Волчья фиалка

Твои волосы пахнут ветром и горячей дорожной пылью. Мои пальцы измучены сталью и блужданием по ладам. Мы когда-то знали друг друга, но за долгой войной забыли. Но сегодня я тебе память с белоснежным венком отдам. Боги свой приговор на руке начертили: живи. Запах вереска, соль на губах и немного любви... (Тэм Гринхилл «Немного любви»)

— ААААААААААААААААА!!! Сколько человек может кричать, не умолкая? Оказывается, довольно долго — настолько, что сам успевает оглохнуть. Но я не могла перестать — боль каленым сверлом пронзала темя, пуская отростки во все тело, заставляя биться и кричать в кромешной темноте! — Не вижу! Ничего не вижу!!! Я рванулась, силясь встать, но кто-то тут же схватил меня за плечи. Мышечная память сработала рефлекторно — я до хруста вывернула чье-то запясье, а затем, сориентировавшись на крик, лягнула… кажется, в лицо! — Успокоительное, скорее!!! Крошечная не застланная болью часть сознания отметила, что говорили по-английски. Я всё еще в Британии… — Стойте! Кто менял бинты? Повязка тугая и давит на глаза! Этот голос. Нет! Невозможно!!! Я вновь занесла кулак, но мои руки перехватили, прижали к бокам. — Не бойтесь. Сейчас станет легче. И руки, такие нестерпимо близкие руки скользнула мне под подбородок, отмеряя пульс, а потом поднялась выше — и сковавшие голову тиски ослабли, а темнота перед глазами стала рассеиваться. В тот миг с болезненной остротой я осознала: так уже было однажды — давным-давно, в глуши Понтийских болот… Рассудок упорно твердил, что этого не может быть, но тело само подалось навстречу знакомым прикосновениям. — Где я? — В Лондоне, в госпитале Святого Варфоломея. Лондон?! Но я была в Уэльсе! Как… — Мисс? Вы знаете, как вас зовут? — Я… Иоланда. — Иоланда? Сердце пропустило удар. Я не думала, что вновь услышу, как этот голос произнесет мое имя. — Красивое имя. Иоланда, что последнее вы помните? Тьма перед глазами редела — я даже смогла разглядеть фактуру бинтов, закрывающих глаза, и почувствовать, как их слой за слоем снимают… — Помню… камни. Я думала, что умерла. — У вас был перелом теменной кости, который вызвал внутричерепное кровоизлияние… Вас прооперировали пять дней назад, а сейчас я сниму повязку, чтобы проверить, как вы видите. И тут мне сделалось по-настоящему страшно. Что, если сейчас пелена спадет, и окажется, что это обман, и мне только показалось… Свет на миг ослепил, но затем размытые пятна обрели четкие контуры. И я увидела. Он стоял передо мной. Лицо казалось потемневшим, как от долгого недосыпа, скулы обострились, и волосы были непривычно коротко острижены… Но улыбка — его улыбка — скрытая в теплых зеленовато-ореховых глазах, вопросительно приподнятая бровь и складка на переносице… Перед глазами снова распылилось — теперь уже от слез. Я утерла их яростно и торопливо, словно боялась, что чудо развеется. Но он не исчез. — Гэбриэл, — горло будто пережало, — Гэбриэл!!! И тут в его глазах отразилось недоумение. — Боюсь, вы ошиблись. Мое имя Ленс. Ленс Тэлбот, — он указал на ворот халата, и я уставилась на нашивку с тем же именем с краткой припиской M.D. — Я ваш врач. — А-а, — простонала я, чувствуя, как вокруг вновь разверзается пустота. Ошибка?! Или я наконец-таки рехнулась? Нет! После всего пережитого, я не могла так просто сдаться! Под халатом у него была простая рубашка, и я метнулась вперед, вцепилась в нее, пытаясь уловить запах — прежний горьковатый запах кожи, костра и осенней листвы. Но пахло лишь больницей, лекарствами и белильной известью. А потом, сквозь ткань я почувствовала. Шрамы, которых я касалась сотни раз, которые могла найти кончиками пальцев — метка оборотня... — Их нет! Шрамов нет! Сквозь гул в ушах я слышала его голос, повторяющий, что все в порядке - кажется, не только для меня, но и для людей в палате. А потом он снова мягко, но настойчиво взял меня за плечи. — При вашей травме нарушения памяти и дезориентация — это нормально. От его профессионально заботливого тона мне снова захотелось кричать. Все это… уже слишком! Боль вновь заполнила голову, путая мысли, сминая реальность, словно грязную салфетку. — Голова… — Сейчас пройдет. Вам нужно отдохнуть. Все-таки есть вещи и хуже боли. Например, голос — такой близкий… и такой чужой. Я почти обрадовалась, ощутив, как игла холодит кожу, и как немота мягко обволакивает меня, погружая в сон.

***

— Вот так, — Тэлбот уложил пациентку в кровать. И прежде чем он успел отдать себе в этом отчет — рука будто по привычке пробежала по макушке молодой женщины, где от растрепанных темно-рыжих волос теперь остался лишь короткий ежик. — Ловко вы, — прогудел сквозь разбитый нос санитар, — Какой-то военный прием? — Нет, — Тэлбот давно перестал удивляться, что в некоторых ситуациях, когда другие стоят столбом или мечутся в панике, он откуда-то знает, что делать. И делает. — Что она такое болтала, док? — Не знаю. У больных с черепно-мозговой часто слова и мысли путаются, — доктор покосился на пациентку, все еще не веря, что эта птичка-невеличка только что дала отпор медсестре и дюжему санитару. — Может стоит позвонить доктору Джекилу? — предложила сестра, потирая руку. Ленс чуть заметно поморщился. Джекил заведовал отделением психиатрии, и одно упоминание его имени вызывало у Тэлбота смутную неприязнь. — Не стоит. Я уже видел такое. Обычные последствия перенесённого шока. Почему-то Тэлботу было сложно отвести взгляд от пациентки. Когда ее только доставили, женщина была вся перемазана грязью и угольной пылью — он не рассмотреть ее толком, отметил лишь яркие волосы, которые пришлось остричь, чтобы заняться раной. И теперь, вглядевшись в черты спящей, он отметил жестокий отпечаток пережитого. Изнурённое лицо едва различалось на подушке — лишь россыпь веснушек, ярких, как у ребёнка, проступала на бледной коже. Мужчина одернул себя, осознав, что откровенно таращится на незнакомую женщину. И почему эти трогательные веснушки поселили в нем такое смятение? Он отвернулся и направился к двери. — Меняйте повязку и следите за состоянием. Зовите, если снова что-то случится. Что угодно. Дежурство продолжалось, как всегда. По крайней мере Тэлбот убеждал себя в этом, заканчивая обход больных, назначая лечение и выписки. И лишь к вечеру, добравшись до ординаторской и бросив взгляд на зеркало, мужчина невольно отшатнулся. С недавних пор ему то и дело чудилось, будто по ту сторону отражения на него смотрит кто-то другой. И стоило всерьез задуматься об этом незнакомце — как вся нынешняя жизнь начинала казаться иллюзией, спектаклем, в котором он надел чужую маску… Но Ленс не был уверен, что хочет знать, кто на самом деле скрывается под этой маской. Впору было поверить, что он сходит с ума… вот только всё это началось это с тех самых пор, как к в отделение поступила рыжая пациентка. Как там она его назвала? Гэбриэл?.. Мужчина нахмурился и направился к кофейнику. Впереди еще одно ночное дежурство, и пора отбросить бесплодные самокопания! Он должен… должен… Несколько минут спустя доктор ждал в кабинете старшей медсестры, пока та доставала из несгораемого шкафа вещи пациентки, убеждая себя, что хочет лучше изучить анамнез. В карте пациентка была записана как Иоланда Рид, поданная Соединенного Королевства. Но он слышал, как она бормотала по-итальянски! А уж итальянскую речь Тэлбот не спутал бы ни с какой другой, после всех раненых, что прошли через его руки в госпитале для военнопленных. Кем бы эта девушка ни была — для него она в первую очередь пациент… но ведь и с ее травмой тоже что-то было не так! Человек, который привез мисс Рид в больницу и назвался ее братом, утверждал, будто та разбирала развалины после бомбежек и наткнулась на неразорвавшийся снаряд. На фронте такой случай был бы безнадёжен… Да и здесь в Лондоне большинство врачей бы сочло, что пациентка не перенесет операции. Но она выжила! И теперь поправлялась так быстро, что в это сложно было поверить. Очевидно, брат что-то скрыл. В добавок с тех пор он ни разу не навестил больную, хотя Тэлботу казалось, что он уже видел этот замызганный плащ и плутоватую физиономию… Мысль замерла, когда Тэлбота заметил предмет, который сперва принял за карманное зеркальце. Но, приглядевшись, понял, что это металлическая катушка с нитью посередине. Волчок?.. нет… — Йо-йо, — мужчина взял игрушку, покрутил в руках, рассматривая замысловатый узор, а потом не удержался, потянул за нить. И увидел, как узор в стремительном вращении преобразился в цветок, похожий на фиалку. Фиалка… Иоланда… йо-йо… Что-то щелкнуло, и руку пронзила боль. Мужчина не сразу понял, что слишком сильно стиснул игрушку, случайно нажав какую-то кнопку. И тут же скрытый внутри механизм выпустил по краю катушек ряд острых зубчиков-лезвий. — Безобразие! — встрепенулась дежурная сестра, — Сейчас, доктор, я достану бинт… — Всего лишь царапина, — Тэлбот снова нажал кнопку и лезвия спрятались, — Надо же, фиалка… кусается! И в ту секунду он ощутил, как что-то внутри натянулось и дрогнуло, словно его тоже дернули за невидимую нить! Нить, что тянулась во непроглядную тьму его памяти.

***

Тени наполняли мой сон, опадали и вздымались, словно руки влюбленных, распластанные по стене. Фары проезжающих машин отбрасывали через окно желтые лучи, вспугивая сумрак… Даже сквозь клейкую завесу сна я слышала смех. Под окнами кто-то перекликался, пел… Должно быть, мне вкатили лошадиную дозу морфина — даже разлепив глаза, я не была уверена, что тени в полумраке не были продолжением сна. И когда одна из этих теней отслоилась, обрела объем и очертания человека — я не спешила удивиться. Но затем эта фигура споткнулась о стул и выругалась, а моего носа достиг едкий запах дешевых папирос. Я продолжала лежать неподвижно, лишь рука скользнула на прикроватный столик, нащупав первый попавшийся предмет — кувшин с водой. — Надо было догадаться, что без тебя тут не обошлось, — проговорила я и изо всех сил швырнула кувшин. — Cacamas! — Джинстон успел отпрянуть, но кувшин грохнул об пол, обдав его с ног до головы водой и осколками — Это вместо «спасибо»?! — Спасибо?! — выплюнула я, высматривая, не найдется ли на столике еще одного снаряда, — За то, что обрушил на меня чертову гору?! — При чем тут я?! — Конант отряхнул плащ и брезгливо, как кот, перешагнул лужу, — Я только узнал, что люди стали забредать в Тир на Ног через новый подземный ход — и пошел разведать… — Не пудри мне мозги! Я помню… там ведь был дракон! Дракон!!! — Тише ты! — Конант покосился на дверь палаты и прижал ладонь ко рту, а потом махнул на дверь. В темноте было видно, как вспыхнули зеленым татуировки у него на запястьях. — Вот так. Теперь не подслушают, — с этими словами чародей как ни бывало придвинул стул и оседлал его, обхватив руками спинку, — Во-первых: я понятия не имел, что по ту сторону будешь ты, да еще в таких… стесненных обстоятельствах. Во-вторых, Драйг Гох мой старый друг и хранитель тех мест. Он просто помог мне запечатать ход. И кстати, это ему ты обязана жизнью — в одиночку я бы не откопал тебя из-под завала. — Который сам и устроил, — напомнила я, с трудом привставая на подушках. В темноте было слышно, как Джинстон принялся рыться по карманам. — Ты ведь в курсе, что в больницах не курят? — проворчала я, но он уже щелкнул зажигалкой. Вспыхнувший огонек осветил неизменно растрепанную светлую шевелюру и лукавые глаза. И все же в неверных отблесках пламени мне показалось, что на лице Конанта прибавилось морщин, да и плащ его выглядел более потрепанным, чем прежде. Мужчина не спеша выдохнул сизое колечко, которое проплыло по воздуху между нами. — Не льсти себе, Джинджер! Ты, конечно, милашка, но я бы не стал так утруждаться ради встречи с тобой. Я не нашлась, что ответить, и в тишине сразу стали слышнее голоса на улице. — Сейчас ночь? — на всякий случай уточнила я, памятуя о фокусах, которые Джинстон умел выкидывать со временем, — Почему так шумно? — Так тебе не сказали? Войне конец! — Конант усмехнулся, — Вчера подписали акт о капитуляции Германии. — Ух ты, — только и смогла вымолвить я. Вот и всё? Наконец-то? После этих долгих, страшных лет, казалось, этот день уже не придёт. Но вот он настал. И я не ощущала ничего! Все чувства давно были истрачены, выстраданы, и внутри осталась лишь звонкая пустота. Еще недавно я надеялась, что с победой все изменится. И наверно, для остального мира так всё и было. Но не для меня. — И что теперь? — прервала я затянувшуюся паузу, — Станешь убеждать, что из всех больниц во всей Британии я оказалась именно в этой — тоже по чистому совпадению? — Нет, — кончик папиросы Джинстона вспыхнул, словно глаз саламандры, — Но поверь, я удивился не меньше твоего, когда столкнулся с Ван Хельсингом возле этой больницы, и он не поздоровался в своей обычной манере, съездив мне по лицу. — Так это он? ОН?! — я вскочила, но боль тут же пронзила затылок, заставив меня откинуться на подушку и подождать, пока в глазах перестанут плясать цветные круги. Голос Конанта отдавался в черепе тяжелым эхом. — И да, и нет. Он начал с начала. Без шрамов. И без прошлого. Снова. — Но он умер! — простонала я, держась за голову, — Умер у меня на руках! Не понимаю… — Уверен, что понимаешь. Он ведь рассказывал тебе, — Конант вскочил со стула и принялся расхаживать по палате, — О далеком прошлом, о войне с Дракулой... Конант замер и, хотя в темноте было не разобрать, но я ощутила его взгляд. — Я искал слухи, предания. Левая рука, Волк Господень, человек, что душою чист… Хотя, судя по всему, Гэбриэл был далеко не безгрешен — раз согласился на это. Конант открыл форточку, выбросил окурок, да так и остался стоять, глядя в окно. — Есть тут конечно свои плюсы. Искупление, чутье на зло и практически вечная жизнь… — Пока не убьют, — прошептала я. — Пока не убьют, — Конант кивнул своему отражению, — Хоть и Левая рука Господа, но он все же человек. А ни одному человеку не дано побеждать вечно. Зато всем без исключения Всевышний даровал свободу воли. Чародей обернулся, и свет уличного фонаря окаймил его силуэт дрожащим контуром. — Отдав жизнь во служение Ему, он получил выбор: вернуться и прожить эту жизнь, как обычный человек. Или вновь стать Левой рукой. — Выбор, — на миг мне почудилось, что когда-то я уже говорила об этом… но с кем и когда — не могла вспомнить. — Теперь понимаешь? Поэтому у Ван Хельсинга забирали память — чтобы он мог начать заново, с чистого листа! Или продолжить служение по своей воле, а не под давлением прошлой жизни… — Не может быть! — выдохнула я, — Неужели за все века Гэбриэл ни разу не пожелал бы послать все это к черту! — В этом-то и подвох, — голос Конанта сел, выдавая волнение, — Без воспоминаний, он мог возвращаться на этот путь сам того не зная — по велению долга, как рыцарь, защищающий родину и сюзерена… Я вздрогнула, вновь подумав о Дракуле. — …или просто спасая свою жизнь и друзей. Мирными прошлые века не назовешь… — В пылу битв, память возвращалась. И пути назад уже не было, — я обхватила плечи руками. Не потому ли я все эти годы стремилась в самое фронтовое пекло — в надежде, что однажды встречу его там… — А проклятье оборотня? — Тоже в прошлом. — Но теперь он совсем другой человек… английский врач! Как… — А как он в прошлый раз очутился в Риме? — Джинстон передернул плечами, — Наверняка наверху есть мастера на такие чудеса. Полагаю, Гэбриэл занял место погибшего солдата. И снова должен был сражаться… но тут надо благодарить Диана Кехта — не знаю, как, но его врачебная премудрость оказалась сильнее забвения. — И поэтому я оказалась здесь! — я выпрямилась и почувствовала, как кровь застучала в висках, — Всегда было что-то, что заставляло Гэбриэла вернуться к служению. Войны, Дракула… Но на этот раз это должна быть я?! — Джинджер, — Конант вскинул руку, но меня уже было не остановить. — Чтобы я заставила его вспомнить, через что ему пришлось пройти… И вернула в Орден?! — При чем тут Орден! — вскричал Конант, — Для Ордена Ван Хельсинг мёртв! А теперь и ты, Иоланда Росси тоже героически погибла при исполнении. О чем парнишка, что был с тобой, наверняка сейчас докладывает в Риме! — Бачо жив? — ошарашенная своей кончиной, я решила начать с более простого вопроса. — Вполне. Хотя был весьма расстроен, когда я его видел последний раз, — Джинстон развел руками, — Вы умерли. И вы свободны! Он явно ждал от меня реакции, но я молчала, и Конант снова заметался по палате. — Я говорил Ван Хельсингу, теперь говорю тебе — это Орден нуждается в вас, рыцарях, без страха и упрека, готовых жертвовать собой. Но вам Орден даром не сдался! Вы сами способны делать то, что сочтете правильным, без оглядки на лицемерных святош! Перед моими глазами как наяву возникло дикое предгорье. И впереди, на скалистом уступе — Ван Хельсинг, как обычно ждёт, пока я его догоню. Я тряхнула головой, прогоняя заманчивое видение и непрошеные слезы. — После всех лет… и всех войн — он заслужил мир! Заслужил нормальную жизнь! — А ты не думала, что эта жизнь может стать кошмаром? Что вы не из того теста, чтобы день за днем ходить одной дорогой на работу? Ну, может, еще пикники за городом по выходным… — Не тебе это решать. И не мне. Конант забурчал по-цыгански и снова полез в карман. — Если опять закуришь, я запущу в тебя судном! — предупредила я, — И вообще, тебе-то что за дело? Чародей сунул в рот папиросу, но так и не зажег. — Можешь не верить, но Ван Хельсинг и ты — единственные, кому я доверю свою жизнь. Мы по одну сторону баррикад, и наша война не окончена. Я не хочу, чтобы вы оставили меня барахтаться в этом пекле в одиночку! — Но хочешь, чтобы мы нырнули в это пекло по своей воле? Конант поперхнулся табаком, закашлялся. И взорвался: — Черт возьми, Джинджер!!! Ты ведь любишь его! Ты умереть за него была готова — а теперь просто сбежишь? Я смотрела на него так долго, что тьма в палате успела посереть в преддверье утра. — Уходи, Конант. Спасибо… за что бы там ни было, но теперь уходи. Мужчина медленно запустил пальцы в и без того растрепанные волосы. — Ладно. Отдохни, посмотри на доктора Тэлбота… может, передумаешь. Очень не хотелось оставлять за ним последнее слово, но разговор отнял и все мои силы. Я даже не видела, как Конант ушел — снова слился с тенями на стене, или прошел через дверь. В затылке заныло, и я лишь на секунду прикрыла глаза... А когда открыла их — в окно уже лился серый свет пасмурного английского дня, а напротив койки медсестра собирала осколки кувшина. — Простите, я случайно ночью… уронила. Медсестра обернулась, и я не без раздражения отметила ее кукольное личико, стройную, туго обтянутую халатом фигурку и изящные ручки в белых перчатках. — Вы очнулись! — прощебетала девушка, поправив на лбу идеальный белокурый локон, — Я позову врача! — Нет, не стоит… Но медсестра уже выпорхнула из палаты и поцокала каблучками по коридору. — Вот черт, — выдохнула я и сползла с кровати. Сколько раз я мечтала, что последние годы окажутся дурным сном. Что я проснусь — и все будет как прежде. И Гэбриэл будет жив и снова до боли крепко притянет к себе и запустит пальцы мне в волосы… Волосы? Я дотронулась до головы, но нащупала лишь плотную повязку. На ходу разматывая бинт доковыляла до зеркала и уставилась на свою физиономию, от которой не осталось практически ничего, кроме запавших глаз и россыпи веснушек. Я провела рукой по волосам, едва покрывавшим череп и наткнулась на шрам. Стежки начинались чуть выше уха и тянулись почти до затылка. Что и говорить, писаная красавица! — Мисс Рид! Вам рано снимать повязку. Рид? Лишь многолетняя выучка не дала мне переспросить: кто? Спустя секунду я вспомнила, что эта фамилия была в моих документах. А затем мне уже стало не до того. Гэбриэл на мгновение задержался в дверях, окинув меня быстрым взглядом, а потом прошел в палату, по пути положив на стул какой-то пакет. — Простите, — пролепетала я, еле вспоминая английские слова, — Я… хотела сама увидеть, насколько всё плохо. — Если вы уже ходите — всё весьма хорошо. Но все же позвольте вас осмотреть. Я смогла лишь кивнуть — все силы уходили на то, чтобы не смотреть на него отчаянным ищущим взглядом, не впиваться глазами в знакомые морщинки в уголках глаз, в губы, обрамленные тенью щетины… Наверно, он уже несколько двух дней не покидал больницу. Я закусила губу, заставив себя сесть и не поднимать глаз. Зато теперь я видела его руки, как и прежде излучавшие надежную силу… И перстень Дракулы! Он все так же носил его на правой руке, на безымянном пальце! — Сейчас может быть немного больно. Потерпите. Он стал ощупывать мой затылок… и я уже ничего не могла с собой поделать — от осторожных, пусть слегка болезненных прикосновений по телу побежали волны мурашек. — У вас быстро все заживает. — Мне это уже говорили, — выдавила я, пытаясь отвлечься от его голоса, звучащего у самого моего уха. — Вам повезло — мало кто так быстро поправляется после взрыва. — Взрыва? — Мне сказали, что вы расчищали завал и наткнулись на неразорвавшийся снаряд. Теперь часто привозят таких пострадавших — пол-Лондона в руинах, саперов не хватает… — А-а… — Все в порядке, — спокойно произнес Гэбриэл, который оказывается не только повязку менял, но еще и следил за переменами моего лица, — С такой травмой провалы в памяти обычное дело. Когда я очнулся после ранения — даже имени своего вспомнить не мог. — Вы... были на войне? — Был, — он запнулся, — Но недолго. Во время высадки на Сицилии рота попала под массированный огонь. Никто больше не выжил, да и мне чуть мозги не вышибло. А в госпитале, когда у соседа по койке началось кровотечение… руки сами все вспомнили. Я понял, что был врачом и потом по документам сверил, кто я и откуда… — Вот как, — откликнулась я. Наверняка у нечастного Ленса Тэлбота не осталось родных или друзей, которые знали его в лицо. Воистину божье проведение... — Выходит, вам тоже повезло. — Да, — он улыбнулся и вдруг принялся крутить перстень на пальце, как делал и прежде в минуты тревоги, — Хотя порой мне кажется, что я еще далеко не всё вспомнил. Словно звенящая игла вошла под ребра, и слова вырвались прежде, чем я прикусила язык. — А если это что-то плохое? Что-то, о чем лучше не вспоминать? В тот момент он впервые посмотрел на меня не просто как на очередного пациента.  — У всех есть что-то, о чем мы рады забыть. Но меня больше тревожит, что это может быть что-то хорошее… и важное. Игла впивалась все глубже. — Откуда вы знаете? — Не знаю. Чувствую. Как бы там ни было, эта моя жизнь и мне решать, — он улыбнулся. И в этой улыбке я увидела безжалостную правду. Выбор — на самом деле у Ван Хельсинга его никогда не было. Снова и снова его бросали в бой с худшими порождениями тьмы. И ему не оставалось ничего, кроме как биться, за жизнь, за людей... Ван Хельсинг не отступил. Он был Левой рукой Господа. Потому что не мог им не быть. Но теперь… — Да. Мы оба получили второй шанс, — мне пришлось стиснуть руками колени, чтобы унять дрожь. Но он это заметил. — В чем дело? Шрам болит? — мужчина протянул руку, но я отшатнулась. Еще одного прикосновения мне было не выдержать. — Не волнуйтесь, следов не будет видно, когда волосы отрастут. Я невольно усмехнулась. Он решил, что это причина моего беспокойства? Что ж, раз теперь я обычная женщина, такие вещи должны меня волновать? — Вы правы. И простите, что набросилась... в прошлый раз. Я приняла вас за другого. — Все в порядке. Кстати, я принес ваши вещи. Это поможет вам прийти в себя. Я нехотя перевела взгляд на пакет и увидела йо-йо. Рука сама дернулась к игрушке. — Занятная вещица, — заметил Гэбриэл, и я снова содрогнулась, разрываемая надвое. Часть меня хотела броситься к нему, вцепиться и кричать прямо в лицо: Ты не доктор Тэлбот! Ты Гэбриэл Ван Хельсинг! Вспомни, кем ты был! Кем мы были!!! А другая часть беспощадно напоминала, что на самом деле значит — вспомнить. Все смерти, всю кровь, что ляжет непомерным грузом… Я не могла этого сделать. Не могла снова отнять у него жизнь и вернуть в мир чудовищ. И раз уж я тоже была частью того мира… что ж, так тому и быть. Из последних сил я натянула на лицо улыбку. — Спасибо. Уверена, скоро всё станет на свои места. — Да. Я еще зайду к вам завтра. Я смотрела, как он уходит. И понимала, что не должна видеть его снова. Я просто не выдержу эту пытку еще раз. Значит, оставаться здесь нельзя! И дожидаться ночи тоже — чего доброго снова явится Джинстон… Но уйти днем будет сложно. К тому же за окном снова накрапывал дождь. Я с тоской оглянулась на койку. И решила дождаться вечера, а заодно всё продумать. Сейчас, пока мир охвачен эйфорией окончания войны — самое лучшее время исчезнуть. Оставшихся с задания денег хватит на билет третьего класса. В крайнем случае, выдам себя за матроса и, поболтавшись в доках Ист-Энда, найду место на каком-нибудь судне — лишь бы поскорее оставить эти берега и оборвать последние нити, связующие меня с прошлым. Что бы ни говорил Джинстон о моей «смерти», я не вздохну спокойно, пока между мной и Римом не проляжет океан. Когда смазливая медсестричка пришла в очередной раз сменить мне повязку, я украдкой стащила с ее подноса пару ампул с порошком пенициллина и морфин. И остаток дня таращилась в незнакомый потолок, прикидывая перспективы. Можно податься в Штаты, но за последний год войны в Италии я успела насмотреться на американских солдат с их наглыми замашками и не горела желанием продолжать знакомство с янки в их естественной среде обитания. Однако из Америки можно перебраться в Канаду и найти тихое пристанище где-нибудь в Скалистых горах. После вампиров и оборотней едва ли жизнь с гризли и койотами окажется труднее. А можно и вовсе сбежать на тропические острова, как Гоген, или в Новую Зеландию, выращивать овец на изумрудных лугах… По большому счету, мне было уже все равно. Наконец госпиталь стал затихать. Шарканье шагов сделалось реже, голоса глуше, и весь этаж погрузился в ту характерную больничную тишину, в которой при кажущемся безмолвии все равно ощущаешь беспокойство, рожденное дыханием множества людей, измученных болью и тоской неопределенности. В сгущающемся мраке я натянула одежду, на которой еще остались пятна и запах земли, и выскользнула за дверь. И лишь теперь задумалась, насколько же это большая и старая больница. Каждый шаг рождал в высоких сводах отголосок, присущий скорее замку или храму. Лампы на этаже горели через одну, и я перебегала из тени в тень, то и дело ожидая услышать шаги. К счастью, дежурный пост пустовал, и я быстро проскочила на лестницу. И на этом моя удача кончилась. Как я ни пыталась отыскать черный ход, повороты неизменно вели меня в длинный кафельный коридор операционного блока, где большая часть дверей была заперта. Раньше я думала, что здесь даже ночью кипит жизнь, но нигде не было видно ни души. — Да чтоб тебя… — не выдержала я, в третий раз уткнувшись в дверь инвентарной комнаты. Подхваченный эхом возглас укатился в конец коридора, и там раздробился, превратившись в раздражающе знакомый стук каблуков. — Мисс Рид?! — Принесла нелегкая, — простонала я, разглядев впереди силуэт в белом халате. — Снова крадете лекарства? — медсестра замерла, и мне почудилось, что ее волосы вспыхнули золотистым светом. Или это был отсвет лампы? — Нет! — я начала пятиться, — Я ухожу. — Вы не можете уйти! Каблучки внезапно цокнули совсем рядом. — Мне жаль, но я не могу… — я запнулась, осененная запоздалой и вроде бы такой очевидной мыслью: с каких пор медсестры, которые сутками на ногах, носят каблуки? Удар пришелся под дых и легко оторвал меня от пола, на секунду лишив всех мыслей кроме одной: второе испытание на прочность моя голова вряд ли перенесет! Каким-то чудом мне удалось извернуться и шлепнуться на задницу. И все же удар отдался в затылке, а перед глазами все заполонили черные мушки. Когда я снова смогла видеть, медсестра шла ко мне с самым непринуждённым видом. И что-то странное было в ее походке. Она не шла, а гарцевала, словно горная козочка! — Я же сказала: вы не можете уйти, мисс Рид. Или звать вас охотником? — она приподняла подол халата, позволяя разглядеть точеные копытца и сильные жилистые ноги. Сомнений не осталось. Глейстиг! Фейри в облике женщин с козьими ногами, которые любят завлекать мужчин и высасывать их кровь! Давным-давно, только познакомившись в Джинстоном я встретила одну из этих фей — она была кухаркой… и хранителем врат в Тир-на-Ног. По словам Конанта, многие из «волшебного народца» приспособились жить среди людей. И похоже, некоторым это удавалось лучше, чем другим. Так вот почему на этаже было так пусто. И вот почему я не могла найти выход! Все это пишог — чары, которые фейри наводят, чтоб сбивать с толку людей! — Я больше не охотник! — цепляясь за стену я кое-как встала, — С этим кончено! — Думаешь, это послужит тебе оправданием? Ты и тебе подобные веками охотились на моих сестер. Теперь мой черёд. Фея одним прыжком одолела разделявшее нас расстояние, я инстинктивно пригнулась и почувствовала, как дрогнула стена там, где только что была моя голова. На макушку посыпались осколки кафеля, я бросилась в сторону, и второй пинок лишь слегка задел меня по спине — но этого хватило, чтобы я отлетела к другой стене и с размаху врезалась в дверь. Обернувшись, я увидела, как фея отряхивает с халата бетонную пыль, а рядом на стене красуется след копыта. Похоже, бежать бесполезно — она намного проворнее, да и чары не дадут уйти далеко. Придется драться. Против Фейри помогает соль, святая вода, рябина и чистое железо. А у меня из оружия только йо-йо — остальное небось, Конант прибрал… Конант! — Послушай! Ты знаешь Конанта Джинстона? Он мой друг и… — Конант?! — глейстиг рассмеялась, обнажив тонкие острые зубы, — Еще бы не знать. Предатель! Ему оказали честь стать частью нашего племени, но он отверг нас и украл наше наследие! Его тоже настигнет расплата. И начнется она с тебя, раз он хотел тебя спасти. На этот раз я не стала дожидаться удара. Йо-йо вылетело из моей ладони, словно разъяренный шершень и впечаталось фее в лицо. От пронзительно вопля у меня заложило уши, а в затылке снова вспыхнула боль. Я замешкалась всего на миг — но ее рука успела капканом сжаться на запястье. — Попалась, которая кусалась, — промурлыкала глейстиг, зажав мне рот. Полуоглушенная, я смотрела, как приближается ее лицо, сверхъестественно красивое… и жуткое в голодном зверином оскале… — Сестра Грин! Что происходит? Черт, я думала, что страшно мне было секунду назад. Но на самом деле страшно стало сейчас, когда я увидела замершую в конце коридора фигуру. У Гэбриэла был такой вид, будто он едва проснулся… и сам не был уверен, что не спит. — Ах, доктор! — глейстиг улыбнулась, — У вас ведь сегодня нет дежурства. Как жаль… Она отшвырнула меня, а сама устремилась к остолбеневшему мужчине. Я видела, как расширились глаза Гэбриэла, когда он увидел ее ноги — за миг до того, как копыта впечатались ему в грудь. — Нет! — каким-то чудом мне удалось встать, но в глазах снова почернело, и я лишь услышала грохот, треск и задушенный вскрик. Глейстиг покачивалась на пороге операционной, в которую, видимо, ударом отбросила Ван Хельсинга. Обратившись ко мне, она укоризненно указала на выбитую дверь. — Всё из-за тебя! Я хотела потом от души с ним развлечься, а теперь придется поспешить. — Он здесь ни при чем! — прохрипела я, хватаясь за ручку двери, — Хочешь отомстить — вот я! А его не тронь! — Как трогательно, — глейстиг облизнула губы, — Но неужели ты думаешь, что я не знаю, кто он на самом деле? Внезапно ручка двери, за которую я держалась, поддалась. За ней была инвентарная комната. Быть может там найдется что-то… сейчас даже скальпель сгодится! Ввалившись в темное помещение, я наткнулась на стеллаж с ящиками, но разобрать, что в них, не успела — удар подсек меня по ногам, и я рухнула, своротив часть коробок. На пол посыпались зажимы, но едва я потянулась за одним — шею сзади нестерпимо сдавило. Глейстиг подняла меня, как кота за шкирку. Ее глаза горели синим в темноте. — Напоследок хочу, чтобы ты знала: его смерть не будет быстрой. Задыхаясь, я видела, как сверкнули ее зубы… Но тут рот феи резко захлопнулся, а лицо перекосила гримаса боли. Уже второй раз свалившись на пол, я наблюдала, как она корчится, извергая проклятья. Когда фея повернулась, я увидела нож, лезвие которого до половины вошло ей в спину. — Что там насчет быстрой смерти? На пороге стоял Ван Хельсинг. Его халат был разодран, рукав потемнел от крови, но рука уверенно сжимала… нет, не нож, а широкую пилу для ампутаций. Глейстиг уставилась на него, а потом немыслимо изогнувшись, выдернула нож. — Как же так, доктор, — ее голоса завораживал, как журчание ручья, — А как же клятва не навредить? — Это чары! Не слушай… — крикнула я, но глейстиг метнула нож. Я успела нырнуть за стеллаж, и лезвие застряло в одной из полок. Тут же в воздухе что-то просвистело и раздался скрип металла по кости. Высунувшись, я едва смогла уследить за стремительной схваткой. Широкое лезвие вспыхивало и звенело, когда Гэбриэл отражал выпады феи, кружащей вокруг и норовящей сбить его с ног ударом копыта. Глейстиг убивают своих жертв в танце. Так вот он, смертоносный танец фей? В этот миг шкаф, за которым я пряталась, содрогнулся и накренился. Ван Хельсинг поспешил подняться, но глейстиг набросилась на него и впилась зубами в запястье, вынуждая бросить пилу. — А я удивлялся, почему вы всегда в перчатках, — процедил Гэбриэл, — Не любите железо? — Таким меня не одолеть, — глейстиг оскалилась и потянулась к его горлу. Кровь стекала с ее подбородка и капала на халат. — Прочь! — я выдернула застрявший нож и бросилась вперед. Глейстиг без труда отбросила меня. Однако на эту секунду она отвлеклась от Гэбриэла, и он успел достать из кармана что-то, похожее на моток витой проволоки и накинуть ее на шею и плечи феи. Глейстиг зашипела, как кошка, рванулась… и взвыла. — Что это?!!! — Проволочная пила, — ответил Гэбриэл, туже стягивая петли. Глейстиг яростно билась, но от этого кровоточащих порезов на ее теле становилось только больше. Наконец Ван Хельсинг сбросил ее на пол и выпрямился. — Медицинская сталь — не железо и тебя не убьет. Но руки и ноги отрежет запросто, — он многозначительно глянул на меня, — А до Темзы отсюда всего десять минут пешком. Глейстиг притихла. Ее лицо уже не было чарующе красивым, а больше напоминало мордочку затравленного зверька. — Или, — невозмутимо продолжил Гэбриэл, — Ты уберешься в свой мир зализывать раны и больше сюда не вернешься. В наступившей тишине, казалось, было слышно, как скрипит под ногами бетонная крошка. Глейстиг устремила на нас пронзительный взгляд. — Вы… меня отпустите? Гэбриэл усмехнулся и раненой рукой взялся за проволоку, покрытую кровью феи. — Это клятва на крови. И если встретимся снова — пощады не жди. Я верила в происходящее еще меньше чем глейстиг. Пока она поднималась, вздрагивая от боли, и пятилась, не решаясь повернуться спиной, я не сводила с нее взгляда. Даже когда ее силуэт растворился среди теней коридора, я продолжала сжимать нож. — Почему ты ее отпустил? — Надоело начинать новую жизнь с чужой смерти, — Ван Хельсинг окинул взглядом разгромленную комнату. — Но если она расскажет… — О своем позоре? Вряд ли, феи гордые. Если и проболтается, то лишь своим сестричкам. А им не повредит напомнить, что есть еще люди, которые могут содрать с них шкуру. Гэбриэл взял у меня из рук нож, на лезвии которого кровь феи начала чернеть и дымиться. А я лишь теперь осознала, что мы говорим совсем как раньше. И испугалась. — Ну здравствуй. Ван Хельсинг приблизился, шагая прямо по рассыпанным инструментам. — И далеко ты собралась бежать? — Я… — от напряжения меня пробил озноб, — Так далеко, как смогу. — Не самый худший план. Но сперва придется тебя подштопать, — он бросил взгляд на свою прокушенную руку, — И меня тоже. Без яда оборотня придется быть осторожнее. Упоминание о проклятье стало последней каплей. — Прости… Я пыталась! Я не хотела, чтобы ты… чтобы так… Рыдания подступили к горлу, но тут я представила, как отвратно выгляжу: с обкорнанными волосами, исцарапанная, жалкая… для полного натюрморта не хватало еще и зареветь! Я попыталась встать, но колени вдруг сделались ватными, и я качнулась вперед. Ван Хельсинг поймал меня, но не притянул — лишь поддержал, не давая отвернуться. — Тебе не за что извиняться, — он говорил отрывисто, словно сдерживая дыхание, — Я ведь сказал — эта моя жизнь и мне решать. Я смотрела на него. Нет, я жадно впитывала его всеми чувствами, заново узнавая прикосновение, запах, голос. — Может на этот раз удастся перехитрить судьбу. Через наши пальцы, сквозь кожу прорастали, сплетаясь оборванные нити. И по ним бежало тепло, от которого что-то внутри меня таяло, оживая. И в мир возвращались цвета. — Я скучала. Гэбриэл глубоко вдохнул, будто только теперь полностью проснулся. А потом медленно, пробуя, провёл ладонью по моему плечу, по шее, по щеке. — Я тоже. Хотя даже не помнил об этом. Странное чувство. — Звучит безумно, — я заморгала, из последних сил сдерживая слезы. — Может, в этом все и дело, — его рука увереннее, словно вспомнив, легла мне на затылок, привлекая ближе, — Может мы просто слишком безумны для обычного мира? — И как с этим быть? — Вот и узнаем, — на миг отстранившись, Ван Хельсинг поднял что-то с пола и протянул мне. — Ты со мной? Я улыбнулась, крепко сжимая в ладони йо-йо. — Всегда.