Волчья фиалка

Дома, проспекты, улицы — куда бежим? Ты ненавидишь мои мысли — ты стал чужим. Я растоплю твой лед. Я попаду в твой мир. Для нас с тобой начнется очередной турнир. Найди ответы, но не стоит мне их говорить, Дотронься до моей руки — пора все изменить. Кому куда лететь, нам время повзрослеть. Моя любовь, как айсберг — на виду всего на треть. Ты просто дай минуту, мне минуту на объятия. Дай мне мгновение, чтобы все на миг связать, И дай обещание — забьются сердца; И то, что ты со мной будешь до конца! Мы — два героя черно-белых кинокартин. По-прежнему одна, по-прежнему один. Время уходит в сон, война меж двух сторон — Последний шанс, чтобы сердца забились в унисон. (Мураками — «Минуты»)

Огонь. Огонь всюду!!! Я будто в гигантской печи со сводчатым высоким потолком. Красивый средневековый зал, но дым уже покрыл копотью стены, огонь ползет по стропилам, и совсем скоро от былого величия останется лишь оплавленный скелет… И посреди этого ада двое. Они движутся по кругу, раскаленный воздух рябит над головами, и мне не сразу удалось различить их лица. У одного правильные благородные черты и угольно-черные волосы, стянутые в хвост, из которого выбиваются растрепанные пряди. Его можно было назвать привлекательным, если бы не резкие складки у рта. И глаза — матовые и холодные, выдающие жестокую натуру, не приемлющую компромиссов. Не дюжий на вид, он, однако легко двигался в латных доспехах и держал меч с причудливым волнистым клинком — фламбергом*. — Не находишь это бессмысленным? Резкий рывок и косой выпад — противник делает блокирующее движение и контратакует, поворачиваясь лицом ко мне. — Бессмысленным?! — Ван Хельсинг почти рычит. Его волосы длиннее, чем сейчас, привычная щетина почти переросла в бороду, но я бы узнала его и не в таком странном облике. Он тоже закован в доспехи и вооружен, хоть и не «пламенным», но не менее внушительным мечом, — Ты уничтожил все, чего достиг! Когда продал душу сатане!!! — Меня и раньше звали сыном дьявола, — голос вкрадчивый, текуче-завораживающий, — Я стал господином, которого эти люди заслужили! — И потому залил их земли кровью? — Я ли повинен в том, что они не видят блага, которое я хотел дать? — С высоты кольев? — Ван Хельсинг тряхнул головой, словно сгоняя морок, и переступил, не позволяя противнику спрятаться за полыхающий остов стола. — Чего же еще достойны изменники?! — в голосе незнакомца звенит обида, но глаза щурятся, пытаясь предвидеть следующее движение противника, — Я хотел дать им процветание, страну, где у каждого колодца будет золотой кубок, чтоб всякий мог утолить жажду и уйти, не польстившись на золото. Это ведь были и твои мечты, друг мой? Едва заметный шаг, отвлекающее движение — удар! — блеск пламени на скрещенных клинках. — А несогласных с твоей волей ты жег в сараях тоже ради общего блага? — Гэбриэл усмехнулся, — Или это был дар твоему новому господину? — Ты всегда был слишком щепетильным, — странно знакомая улыбка исказила бледное лицо, — Даже с идиотом-слугой, которого подкупил турецкий прихвостень Басараб**. Ты закрыл меня от его ножа и был ранен, а потом не мог простить, когда я вспорол ему брюхо… Вновь стремительные выпады, мечи рассекают горячий воздух, и лишь упавший сверху обугленный кусок стропил заставляет противников броситься в стороны. — Боишься смерти, друг мой? — голос доносится из-за пелены дыма, но в следующий миг там уже никого нет. — Если заодно избавлю мир от тебя — приму ее без колебаний! — закрыв лицо плащом, Ван Хельсинг пытается преодолеть огненную преграду, хрипло выдыхает — в воздухе слишком много дыма. — Лжешь! — силуэт словно соткался из огня и чада за спиной Ван Хельсинга. Его спасает чутье опытного бойца, меч будто сам по себе поднимается, отражая удар, но противник наступает, и Ван Хельсинг, оказавшись в невыгодном положении, пятится под градом ударов. — Люди жадны, — поразительно, как этот человек ухитряется рассуждать, не ослабляя бешеного натиска, — жадны до власти! Удар. — До славы! Удар. — До удовольствий! Удар… удар… Удар! — Но до жизни превыше всего. Гэбриэл успевает восстановить равновесие, но теперь противник зажал его в угол, и он по-прежнему вынужден отражать быстрые удары. — …Сколько не дай, они жаждут еще! Эти люди молили меня о защите — и я отразил турецкое иго. А они в благодарность продали меня в плен венгерскому королю, — темноглазый человек уверен, что схватка за ним, и откровенно забавляется, нанося дразнящие уколы в незащищенные броней точки, а Ван Хельсинг из-за жары и удушья пропускает все больше выпадов.  — Но когда вновь нависла угроза, они опять пришли ко мне. И я опять дрался, плечом к плечу с тобой, Гэбриэл. Вместе мы стояли под Шабацем, прошли Боснию и Молдавию. Вся Валахия признала меня господарем. Но я уже знал суть людей, ждал нового предательства… Не ждал я только, что с ними будет и самый преданный мой друг, — холодные черные глаза встретились со светло-карими, — И потому пощады тебе не будет. Ван Хельсинг давится кашлем, кровь сочится по металлическим пластинам его брони. Удивительно, что он еще в состоянии держать меч. Взгляд его мечется, выискивая пути к спасению. Но их нет. И это явственно читается в холодных глазах черного человека, в улыбке, с которой он заносит меч. — Ты тоже… Меч замер. — …лжец. — Неужели? — переспрашивает темноглазый с веселым недоумением. — Как и все. Жадный до жизни. Не ради мести, не ради страны ты отрекся от Бога. Ради себя. Темноглазый больше не улыбается. — Когда мы встретились, ты был великим воеводой. Ты мечтал о победе, но не мог отдать за нее жизнь. Ты страшишься, как и все. Повисла пауза, прерываемая лишь треском пламени и тяжелым дыханием. — Вот как. — Не я первый предал, Влад. Ты сам себя предал!!! И тут Ван Хельсинг совершает отчаянный рывок, ныряя под меч врага, хватает с пола пламенеющую головешку и швыряет ее в лицо темноглазого. Тот успевает заслониться и бьет — но меч пронзает пустое пространство — Гэбриэл успевает отскочить. — Что ж, тут мы одинаковы, — с темноглазым происходит странная перемена, с лица его сползает маска надменности, обнажая нечто беззащитное, — Как уже бывало… — О чем ты? — Гэбриэл по-прежнему насторожен, ждет удара, но и его удивила перемена в противнике. — Мы оба — воины двух сил, что искони ведут борьбу. У тебя нет прошлого, но ты помнишь битвы далеких лет. Иудейские войны, падение Рима, Крестовые походы… — Я тебе не говорил… — мне не приходилось еще видеть Ван Хельсинга таким растерянным, даже напуганным. — Я знаю, потому что тоже был там. И теперь нас свел не слепой случай. Мы обречены сражаться. Вновь и вновь, под разными именами, в разные эпохи… Но в этот раз мы стали друзьями, я почти поверил, что удастся разорвать круг. И освободиться. Он улыбнулся так, что на миг мне показалось, что все кончится хорошо. С сухим треском обвалился и полетел вниз кусок крыши. Прямо на темноволосого. На лице Гэбриэла отразилось смятение, а в следующий миг он бросился к врагу… к бывшему другу. А тот стоял, не шелохнувшись, безучастно наблюдая. И когда Ван Хельсинг был в нескольких шагах и уже протянул руку, чтоб оттолкнуть его из-под обвала, он сам ринулся навстречу, выставив меч. Клинок вошел Гэбриэлу в плечо — в уязвимое место между пластинами доспеха. Сила удара была так велика, что обоих отшвырнуло прочь. Все сгинуло в дыму. Когда пламя опало, я увидела черноглазого. Мечом он пригвоздил Гэбриэла к полу. — Я ошибся, но у меня еще есть преимущество. Я выбрал сторону, из слепой пешки стал ферзем, — темноглазый чуть надавил на меч, Ван Хельсинг вскрикнул, схватился за клинок, пытаясь выдернуть его, но потерял сознание от боли. — Теперь я сын дьявола. Я поведу его войска в день Страшного суда. И не познаю смертного страха. Я буду возвращаться вновь и вновь! А ты, друг мой, должен уйти. Он достает из-за пояса узкий кинжал и наклоняется, намереваясь перерезать горло… Глаза Ван Хельсинга распахиваются, здоровой рукой он нашаривает меч и бьет по дуге. Темноглазый с шипением отшатывается, хватаясь за руку — сквозь пальцы его хлещет кровь. Ван Хельсинг, корчась от боли, выдергивает меч из плеча, с трудом поднимается и глядит на лужу крови, в которой лежит кинжал, а рядом скрюченный палец. — Даже дьявол знает боль, — констатирует он и, за доли секунды преодолев разделяющее их пространство, пронзает мечом грудь темноглазого. Тот все еще хватается за искалеченную руку, и глаза его из холодных на миг становятся живыми — в них изумление и какая-то детская обида. И с этим выражением он оседает на пол. — Если ты вернешься — что ж, я буду ждать, — выговаривает Гэбриэл, глядя на распростертого врага. Темноглазый судорожно хватается за клинок, захлебываясь в собственной крови. Но глаза его следят за противником. Ван Хельсинг не отводит взгляда, пока черные глаза не стекленеют. Его лицо ничего не выражает, кажется, разум вот-вот покинет его. А потом блуждающий взгляд его натыкается на отрубленный палец. На пальце перстень. Гэбриэл тяжело опускается, поднимает обрубок, осторожно снимает перстень и долго смотрит на него. На печатке изображен крылатый дракон. И я слышу не то вздох, не то всхлип. Он надевает перстень на средний палец. — Напоминай мне, — шепчет он, — как бы я сам ни хотел забыть… А огонь, между тем подступает ближе, крыша того и гляди обвалится. — Беги! — пытаюсь закричать, но голос мой неотличим от треска пламени. Все кругом окутывает дым, и я падаю в это едкое душное облако. — Уходи…

***

— С какой стати? Голос прозвучал над ухом, и я вскочила так резко, что едва не столкнулась с Ван Хельсингом. Нет, не тем, из средневековья, а своим, который тряс меня за плечо. — Аа?! — сипло выдохнула я. — Просыпайся! — напарник хотел еще что-то сказать, но заметил мой ошалелый взгляд, — Что? — Н… ничего, — я схватила его за руку. Я давно заметила, что он носит перстень, но не придавала значения. Теперь же я внимательно разглядывала старинную печатку. Не знаю, как во сне я могла видеть мельчайшие детали, но сомнений не было — перстень тот самый, с драконом. Видимо, смятение ясно отразились на моём лице, поскольку Ван Хельсинг тяжело вздохнул, прежде чем протянуть мне пальто. — Наши разногласия не должны мешать работе. Ты ведь вроде неплохо ладишь с детьми? — А что? — Еще у одного симптомы. — Как ты узнал? — Потолковал с папашей. Он лез за спиртом в брошенную аптеку, — нехотя ответил Гэбриэл, — Я его чуть не прибил. — Но мы же не знаем наверняка, что аптекари замешаны, — я натянула сырой после стирки плащ. Ван Хельсинг как-то странно на меня посмотрел, но махнул рукой, мол, потом. Нужный дом — если этот сарай можно было так назвать — располагался на окраине. Все семейство столпилось на пороге единственной комнаты — четверо разнокалиберных ребятишек, чумазых и зареванных. Отец подпирал дверной косяк и супил брови, но при виде моего напарника боязливо ссутулился. Гэбриэл, не останавливаясь, прошел внутрь. Я же задержалась возле ребятни. Тощие, диковатые — они жались друг к другу, явно боясь заглянуть в комнату. — Помрет Илонка? — спросила старшая девочка, скорее уже девушка, просто из-за худобы и неказистой одежды она казалась младше. — Как тебя зовут? — я отметила, как она крепко держит за руку младшего брата. — Амаля. — Вот что, Амаля, твоей сестре еще может стать лучше. Мы попробуем… — Видали пробовальщиков, — шмыгнул носом стоящий рядом брат — мальчишка лет двенадцати, — на той неделе у лавочников Магьяр дочка преставилась, а уж как над ней доктора тряслись, не нам чета… Папаша попытался отвесить сыну затрещину, но парнишка ловко отскочил. — И верно, что могут лекари против таласыма! — крикнул он и показал мне язык. — Таласым***? — я замерла на пороге. — Ну да, — мальчишка глянул с вызовом, — Нечисть, то псиной, то котом прикинется и бродит ночами, дыхание крадёт у спящих, мне так бабка сказывала! — А бабушка сказала, как от таласыма уберечься? — я сделала испуганное лицо. — Умным надо быть! — приосанился парнишка, — Коли идешь мимо старого дома, моста или мельницы, и тебя вдруг кто-то окликнет — ни за что отвечать нельзя, это таласым тебя ловит. Ответишь — он тебя заприметит и уж не отпустит, покуда со свету не сживёт. Илонка небось ответила… И те, другие, тоже. — Ну, ты-то умный, — я потрепала его по взъерошенной макушке, — Защитишь сестер и брата? Пацан потупился, а я, довольная собой, зашла внутрь. Улыбка сразу сползла с лица. Девочка была плоха. Она лежала на просевшей кровати, накрытая пледом, бледная, в испарине и то и дело давилась кашлем. Гэбриэл как раз ощупывал ее шею за ушами. — …Лимфатические узлы не увеличены… В груди болит?.. А когда кашляешь, кровит? А ночью?.. Было видно, что девочке трудно даже говорить, однако она слушалась его беспрекословно и смотрела так доверчиво… И я ее прекрасно понимала. Я тоже стояла, завороженная новой открывшейся стороной напарника, его непривычно ласковым тоном и мягкими, но решительными движениями. А ведь из него и вправду вышел бы хороший врач! Гэбриэл относился к типу мужчин силы, но силы недемонстративной, а надежной, внушающей доверие. Таких хочется слушать, на них полагаешься инстинктивно — на хрипловатый голос, уверенные движения рук, которые могут не только пистолет зарядить, но и успокоить ребенка… Я поняла, что Ван Хельсинг на самом деле куда человечнее, чем стремится казаться — когда он погладил девочку по волосам и вложил ей в руку блестящую подвеску на цепочке. Пока она ее рассматривала, Гэбриэл достал запакованный шприц и быстро сделал девочке укол в плечо так, что она даже не заметила. — А где их мать? — спросила я, когда мы уже шли прочь от убогого домика. — Без понятия. Может, померла, может, вкалывает, чтоб семью прокормить, — Ван Хельсинг пожал плечами, — Я много таких семей видел. Особенно после войны. — Я тоже, — в тон своим мыслям заметила я и лишь по молчанию напарника сообразила, что мы вот-вот вернемся к неприятному разговору, — Что ты ей вколол? — Гидразид изоникотиновой кислоты… новое лекарство от туберкулеза. — Но ведь это не… — Знаю, не туберкулез, не пневмония или плеврит… ничто из того, что имеет схожие симптомы! Тц…- Гэбриэл пнул подвернувшийся камень, и я с удивлением поняла, что его чертовски бесит сам факт того, что медицина бессильна, — Но я должен хоть что-то сделать!.. — И затем же ты дал ей крестик? — хмыкнула я, про себя подумав, что в этом весь мой напарник. При всем цинизме он верит в Бога не меньше, чем в науку, и если есть хоть малый шанс — готов его использовать. Лишь бы не бездействовать. — Так, — Ван Хельсинг резко повернулся, — Дело сложнее, чем я думал, так что лучше разрешить все наши противоречия теперь. Если хочешь что-то сказать, говори сейчас. — Ладно… — я вдохнула поглубже, чтобы разом высказать все, пока не пропала решимость, — Во-первых смирись, что я здесь. Моя жизнь и мне решать, ты сам сказал. И, во-вторых, если не хочешь откровенничать — я переживу. Но если есть что-то, что мне следует знать, чтобы закончить дело… Это же и в твоих интересах! В общем, хватит исчезать и недоговаривать! Иначе как мне тебе доверять?! Ван Хельсинг кивнул, как мне показалось, даже одобрительно. — Правду? Хорошо. На счет твоего решения — не уверен, что ты приняла его сама. — Ты же был там! Ты помнишь… — Я помню истерику напуганного подростка. Ты не прошла бы весь путь одна — книги, которые тебе давали, беседы, тренировки… Я знаю приемы вербовки. У Ордена есть люди в военных госпиталях, училищах, колониях и даже тюрьмах. Они ищут людей сильных, но утративших цель… И называют это вторым шансом. — Знаю. И Карл говорил, что в Орден идут не от счастливой судьбы. Но кто-то ведь должен сражаться… — Да, и я мирился с этим. Пока Орден не стал искать адептов еще и в детских домах. Это началось с войны, когда было много сирот… — Таких как я, — собственный голос показался чужим. — Таких как ты, — повторил Ван Хельсинг, — Скажи честно — потеряв родителей и оказавшись в приюте, ты думала, что ничего хуже с тобой уже не случится? Что тебе нечего терять? Я молчала. — И тут возникает Орден. Предлагает новую жизнь, работу — и какую работу! Кто в душе не мечтал стать рыцарем, — Гэбриэл осекся, заколебался, — Если уж начистоту — я тогда не стал упоминать о тебе в отчете. Это сделал напарник, очень педантичный в вопросах инструкций… — Я помню… — Жаль, это его не спасло. Погиб через полгода в Индии, нарвался на нагу, кобру-оборотня… И все же свою лепту он внес. Орден обратил на тебя внимание. И это-то меня и злит больше всего! — Что? — у меня уже голова шла кругом. — Сама подумай! Тебя готовили, чтобы, спустя столько лет прикрепить не к кому-нибудь, а именно ко мне. К тому, кто тебя тогда спас. И кто теперь громче всех выступает против набора адептов вроде тебя. Изящный ход… — Нет! Невозможно, я ведь могла отказаться, — я даже попятилась от него, — Или не выдержать тренировок! Cazzo, даже мои тренеры не верили, что я смогу! И вообще, чего ради столько усилий?! — Может это был эксперимент, — Ван Хельсинг с безжалостным спокойствием пожал плечами, — А, может, руководство надеется таким образом лучше меня контролировать. — Через меня?! — Ты ведь уже поняла, какая у меня репутация. Самовольничаю, игнорирую правила, рискую. А ты бы стала… — Ошейником, — даже ночью, глядя на разлагающихся бруколаков мне не было так гадко. — Я хотел сказать «надзирателем», — напарник усмехнулся, — Но твоя метафора, пожалуй, лучше. — И ты решил, что я буду... шпионить за тобой?! — После нашей любезной беседы после аудиенции… с чего мне думать иначе? Я уже открыла рот, чтобы возмутиться. И закрыла, вспомнив, что тогда наговорила. Да, я просто защищалась… так же как и он! Я ошеломлено выдохнула, но, взглянув на Ван Хельсинга, вдруг поняла, что он только что думал о том же самом. Это был первый раз, когда мы увидели отражение собственных мыслей в глазах друг друга. И, наверно, в тот самый миг невидимая стена между нами дала первую трещину. — Теперь ты знаешь, — произнес после паузы Ван Хельсинг, — Конечно, это только мои соображения, и у тебя нет причин мне верить. Можешь отнести все на счет неисповедимости путей Господних…, но я слишком давно в Ордене, чтобы не верить в такие совпадения. — Ну, — я прочистила горло, — Верю или нет — сегодняшний день это не изменит. Мы те, кто мы есть, и здесь, и у нас есть работа. — Ты права. Поэтому предлагаю уговор. Если доведем вместе дело до конца, клянусь больше не сомневаться в тебе и твоем выборе. И постараюсь… ничего не утаивать. По рукам? Его ладонь была горячей. Или это меня пробила дрожь?.. — Кстати, есть не хочешь? — Не знаю, — я припомнила, что в последний раз ела (если травяной чай с печеньем можно назвать едой) вчера вечером…, а кажется, будто два дня назад. — Силы сегодня понадобятся, идём, тут где-то булочная. Но до булочной мы добрались нескоро — попали в группу зевак, наблюдающих, как полиция опечатывает здание брошенной аптеки. — Наконец-то, — шепнул Ван Хельсинг, — И то лишь после того, как тот пьянчуга разбил окно. — И что, теперь они начнут поиски пропавших? Нам это не помешает? — Едва ли. Искать-то уже нечего… Я вопросительно посмотрела на него, но Гэбриэл настороженно оглянулся и стал прокладывать путь из толпы. — Помнишь, сколько на кладбище было… гостей? — спросил он, когда мы оказались на противоположной стороне улицы. — Семь. — Кроме самих аптекарей, пропали их жены и трое сыновей. — Ну и… — я запнулась, вдруг вспомнив одного из монстров — раздутого увальня, так нелепо смотрящегося в обрывках платья. — Знаешь, что такое бруколак? — Нежить, нередкая в Восточной Европе, — я наморщила лоб, — Восставший труп, кровь жертв лишь притормаживает распад, так что живёт он — если это можно так называть — до полугода… Слишком слаб, чтоб обращать в себе подобных, но если раненой жертве удалось сбежать — она все равно погибает от трупного яда. — Так было до открытия пенициллина, — заметил Гэбриэл, наблюдая, как полицейские озадаченно переговариваются у входа, — А откуда эти твари берутся? — Если кто-то умер дурной смертью… и не был похоронен, как положено. — Не только. Иначе после каждой войны по лесам бродили бы толпы неотпетых мертвецов. — Ну да… Тело неупокоенного беззащитно, и им может овладеть нечистый дух. — Да. Что-то заставило их восстать… Опять же что им делать на кладбище — где нет живой крови. — Кто-то приказал им охранять могилы? — И значит этот кто-то знал, что мы там будем. И не хотел, чтоб мы довели дело до конца. — Тогда он знает, кто мы?! — у меня по спине пробежал холодок, — Что за напасть!.. — Прозорливая, — усмехнулся Гэбриэл, — Хотя мы сами хороши, рыскаем по городу, не таясь… — Но почему ты уверен, что это были аптекари и их семьи? Одинаковое число и исчезновение еще не доказательство. — Я же был у них дома, — Гэбриэл достал из кармана фотокарточку, на который был изображен респектабельный господин в пенсне, — Смотри. На левой руке. Я пригляделась и увидела массивное кольцо, врезавшееся в указательный палец. — Помнишь, ночью я отсек одному из них руки? Тогда и заметил кольцо. Так что сомнений нет. Молча мы дошли до конца переулка, свернули на площадь и, наконец, добрались до пекарни. — Значит на его счету уже не только дети, — проговорила я, разворачивая булку с изюмом. Пахло вкусно, но разговор как-то не прибавлял аппетита. — Думаю, они мешали… Может, все-таки это болезнь, от которой есть лекарство. И кстати, раз нам помешали на кладбище, значит, дети зачем-то еще нужны. Мы стояли у входа в булочную, глядели, как мимо спешат прохожие. Поневоле я ловила каждый вскользь брошенный взгляд. Паранойя — липкое, тошнотворное чувство, что за тобой следят с такой гаденькой ухмылкой, словно ты муравей, а он — мальчишка с лупой. Этот проклятый, вездесущий «кто-то», предвидящий и опережающий всякий наш шаг… — Не паникуй раньше времени, — голос Гэбриэла снова звучал непривычно участливо, — Теперь у нас есть еще одна зацепка. — Что, — я подавилась булкой, — Откуда? — Учись слушать, — Гэбриэл не отказал себе в удовольствии самодовольно улыбнуться, — Когда я осматривал девочку, спросил, как она спит. Оказывается, она уже неделю видит сон. Как сидит за столом, ломящемся от еды… — Тоже мне, — я вспомнила, как мы с Бьянкой играли в игру, кто назовет больше вкусностей, которые мечтает съесть, — На пустой желудок и не такое снится. — Сны бывают разные, — фыркнул напарник, и я невольно содрогнулась, вспомнив своё сегодняшний кошмар, — Девочка помнит, что во сне чей-то голос говорил ей, что она может все это съесть, но нужно кое-что взамен. Сущий пустяк. Ее вздох. — Ох, — я едва не подскочила, — Знаешь, пока ты девочку осматривал, ее брат рассказал мне местную страшилку. Про таласыма, оборотня, который крадёт дыхание у спящих. И вот уже во второй раз каждый из нас увидел на лице другого собственное выражение. — Похоже, сегодня придется покараулить сон девочки, — наконец сказал Гэбриэл, — Вряд ли это обычная нежить — слишком масштабно работает… надо понять его истинную цель. Есть идеи? — Ну… — я задержалась взглядом на витрине мясной лавки, где на деревянной подставке красовалась свиная голова, — Мы все повторяем — жертвы, жертвы… Может это и правда… жертвоприношение? Напарник тоже глянул на витрину — Считается, что дети как жертвы, намного ценнее взрослых… даже пресловутых девственниц. — Я читала об этом. Еще при Соломоне финикийцы приносили детей, как самое чистое и дорогое, в жертву Молоху. В Карфагене было то же самое и… — А, вот вы где! Кажется, мы оба вздрогнули. И оба синхронно же выдохнули, увидев Маргарету. Я невольно отметила про себя, что даже не смотря на бледность и тени под глазами аптекарша выгодно выделялась на фоне местных жительниц. — Хм… как ваш брат? — Лучше. Я даже смогла отлучиться за покупками… Тут столько новостей, город гудит, — она оглянулась и заговорщицки прошептала нам, — Слыхали про аптекарей? Сгинули оба, вещи побросав. А еще говорят, на кладбище вандалы хозяйничали, гробы откапывали! И кому только понадобилось… — И правда, — вымученно улыбнулась я, а Гэбриэл вдруг помрачнел. — Вам стоит быть осторожнее! Ваши коллеги пропали при дурных обстоятельствах. Теперь вы последний аптекарь в городе… — Что с меня взять, — аптекарша кокетливо улыбнулась, — Но спасибо за заботу. — На всякий случай подмечайте малейшие странности. — А знаете, — Маргарета хотела уже пройти мимо, но обернулась, — Вы сейчас сказали, и я вспомнила… Мэтр Верес, один из пропавших аптекарей, еще в войну контрабандой занимался. У него в лесу даже склад остался. Я еще летом, когда ходила травы собирать, замечала, как он туда ездит. Обычно он работяг нанимает, а тут вдруг сам. Видать, груз ценный… и странный. Я знаю, что нам для дела надо, а у него было что-то другое… вроде статуй. А месяц назад, как раз перед исчезновением, я видела, как он к складу спешил. И вид у него такой был, словно его псы адские за пятки хватают! — Милая аллегория, — заметила я и как бы между прочим уточнила, — Вы сказали полиции? — Так не спрашивал никто, — Маргарета недоуменно воззрилась на нас, — А мне забот без того хватает, только теперь и вспомнила… — Ясно, — за спокойным тоном я расслышала в голосе напарника звенящие азартом нотки, — Сделайте одолжение, не сообщайте властям… хотя бы до завтра. — А! — аптекарша кивнула, — Думаете, там антиквариат какой? Что-то для вас интересное? — Для нас, ага, — торопливо покивала я, — А в какой стороне этот… склад? — Миль пять к западу от тракта, у озера. Но сейчас тропа заболочена, на машине не проехать. — Спасибо, — про себя я подумала, что аптекарша вовсе не такая уж заносчивая, какой казалась поначалу. Но Ван Хельсинг был не столь наивен. — Простите за нескромный вопрос, но с чего вы нам помогаете? Маргарета вздохнула и лицо ее вновь сделалось настороженным и угрюмым. — Вам не понять, каково это — жить в крошечном городке, где все всё про всех знают. Вы не представляете, как приятно говорить с людьми без предрассудков, которые не шепчутся у тебя за спиной и не верят во всякий бред, проклятья и колдовство! Гэбриэл отвел глаза, я же постаралась выдавить улыбку. Да уж, ирония… — И потом, — аптекарша словно размышляла вслух, — Обо мне и так судачат, какой смысл скрывать, что я рада бедам тех, кто портил мне жизнь! Думаю, они получили по заслугам… Но тут Маргарета явно спохватилась, что наговорила лишнего. Скомкано попрощавшись, она поспешила дальше, даже не оглядываясь в нашу сторону. — Странно это всё, — проговорила я, глядя ей вслед, — Думаешь, ей тоже грозит опасность? — Думаю, неспроста аптекари попали под раздачу… связь должна быть, — протянул Ван Хельсинг, — По-хорошему надо и ее с братом постеречь, но мы не успеем всюду. — Значит, сегодня идём в лес? — Нет. В лес иду я, — голос Гэбриэла был тверд, — А ты останешься сторожить девочку, она может не пережить этой ночи. — Но… — я запнулась, не зная, что пугает больше — что мне предстоит отвечать за жизнь маленькой девочки перед лицом неведомой ночной угрозы, или что напарник отправляется неведомо куда, возможно, в западню! И при этом еще улыбается мне так бесшабашно, так… как никто прежде не улыбался. — В чем дело? Ночью рвения у тебя было хоть отбавляй. К тому же кто-то говорил о доверии… — Ты же не знаешь, что там… Вдруг аптекарь во время своих контрабандных дел нашел артефакт, призвал демона и вскормил его жизнями детей, — от волнения мой мозг заработал быстрее обычного, — А потом демон восстал, превратив хозяина и его семью в нежить. Ох, cazzo!.. — Не чертыхайся понапрасну, — Ван Хельсинг наклонился, обеими руками взяв меня за плечи. Теперь у меня появился более серьезный повод чертыхнуться. — Я уже имел дело с сатанистами, сектантами, люциферантами… много с кем, и знаю их приемы, — он настойчиво ловил мой взгляд, — К тому же я не полезу напролом, просто осмотрюсь. И если что-то увижу, вернемся вместе и возьмём его…чем бы оно ни было. — Обещаешь? — не смотря на мои усилия, прозвучало капризно. — Разве я позволю тебе пропустить такое веселье! — внезапно он взъерошил мне волосы, и со смехом отдернул руку прежде, чем я сама отскочила, испепеляя его возмущенным взглядом. Только бы он не заметил, как у меня покраснела шея! И как по всему телу прокатилась волна мурашек. Caz…нет, и впрямь надо отучаться!

***

* Мечи с «пламенным» лезвием в 15 веке считались самыми опасными, ибо легко рубили щиты и доспехи, оставляя тяжелые раны. За это обладателей мечей люто ненавидели, а церковь официально прокляла фламберги за их «негуманность»… Каким местом понятие гуманности вообще можно применить к какому-либо мечу — вопрос интересный, но это так, мысли вслух, а факт есть факт… ** Лайоту Басараб, политический соперник Влада Цепеша, претендовавший на валашский трон. Он не гнушался просить помощи у Османской империи и был инициатором ряда покушений на Влада. *** Таласым — еще одна восточноевропейская нечисть. В старину, зачиная стройку крепости, моста или мельницы — жизненно важных для селян сооружений, было принято приносить жертву — замуровывать в фундамент живого человека. Он-то в итоге и превращался в таласыма, стерегущего вверенное ему место. Легенды о троллях под мостами имеют то же происхождение, как и наша традиция первой запускать в новый дом кошку (так кошка становится символическим хранителем дома).