в отличие от нас этот бедолага понятия не будет иметь, что за кошмар его ждет! И что ты обрёк его на это! Тяжело пыхтя, я взвалила арбалет на плечо и оглянулась на Бачо. Бледный, он трясущимися руками сжимал приклад ружья. — Идём. Найдем его, пока не поздно, — я дождалась, пока горе-помощник встанет, — Но если выкинешь такое снова — оборотень рядом со мной тебе моськой покажется!

***

— Ты должна перестать быть такой стервой! — в голосе Анастасии был упрек, в позе — непреклонность. — Что за жизнь — вечно я кому-то что-то должна! — я залпом опорожнила стакан, передёрнулась и наполнила его снова. Три дня назад порошок Диана Кехта закончился, и после двух тягостных ночей я решила испытать другие методы борьбы с кошмарами. Надраться до беспамятства казалось не худшей из идей. — Ты злишься на Бачо за то, в чем он не виноват, — Анастасия отодвинула от меня бутылку, — Не он себя назначил тебе в напарники. — В ученики. Но никто не просил его идти в Орден! — Как и тебя. Но вы оба здесь. И у тебя с Бачо слишком много общего, так что не притворяйся, будто не понимаешь его. Я уставилась на донышко стакана. Я знала, что Анастасия права. Как знала и то, что Бачо не так уж плох. Он быстро все схватывал и отлично стрелял. И все же, все же… — Знаешь, он тоже потерял почти всех близких, — Анастасия села рядом, — И поэтому он лучше, чем кто-либо понимает, что ты чувствуешь. Он не пытается его заменить. Я покосилась на Анастасию. — Что-то ты подозрительно много знаешь о нём. От моего взгляда девушка неожиданно покраснела. — Ты ведь… почти с ним не говоришь! Вот Бачо и пришел ко мне. Он иногда заглядывает в архив и провожает меня и… — она окончательно смешалась, — Он хороший! — Знаю. И я рада, что ты с ним поладила, — неожиданно я поняла, что действительно рада. Анастасия была единственным моим другом. И порой мне делалось страшно — вдруг это навлечет на нее беду, как когда-то на Карла. Но если рядом будет Бачо — они позаботятся друг о друге, когда… Я тряхнула головой, прогоняя темную мысль, и чуть не рухнула со стула. — Тебе пора завязывать, — заметила Анастасия. — Ладно. Я постараюсь быть с Бачо полюбезнее, — восстановив равновесие, я снова завладела бутылкой, — Но насчет остального ничего обещать не могу. И снова дни летели за днями. Порой мне даже удавалось убедить себя, что я остаюсь в Ордене ради людей, а не потому что все прочее давно утратило смысл. Куда бы нас не отправили — всюду ждало пепелище на месте былой жизни и мёртвые — на земле, под землей, в воде — всюду. И даже те немногие, кто выжил — больше походили на призраки себя прежних. Глядя на них, я думала, что не имею права отступить. Может потом, когда война кончится… Вот только она никак не кончалась! Даже когда британские асы разбомбили Берлин, когда союзные силы вошли в Рим, а в Нормандии открыли второй фронт! Даже когда Красная Армия заставила немцев повернуть вспять и погнала их через Польшу и Австрию, пока американцы подходили к Эльбе… Германия сопротивлялась яростно, как зажатый в угол зверь, и весной 1945-го года весь мир содрогался, как больной в последнем, самом жестоком приступе лихорадки. В конце апреля нам впервые с начала войны поручили задание в Британии. В тот же день вечером на окраине деревни Меццегра партизаны расстреляли Бенито Муссолини. На следующий день на пути через Ламанш я пыталась понять, что чувствую по этому поводу — торжество, стыд, отвращение?.. Этот человек много лет был лидером моей родной страны и много чего сотворил — но веря, что это ради процветания Италии. И эта мысль неожиданно заставила меня вспомнить… о Дракуле! Все эти годы о нем не было ни слуху, ни духу. Величайший из вампиров вновь исчез, причем не только для Ордена - никто из пойманных нами за последние годы вампиров понятия о нем не имел. И меня это выводило из себя! Дракула был тем, кому противостоял Ван Хельсинг. Их борьба породила странную, но глубокую связь. И теперь, когда этот вековечный враг исчез — с ним исчезло последнее доказательство, что человек по имени Ван Хельсинг на самом деле существовал. Время пожирало память, новые события затмевали прошлое… И вот, 30 апреля, пока советские войска в Берлине штурмовали Рейхстаг, я пробиралась в штольню в Баргойде, шахтерском городке на юге Уэльса. С некоторых пор здесь пропадали люди. Рабочие спускались под землю… и не выходили обратно. Ни тел, ни крови, ни следов борьбы. Лишь рокот в земной толще, да жуткое эхо в глубоких забоях. — Скорее всего здесь где-то гнездо гоблинов, — проговорила я, высвечивая фонарем тоннели, ведущие к боковым штрекам, — Они нападают скопом, так что будь настороже, и не поддавайся на их фокусы. — Гоблины быстро плодятся, поштучно их не истребить, — Бачо снял с плеча мешок, — Но если посыпать тут все солью, покропить святой водой и вбить рябиновые колышки — эти паршивцы сами уйдут! Я кивнула и вгляделась в тоннель рудника. Пожалуй, стоило все-таки раздобыть каски, но возвращаться было не с руки. К тому же задание казалось совершенно простым… …пока луч фонарика не высветил во мраке… нечто. — Разве гоблины должны быть такими… — начал Бачо. — Нет, — выдохнула я, чувствуя, как задрожала земля, — Бежим! Мы припустили по коридору, скользя и спотыкаясь о камни, пока позади рушились опоры и стены штольни ходили ходуном, ни в силах вместить колоссальную мощь. Луч фонаря осветил трещины на потолке, которые ползли, обгоняя нас. Черное крошево запорошило глаза, я с размаху налетела на кусок рухнувшей балки, закружилась, пытаясь удержать равновесие…и в отблесках пламени мельком узрела то, что нас настигало. Янтарные глаза размером с колесо, роговые наросты… и, кажется, крылья. — Не гоблин. Точно, — развернувшись, я увидела, что Бачо уже далеко впереди. Бросив мешок, он бежал по обваливающемуся тоннелю туда, где маячил просвет… и куда мне, судя по всему, было уже не успеть. Но я могла подарить Бачо пару секунд, не позволив этой твари сцапать его, прежде чем он выберется на поверхность. Я уперла приклад арбалета в плечо. Но для этого зверя мои стрелы были что слону дробина. — Йоля! Йо… Не-е-ет!!! — протяжный вопль прорезал грохот падающих камней. Глянув через плечо, я увидела, что Бачо бросился обратно. — Беги!!! Незачем обоим пропадать, — крикнула я. Точнее, попыталась крикнуть. Потому что от потолка откололся изрядный кусок и обрушился мне на макушку. Сквозь звон в ушах и слепящую боль я еще несколько мгновений видела, как Бачо уворачивается от камней, а потом страшная тяжесть придавила меня к земле. Очередной булыжник разбил фонарь, и мир погрузился в рокочущую тьму. — Так это конец? — скользнула странно спокойная мысль, пока толща земли выдавливала из меня остатки жизни, — Не так уж плохо. Может я увижу… А? Что это за звук? Треск камней? Нет, похоже на… Кузнечиков?! От удивления я попыталась поднять голову… и вдруг смогла сесть. Звук не прекращался, накатывал гуще, и с ним сквозь тьму просочилось свежее дуновение. Тьма уже не казалась непроглядной. Стоило всмотреться — и она растаяла, как туман под утренними лучами. Свет ударил по глазам, и я заслонилась рукой. А когда проморгалась, увидела, что со всех сторон меня окружает желто-зеленая стена подсолнухов! Стройные стебли тянулись к небу, листья шелестели в нагретом воздухе, дрожащем от стрекота кузнечиков, а яркие цветы смотрели туда, откуда лился свет. Я вскочила и притянула к себе ближайший стебель, ощутив упругую жесткость и покрывающие его колкие волоски. Подсолнух пах, как и должен пахнуть подсолнух — маслянисто, землей и солнечным светом. — Это взаправду? — пробормотала я. И услышала донесённый ветром смех. Кто-то шел ко мне, раздвигая подсолнечное море. Он шел со стороны света, и я не могла разглядеть лица. Но движения рук и походка казались невыносимо знакомыми. — Карл?! Человек передо мной улыбнулся и заправил большие пальцы за ремень простой послушнической рясы. С виду ему было не больше тридцати! Но этот лукавый взгляд и вихры над ушами нельзя было спутать ни с чьими другими. — А ты ждала кого-то другого? — он прищурился, как делал всегда, подначивая меня. И от этого внутри все скрутилось узлом, а потом развернулось обратно. — Нет! То есть, да, то есть… ты выглядишь иначе. — Правда? — Карл опустил взгляд на свои руки, — Здесь с тебя слетает всё наносное. А послушничество было лучшей порой моей жизни, так что… Я одним махом одолела разделявшее нас расстояние, и крепко обняла его. Руки Карла были теплыми, а ряса пахла страницами старых книг… и была в пятнах реагентов! А теперь еще и в моих слезах. — Прости меня! Прости-и-и!!! — За что? Не знаю, как ты, а я ни о чем не жалею, — Карл взял меня за плечи и легонько встряхнул, — Иначе бы я не оказался здесь. — Здесь? Карл обвел широким взмахом волнующееся золотое поле. — Мне хотелось показать тебе это место… — Карл обратил взгляд на тучи, вдруг начавшие набухать на горизонте, — Но тебя явно что-то гнетет. — Но ты ведь… — я закусила губу, — Значит, и я тоже… — А ты как хочешь? Я опешила. Карл почесал затылок. — Это место отражает наши желания. И если угодно — полагаю, это последний предел, откуда можно вернуться. Или идти вперед, — он махнул рукой в сторону света, и я лишь теперь поняла, что это не солнце. — А ты? Почему ты здесь? — Почему? — Карл склонил голову на бок, — Думаю, об этом тебе надо спросить саму себя. — Вечно ты так, — буркнула я, — Не можешь просто… — Кстати, не желаешь горло промочить? — А что, тут и это можно? Я так не смогла понять, как, но Карл достал откуда-то из-за спины кувшин в соломенной оплётке, а потом указал туда, где прямо среди цветов виднелось широкое бревно. Я и вспомнить не могла, когда в последний раз чувствовала такую легкость. Как здорово сидеть на теплом бревне, чувствуя, как играет на языке кисло-сладкая сангрия! — Это точно не рай? Карл покачал головой. — Сейчас, видимо, я должен начать убеждать тебя, что жизнь стоит того, чтобы за нее бороться… Но я знаю, что если убеждать тебя что-то сделать — ты сделаешь наоборот. В этом ты еще упрямее Ван Хельсинга. Произнесенное вслух имя тенью пролегло между нами. — Так ты… ты встретил его? — Боюсь, здесь все устроено сложнее, чем ты думаешь, — Карл вздохнул и на мгновение сделался старше, — Если бы сейчас тут вместо меня оказался Гэбриэл — ты бы смогла вернуться? Мне захотелось отвести взгляд. — Нет. Карл кивнул, как будто даже довольный. — А если бы он сказал, что у тебя остались дела и жизнь, которая может стать счастливой? — Это правда? — Кто знает, — Карл протянул мне кувшин. — Тогда… — я попыталась вообразить подобное, но это оказалось слишком тяжело, — Да откуда мне знать! И в тот же миг я испугалась собственной дерзости. — Плохой ответ, да? — Не бывает плохих ответов, — Карл подмигнул, — Но есть выбор. И его никто за тебя не сделает. Ведь выбор — то, что нас определяет. Не Господь, не рок, а выбор делает нас теми, кто мы есть. Тем, кто сражается или тем, кто отступает. Так что спроси себя, кто ты. — Я… — я глянула на кувшин в руках, а когда снова подняла глаза, рядом никого не было. — Карл! — я спрыгнула с бревна, — Нет! Постой!!! Вокруг колыхалось золотое море, и все звуки тонули в иступленном стрекоте кузнечиков. А меня вдруг словно кто-то толкнул! Зацепившись за бревно, я слишком поздно поняла, что падаю. Я приготовилась к удару о землю… но опрокинулась во мрак. Я падала. И падала. И падала… Пока там, среди кромешной темноты меня не подхватили чьи-то руки.