Волчья фиалка

Не торопясь упасть, кружится пестрый лист Бегают стрелки глаз по циферблатам лиц И отмеряя путь и назначая срок Будто бы невзначай новый начни виток Снова натянут лук, снова взведен курок Новая нежность рук, прежняя твердость строк (Воскресение «Не торопясь»)

— На нас же не смотрят? — Нет. Но если не перестанешь дергаться — начнут. — Зачем вообще ходить по аптекам, не проще ли опросить семьи погибших? — По легенде мы скупщики антиквариата — с какой стати с нами станут говорить? — Тогда к врачу? — Подозрительно. Нет, нужно публичное место, где всегда много народу. У бедных семей может не быть денег на врача, а в аптеку ходят все, не за лекарством, так за советом… О, уже вторая аптека закрыта! Странно, учитывая эпидемию. — Ты думаешь, что всему виной болезнь? — Речь не о том, как считаю я, а о том, как это видят люди… Ладно, идём в последнюю. Если и там никого, будет уже интересно. Я поправила сумку на плече и поплелась за Ван Хельсингом. За время пути от Рима до места нашего задания отношения между нами душевнее не стали. Мы почти не говорили. Я ужасно нервничала и вместо того, чтобы налаживать с напарником контакт, сидела, как школяр перед экзаменом и раз за разом перечитывала данные по делу. Нашей целью был Торонь, городок неподалеку от границы Венгрии и Австрии, где месяц назад здесь резко возросла смертность среди детей в возрасте от 7 до 14 лет. Симптомы напоминали туберкулёз — общая слабость и апатия, проблемы с дыханием, тяжесть в груди и обмороки. Уже погибло 15 человек, 10 девочек и 5 мальчиков. Из разных районов, семей разного круга и достатка. Их не связывало ничего кроме общей скоропостижной судьбы — смерть наступала в течение пяти дней после появления первых признаков «болезни», независимо от того, какие меры предпринимались. Анализы не выявили следов какой-либо известной инфекции или отравления. И это не была эпидемия, поскольку дети заболевали не разом, а по одному. Даже их фотографии в деле располагались по очереди, так что я видела их как наяву — мальчики и девочки, светленькие, темненькие, симпатичные и не очень… одинаковые сжатые губы и огромные глаза на изможденных, треугольных личиках — словно куколки в ряд на витрине. От одной мысли об этом по спине пробегала дрожь. Зато Ван Хельсинг не проявлял и тени тревоги — почти всю дорогу спал, надвинув на лицо широкополую шляпу и демонстрируя завидную способность отключаться от царящей вокруг суеты и шума. Только во время пересадки на границе он впервые обратился ко мне. — Венгерский знаешь? — Нет. Только немецкий, французский и английский… — Немецкий сойдет, город недалеко от границы с Австрией, наверняка много проезжих. Главное, не забывай легенду, — он взглянул на выданные нам для дела «документы», — Теперь мы брат и сестра… Ох, лучше бы что-то другое придумали. Тут я не могла не согласиться — менее похожих «родственников» трудно представить. — Ну, хоть фамилию твою дали… — С твоей что-то не так? — под небрежным тоном я старалась не выдать истинного интереса. Ведь не похоже, чтобы напарник был по происхождению голландцем. Значит, его имя тоже было частью созданной Орденом легенды. Легенды, что призвана подкреплять слухи, делая недосягаемой и защищая тайну его истиной личности. Тайну, которая не давала мне покоя. — Возможно, Орден опасается, что меня еще кто-то помнит. Когда-то объявления с ценой за мою голову висели по всей Европе. — К слову об осторожности, — хмыкнула я, как мне казалось, тихо. Но Ван Хельсинг не только засыпать умел быстро, но и слышал очень чутко. — Сама попробуй незаметно отловить взбесившегося маньяка посреди Парижа! И не забывай тот чудный факт, что тварь, в которую ты стреляешь, в прошлом могла быть человеком. И после смерти к ней возвращается прежний облик… -…и со стороны все выглядит как убийство, — договорила я и содрогнулась. — А еще на тебя легко могут повесить преступления, что эта тварь успела натворить, — усмехнулся Ван Хельсинг, — Ну что, приятно быть знаменитостью? Я не стала реагировать на его колкость — успела приноровиться. Тем более, что едкость нередко скрывала дельные советы. Торонь представлял собой унылое нагромождение домов, самые высокие и добротные из которых не превышали пяти этажей. Вдоль главной улицы выстроились лавки и магазины с мутными витринами, скверы, несколько муниципальных зданий и церковь на площади… словом, все это место будто кричало, что здесь никогда ничего не случается. — А ты думала, что мы будем останавливаться в средневековых замках? — хмыкнул Ван Хельсинг, — В четырех случаях из пяти все происходит в глухом захолустье. Но с местными аптеками действительно выходило непонятно — судя по их виду, эти заведения еще недавно процветали, а теперь стояли темные, заколоченные. Последняя аптека располагалась в древнем двухэтажном доме на окраине — за ним начинался пустырь, а дальше редел перелесок, где местами уже лежал снег. До ноября оставались считанные дни, и по эту сторону Альп вовсю подступала зима. Из двери нам навстречу выскочил подросток с тонким бледным личиком. Он смерил нас серьёзным взглядом больших темных глаз и крикнул в незакрытую дверь: «Сестра-а-а!». Крик его перешел в приступ болезненного кашля. — Мате! — донеслось из глубин дома, — Сколько раз повторять — не вопи на всю улицу. Мы переглянулись и одновременно сделали шаг ко входу. Но тут Гэбриэл замер. — Так. Я говорю, ты не вмешивайся, но все слушай, смотри и запоминай. За дверью была небольшая рецептурная с высоким столом-конторкой, за которым обычно стоит главный помощник. Но никого не было, только у выдвижных ящиков возилась какая-то девушка, должно быть, прислужница. Все казалось привычным: скамьи для посетителей, полки с разномастными склянками, закрытый шкаф с токсичными веществами в углу. За конторкой виднелась узкая дверь с ширмой, должно быть, вход в кокторию — комнату для приготовления отваров и настоек. Необычным был разве что запах. Обычно в аптеках пахнет горьковато-цивильно — мылом и лекарствами, а здесь пахло… медом с молоком! Ван Хельсинг тоже потянул носом и фыркнул. Девушка выпрямилась и повернулась, оглаживая складки на фартуке. — Чем могу помочь? — она окинула взглядом наши плащи и дорожные сумки. Я поправила кепку, под которой спрятала волосы, и украдкой глянула на отражение в дверце шкафа. М да, чисто сорванец! — Простите, — Гэбриэл шагнул вперед, — Мы хотели поговорить с хозяином. — Хотите что-то купить? — девушка встала за стойку в полосу света, и стало ясно, что она вовсе не прислужница. На вид чуть старше меня, рослую стройную фигуру подчеркивало черное узкое платье. Темные локоны убраны под платок, глубокие глаза такие же, как у мальчика, встретившего нас у двери. — Скорее кое-что узнать. Если вы уделите немного времени, — учтиво ответил напарник. Я вздрогнула от удивления — этот бархатный тон мало напоминал обычную манеру общения Ван Хельсинга. Впрочем, странно было бы думать, что он не умеет флиртовать… — Покупателей нет, так что… — девушка отвернулась и стала искать что-то за стойкой. — Странно. Мы видели две закрытые аптеки в центре города. — Я не общалась с их хозяевами и не знаю о состоянии дел. Наше заведение маленькое и не пользуется популярностью. — Вы и есть помощник аптекаря? — Если можно так сказать. Моё имя Маргарета. — Гэбриэл Росси. Это моя сестра. Путешествуем по древним культурным центрам. — Впервые слышу, чтоб кто-то называл это место «культурным центром», — Маргарета вынырнула из-за стойки и водрузила на стол старинные тарирные весы, — Лично я бы это назвала culus mundi*. — Отнюдь, — Гэбриэл улыбнулся, — Именно в таких местах подчас таяться настоящие сокровища. Аптекарша едва заметно улыбнулась, а я едва удержалась, чтобы не фыркнуть. — Мы ищем раритетные вещи и реликвии. Для владельцев это барахло, гниющее по подвалам, а музеи платят за него неплохие деньги. — За барахлом — не проще ли зайти в лавку старьевщика или антиквара? — кивнула Маргарета, облокачиваясь на стойку. — Обычно — да, — Ван Хельсинг зеркальным движением облокотился на стойку с другой стороны, — Но наш нынешний заказ от медика из Милана, он собирает старинную мед-аппаратуру и фармацевтические артефакты. Перегонные кубы, паровые аппараты… — Эксцентрик, — вскинула брови аптекарша. — …И, учтивая состояние сельской медицины, ваши приборы наверняка довоенные? Мы бы дали хорошую цену. Вести дела одной непросто… — С чего вы взяли? — Маргарета достала банку с каким-то порошком и стала отмерять на весах порции, которые отточенным движением изящных пальцев заворачивала в бумажные конвертики. — Вот с чего, — Гэбриэл наблюдал за ее манипуляциями, — И препараты готовите, и за стойкой стоите… — Я не нуждаюсь в помощи. — Даже не смею в этом сомневаться, — Гэбриэл шутливо поднял руки, а я закатила глаза и отвернулась. И потому заметила, как из-за дверки с ширмой показался брат аптекарши. На вид лет двенадцать, белокожий и темноглазый, через пару лет этот парнишка превратится в симпатичного юношу, а пока что он неловко поволок стремянку к одной из полок. В другой руке у него были банки с порошками. Установив стремянку, паренек хотел подняться, но на него вновь накатил приступ кашля. — Мате! — я даже не заметила, как Маргарета очутилась рядом с братом. Мальчишка метнул в нее яростный взгляд и выскочил на улицу. — Похоже, — Ван Хельсинг прервал неловкую паузу, — Ваш брат не здоров. — Ага, — аптекарша резко повела плечами, — Вот что вы хотели узнать! — Что? — Не прикидывайтесь. У нас уже были газетчики из Будапешта — писали о тороньской заразе, против которой бессильны врачи и лекарства! — она с грохотом сложила стремянку и задвинула ее в угол, — 15 смертей за два месяца — для маленького городка не шутки, люди уже бегут целыми семьями. Но для кого-то это лишь занятный сюжет, повод сунуть нос в чужое горе! Она ошпарила нас тем же взглядом, что и ее братец минуту назад. И я вдруг решила, что хватит молчать. — Брат не хотел вас обидеть. Он изучал медицину, и когда мы узнали про ваш город, — Ван Хельсинг за спиной Маргареты сигнализировал мне заткнуться, но меня уже несло, — Вдруг мы поможем! — Ну конечно, если вы как-то посетили анатомический театр, это всё меняет, — скривилась аптекарша, — Наверняка разберетесь лучше опытных врачей! — Эм, — я не знала, что на это ответить и понесла полную чушь, — Дело в том, что э-э… наши родители… тоже умерли… тиф… так что мы чувствуем себя… причастными… На Ван Хельсинга я боялась смотреть. А вот Маргарета хоть и продолжала кривить губы, но, кажется, прониклась моей околесицей. — А вам не кажется, что это глупость? — поинтересовалась она. — Скорее одержимость, — ответил напарник, прежде чем я успела открыть рот, — И, судя по тому, как вас волнует судьба города, вам это чувство знакомо. Аптекарша пару секунд сверлила его взглядом, но потом ее плечи поникли. — Из-за всего этого страдает наша репутация, а мы и так-то не процветаем. Уже прошел слушок, что это мы, аптекари, продали некачественные лекарства… Немудрено, что мои более успешные коллеги сбежали. А мне деваться некуда. — Ну, как я понял, лекарства продали не вы? — уточнил Гэбриэл. — Нет, — отмахнулась аптекарша, — К нам тоже ходили те, что победнее. — Вы наверно знаете всех соседских детей? — Ну конечно, школа же одна. Мате с ними играл… Гэбриэл начал расспрашивать про погибших, а я вдруг почувствовала зуд между лопаток и, обернувшись, увидела, что Мате смотрит на нас с улицы сквозь стекло витрины. Тут мне в голову пришла идея, я попятилась и выскользнула за дверь. — Привет! Паренек сделал вид, что в упор меня не видит. Ну, ничего, я еще в приюте научилась с такими общаться. — Чего таращился? — я сунула руки в карманы и прищурилась, как он. — А что ты вырядилась как мальчишка? — Чтоб ты спросил. А что ты не идешь внутрь? — Сторожу. А то мало ли… странные вы. Что я, старьевщиков не видел! — Таких — не видел. И вообще, нашелся сторож, по лесенке подняться не можешь. — Зато я камни метко кидаю, — прозвучало с угрозой, но я притворилась, что не поняла намека. — Да ну! — я оглядела окрестности и приметила ржавый флюгер в форме петушка на сарае на другом конце улицы, — а в петуха попадешь? Итак за следующие десять минут, пока мы состязались в меткости, я вызнала у парня всё. Про братьев, сгинувших в 16-м году на румынском фронте, про послевоенную бескормицу, про то, как одной лютой зимой вся семья слегла с воспалением легких. Пенициллина тогда еще не было… в общем, выжили только брат с сестрой, и с тех пор чуть что — ему грудь словно изнутри сжимает. Врач сказал, мол, дыхательная недостаточность и хронический бронхит. Теперь сестра о нем печется, ничего делать не даёт, всякой дрянью отпаивает… А про заболевших ребят он ничего не знает. — Сам-то заболеть не боишься? — Я полжизни болею, перебоялся. И те, кто помер — поздоровее меня были, так что не угадаешь, — парень почесал затылок и с небрежной удалью сплюнул на добрый метр против ветра. — Ну неужели все они ни с того ни с сего заболели? — Да не знаю я! Они ж все почитай младше меня были, да и девчонки… — он снова сплюнул, угодив в консервную банку у края дороги. — Слушай, как ты это делаешь? — Надо губы напрячь и языком прищелкивать… …Когда Гэбриэл вышел из аптеки, он застал нас за увлекательным состязанием, именуемым буквально «кто кого переплюнет». — Повеселилась? — поинтересовался он, когда мы шагали прочь. — Ха! Я между прочим мальчишку по делу расспрашивала. Сам подумай, если все дети играют и учатся вместе, кто лучше них знает, что творилось со сверстниками, перед тем как… — Логично. И что узнала? — Пока немного. Что никто из погибших странно себя не вел и не пропадал… Как говорится, ничего не предвещало. А ты как, с пользой время провел? Или просто «хорошо»? В ответ на мой ехидный тон Ван Хельсинг лишь невозмутимо пожал плечами. — Учтивость может действовать на людей не хуже приставленного к виску пистолета, а если тебе… Договорить он не успел — позади раздались шаги. Снова аптекарша. Хм. Какая-то она очень бледная при свете дня. Но красивая. — Постойте! — выкрикнула Маргарета, — Вы же задержитесь в городе? Еще не нашли, где остановиться? Мы переглянулись. — Тут одна гостиница, берут втридорога и клопы, — аптекарша улыбнулась, убирая выбившуюся прядь под платок, — Я подумала… У меня пустуют две комнаты. Правда одну я переделала под кладовую, но там есть диван… И недорого. — Будем признательны, — ответила я, хотя мой напарник довольным не выглядел. — А ты не подумала, что в ближайшие ночи спать вообще будет некогда? — желчно поинтересовался он, когда мы отошли достаточно далеко. — Ой. — Ну, теперь сама будешь выдумывать, как ей объяснять, куда мы пропадаем на ночь глядя… Остаток дня мы провели в бестолковом, на мой взгляд, шатании по городу. Под вечер, когда в добавок ко всему пошел снег с дождем, Ван Хельсинг велел мне вернуться и еще раз поговорить с аптекаршей. — И приготовься к работе. Маргарета показала мне две тесные комнатки, а потом пригласила выпить чаю на кухне, больше похожей на подсобку из-за обилия склянок и мензурок, соседствующих с обычной посудой. Мате видно не было, Маргарета пробормотала, что брату нездоровится, он выпил лекарства и спит. Я попыталась расспросить ее о других аптекарях, но как-то незаметно разговор перешел на аптекарское ремесло как таковое. Маргарета поведала, как после гибели сыновей отец надумал воспитать из нее достойную преемницу, и как она осваивала это непростое дело. — И он не думал, что ты хочешь заняться другим… Или замуж выйти? — не сдержалась я. — Я выросла среди пробирок и перегонных котлов, дело привычное, — улыбнулась Маргарета, — Что до женитьбы… половина женихов сгинула в войне, треть сбежала в город, а те, что остались — увальни и идиоты. Да и я не могла бросить родителей. Зато теперь у меня свой кусок хлеба и крыша над головой. Если бы не… Она запнулась, но я и так поняла. Брат. Единственный родной и горячо любимый человек. Но если бы не он, Маргарета давно могла уехать и завести семью. А Мате это, похоже, понимает, потому злится и на себя, за то что обременяет сестру, и на сестру, за то что та жертвует собой ради него… — Ты понравилась брату, — вдруг заметила Маргарета, — Хотя обычно он не признает чужаков. — Здорово, когда есть братья, — понимающе вздохнула я, — Вообще хорошо, когда ты не один. Но семья — это еще не всё. Не стоит от людей отворачиваться… — Не я первая отвернулась, — взгляд аптекарши стал колючим, — Я ночевала за книгами, искала лекарство от болезни брата, ведь он может не пережить каждого следующего обострения. И когда поняла, что моих сил мало, то обратилась за помощью к коллегам. Но они дали понять, что не позволят мне лезть в их профессиональные тайны, и что лучше мне найти мужа и нарожать детей, как порядочной бабе. — Очень знакомо, — буркнула я, вспоминая снисходительные взгляды моих менторов, когда я едва не теряла сознание на тренировках, — Их злит, что ты — женщина — равняешься с ними. Будто то, что болтается у них между ног, прибавляет им ума и… — Кхм. Нет, ну как этот человек ухитряется каждый раз объявляться в самое «подходящее» время?! — Мы не слышали, как вы вошли, — Маргарета вскочила навстречу Гэбриэлу, отряхивающему плащ от дождевых капель. — Всегда было интересно, о чем наедине беседуют образованные девушки, — хмыкнул напарник и посмотрел на меня. Cazzo, совсем забыла! — Гм… Маргарета, нам надо отлучиться… Наверно, это займет время… всю ночь. — В дождь? — аптекарша посмотрела на нас, потом в окно, — Да еще ночью… — Ну, — в мучительных потугах мой мозг-таки выдал отговорку, — Вы же отказались продать нам своё оборудование. А мы не можем вернуться с пустыми руками, вот и нашли одного человека… Но он не хотел, чтоб кто-то знал… Конфиденциальность и все такое.

***

— Неубедительно, — заметил Ван Хельсинг, когда мы нырнули в сырые сумерки. — Какая разница, — огрызнулась я, запахивая пальто, — Мы не друзей заводить приехали. — Доверие важно. Люди имеют дурную привычку впадать в панику, если чего-то не понимают. В нашей работе и так полно непредвиденного, не хватало еще массовой истерии на фоне. Узнала что-то? — Нет. Мы просто поговорили, — в темноте я отчетливо услышала, как он фыркнул, и поспешила сменить тему, — А ты?.. — Был в закрытых аптеках. Владельцы, как и наша новая знакомая, жили в тех же домах, на втором этаже. Одна аптека закрылась месяц назад, вторая — через неделю. Так вот, ни внизу, ни в жилых помещениях ничего не тронуто. Лекарства, оборудование, мебель, личные вещи, даже деньги — на своих местах. А на кухне протухла еда. Будто хозяева… — …испарились, — закончила я, вспомнив истории про дома-призраки. — Или бежали от чего-то в спешке… Оба аптекаря женаты, у одного трое взрослых детей. Странно, что власти еще не начали искать, видимо, на фоне бегства других горожан и слухов об эпидемии это не привлекло внимание. Но соседи и работники тоже ничего не видели и никуда не заявили… Странное безразличие для провинциального городка, где все друг друга знают. И даже сплетен не слышно. — Может сговор? — Ложь я бы распознал… Кроме того, за все время никто не входил внутрь, судя по пыли и запаху… Ни крови, ни следов борьбы или обыска. Словно оба семейства просто встали ночью и ушли. — Как в сказке про Гамельнского крысолова? — Это не сказка была… Так, подожди. Мы как раз дошли до пустыря у старого сарая с петушком на крыше, в которого мы с Мате днем кидали камни. Напарник отогнул одну из досок и достал из щели какой-то вытянутый лязгающий сверток. — Что у тебя там? — сверток, который Ван Хельсинг достал из сарая и теперь нес на плече, смутно что-то напоминал. И это «что-то» заставило меня передернуться. — Угадай с трех раз. * «culus mundi» — хм, «гузка мира» (лат.)