A way through the dark

Поток людей, спешивших купить пару булочек перед работой, чтобы в обеденный перерыв сделать себе сэндвич, схлынул, и Гарри вышел покурить, рассчитывая, что за пять минут без него Барбара и Нэнси не сожгут всё дотла. Он присел на низкую ограду, подставил солнечным лучам бледную кожу, прикрыл глаза и, задумавшись, незаметно задремал. Этой ночью он опять заснул в кресле за книжкой, которую посоветовала Джемма, и проснулся от кошмара - соседская кошка в кровь разодрала ему руку, а он никак не мог от неё отбиться. Только через полчаса Нэнси начала волноваться. Гарри работал с ней уже почти три года и, хотя в последнее время (с зимы, если точнее) он начал курить, но всё равно оставался примерным работником. Оставив улыбчивую Барбару за прилавком, женщина выскользнула через чёрный ход и тотчас увидела заснувшего на столбике ограды парня – тот хмурился и что-то глухо бормотал. – Гарри, – как можно нежнее позвала она, подойдя ближе. Никакой реакции. – Мальчик мой... – неуверенно прошептала она. Со зрением, несмотря на возраст, у Нэнси проблем не было, и она видела, что Стайлс недосыпает, и не решалась разбудить его. Всегда весёлый, добрый и понимающий, Гарри был любимчиком каждой женщины, достаточно близко его знавшей. – Гарри, – твёрже сказала пожилая женщина, вспомнив, что, как-никак, она на работе, которую не хочет терять. И парень, она уверена, тоже. Успокоив таким образом свою совесть, Нэнси как можно осторожнее (он пропустил последнюю неделю сентября из-за сотрясения) потрясла Стайлса за плечо. Каштановые кудри тотчас закачались. Ещё не вполне проснувшись, Гарри вывернулся из рук женщины, потерял равновесие и опасно завалился назад, но Нэнси успела потянуть парня на себя, и он упал лицом в траву. Охнув, англичанка нагнулась и вновь коснулась худого плеча. – Нэн? – невнятно и неуверенно спросил Стайлс, пытаясь подняться на дрожавших руках. Звучала эта протяжная просьба скорее как "Бабушка", чем как обращение к старшей коллеге. – Я молода и прекрасна, так что для тебя я Нэнси, – разгибаясь, она вновь охнула. – Я... заснул? – парня слегка шатало, пока он отряхивал штаны и фирменный бурый фартук. – Как ты? – мягко произнесла продавщица, входя в пахнувшую сдобой подсобку. – Хорошо, спасибо, что спросила, и за то, что разбудила, тоже, – на одном дыхании тихо сказал Гарри. – Достать что-то с верхней полки? – он улыбнулся через силу, но глаза, как заметила женщина, оставались пустыми. Плакал он уже дома, где оказался один – вся булочная единогласно отпустила своего любимчика выспаться. Но сон не входил в его планы – его ещё трясло при одном воспоминании об увиденном с утра. Теребя бахрому шарфа, он неотрывно смотрел на чашку с остатками американо, по которой скользил оранжевый солнечный луч. Родители и Джемма уже пришли домой, но Гарри сидел, как статуя, и никак не отреагировал даже на слова сестры, а ведь та обычно вытаскивала его из апатии. Вдруг парень вскочил и бесшумно поднялся к себе в комнату, просочившись мимо дивана, где Робин и Джемма утешали всхлипывавшую Энн. – Он почти стал, как прежде... Хотя эти его шарфики... – Энн пыталась не придавать значения этой странности в ноябре, когда про неё упомянул один из первых психологов, но к июлю всё стало слишком заметно. С горечью мать вспомнила о тех временах, когда могла обо всём по душам поболтать с сыном. Теперь Гарри избегал смотреть ей в глаза и уворачивался от столь любимых раньше объятий. – Может, позвоним Найлу? – Джемма прижалась к матери, с трудом сдерживая слёзы. Женщина неопределённо пожала плечами, её дочь приняла жест за согласие и набрала блондина. Лучший друг Гарри всегда был в списке быстрого набора, а теперь и подавно. Блондин чувствовал себя виноватым, потому что оставил Стайлса, и считал практически своим долгом вытаскивать его из депрессии. Прижав телефон к уху, она прошла в пустую кухню, чтобы разогреть остатки баранины с рисом себе и найти что-нибудь осунувшемуся брату. – Мам, тебе что-то погреть? – успела спросить она, прежде чем Хоран поднял трубку. – Спасибо, солнышко, я не голодна. Хоран прибежал через пятнадцать минут и обменялся приветствиями с семьёй друга. Вместе с Джеммой, державшей в руках поднос с аппетитными тостами и чаем, они поднялись к комнате Гарри. Когда до двери с рисунком под орех оставалась пара метров, оба, не сговариваясь, замедлили шаг. Каждый раз такой визит казался первым – и каждый раз ребята боялись увидеть в комнате только одно. То, о чём они даже не упоминали. Попытку самоубийства. Найл протянул чуть подрагивавшую руку, коротко постучал и, не дожидаясь ответа (его не следовало каждый раз, сколько бы они не ждали), открыл дверь. Та протяжно скрипнула, впуская в коридор прохладу летнего вечера. Гарри вжался в стену. Его трясло. Он не чувствовал холода бетона – лопатки снова и снова обжигало прижавшимся к нему телом, каждый судорожный, неритмичный вдох был ударом, а тонкая жилистая рука, обвившаяся поперёк груди, дрожала. Найл не смог подавить вздох облегчения - и, смутившись, бросился закрывать фрамугу. Джемма поставила поднос на пол, около безвольно лежавшей руки брата, присела перед ним и, поправив волосы, как можно нежнее позвала его по имени. Никакой реакции, как и всегда. Она начала рассказывать про практику в лагере бойскаутов. Как один из ребят, Брайан, потрясающе играл в футбол, какие шутки отмочил Джулиан, как капризничала маленькая Алисса, а Шеннон лезла от детей на стенку. Найл плюхнулся рядом и слушал рассказ девушки, пытаясь не отвлекаться. Его до плохо скрываемой дрожи пугал пустой, стеклянный взгляд некогда искристых зелёных глаз. Девушка продолжала говорить, пытаясь не выдать нараставшую с каждым слогом панику, но голос предательски подрагивал. Вдруг Гарри не ответит?.. Вдруг она скажет что-то не то, и брат кинется резать себе вены?.. Нервы ирландца не выдержали – он потряс Гарри за плечи, отчего Джемма застыла на полуслове. – Да очнись же, Хазза! – в крике Найла слышались слёзы отчаяния. – Не бросай нас! – Найл! – взвизгнула Джемма, подавшись вперёд. Парень выпустил плечи друга, сглотнул и произнёс чуть спокойнее: – Прости, Джем, просто видеть... это... – его голос сорвался, и парень смущённо шмыгнул носом и покачал головой. – У тебя глаза, как у Луи, – равнодушно констатировал факт Гарри. Прежде громкий голос теперь было едва слышно, как дуновение сквозняка. Найл и Джемма переглянулись – это был первый раз, когда Стайлс упомянул насильника. – Голубые? – оторопело спросила сестра. Гарри не задумывался над ответом ни секунды. – Хрустальные. Дрожа, Найл встал (ноги почти не слушались, каждый шаг давался с трудом) и вышел из комнаты. Он ненавидел себя за это, понимал, что поступает не по-дружески, но сделать ничего не мог – от этого пустого, незнакомого голоса хотелось бежать. Ирландец не видел ничего перед собой – словно отпечаток солнца, если его разглядывать, с каждым взмахом век он смотрел в равнодушное, исхудалое лицо друга. Он натолкнулся на Энн, едва не сбив ту с ног – родители бросились наверх тотчас, как услышали Джемму. Миссис Кокс-Твист побледнела, поймав выражение лица Найла, и после секундного промедления кинулась к сыну. Тот равнодушно дожёвывал тост, запивая его чаем, но, как только Энн подняла его и сжала в объятиях, Гарри несколько грубо вырвался из родных рук и вновь съёжился на полу. Тоже не в первый раз, но нервы Энн не выдержали – как и Найл, она вылетела из комнаты, торопливо спустилась вниз, и приглушённые рыдания долетели до Робина и Джеммы, которые последовали за ней, с горечью признав, что Гарри они пока что помочь не могут. Робин поспешил в прихожую за пухлым ежедневником, на первой странице которого было больше двадцати телефонных номеров – лучшие психологи и психотерапевты Лондона. Этот дневник, где Энн старательно отмечала все настроения сына, по совету одного из первых психологов, мистера Джонсона, она вела с декабря. Джемма тем временем обнимала рыдавшую мать, шептала ей на ухо детские воспоминания, обнадёживала, что скоро всё наладится и станет, как раньше. Тяжело дыша, вернулся Робин с пухлой книжкой. Некоторые номера – например, Эрин Бресслинг, на терапию к которой Гарри проходил целых три недели, Энн уже выучила наизусть. Но с Эрин пришлось расстаться – одиннадцатого марта сын вдруг отказался отвечать на её вопросы, и пришлось искать нового специалиста. Только к одному номеру шла краткая характеристика «совет Дейзи» – его Энн и набрала, собираясь договориться о срочной консультации. Когда следующим утром Гарри как ни в чём не бывало спустился к завтраку с пустым подносом в руках, Энн осторожно сказала ему о том, что вновь хочет сходить с ним к терапевту. Она не удивилась, что сын равнодушно согласился и тихо вернулся к своей порции латте. После приступов нелюдимости Гарри всегда пытался загладить свою вину перед матерью, чьи заплаканные глаза лишь усиливали боль в его груди. Ровно в семь вечера Гарри в последний раз нежно заглянул матери в глаза, перешагнул порог кабинета психолога и недоумённо поднял брови: – А мистер… чёрт, как его там… где? И тут же понял свою ошибку. Мускулистый, что было заметно даже сквозь коричневый пиджак, парень лет на пять его старше и был искомым специалистом. Что, правда, не мешало ему искренне хохотать, пока Гарри заходил в кабинет и устраивался в кожаном кресле. – Не знал, что качок может быть психологом. – Спасибо, что просветил. Пойду, что ли, сменю профессию, – хмыкнул Пейн. – Лиам, – протянул руку он, всё ещё улыбаясь. Карие глаза искрились добротой, а рукопожатие было крепким и уверенным. – Гарри. Ну, где мой очередной психологический тест? – спросил Гарри, видя, что в руках Лиама нет ни блокнота, ни кипы листов его личного дела, ни планшета. – Дерьмовый тест, который разгадает и пятилетний, ты хочешь сказать? – На редкость точная характеристика, – прыснул Гарри. Энн, нервничавшая под дверью, оцепенела, услышав смешок сына. – Сколько уже ты по психологам мотаешься? – Не читал моё личное дело? Лентяй… – Нет, я просто ноль в математике, поэтому на психолога и прошёл. Так сколько месяцев с октября до июля? Гарри загибал пальцы. «Девять?» – Пусть будет так, лень пересчитывать, – пожал плечами Лиам. Пригладил волосы и продолжил. – Я не лентяй – я прочёл всё, что написали о тебе другие психологи. Не работает ни одна методика. Скажи, как я могу помочь тебе? – Может, оставить в покое? – саркастично поднял бровь Стайлс. – И что будет дальше? Всю жизнь будешь бегать от близких отношений и изредка впадать в депрессию? Нравится? – Лиам тут же пожалел о своих словах, поскольку от апатии пациента, которую так красочно описывали предыдущие специалисты, не осталось и следа. Хотя вряд ли седой, одутловатый профессор Кампсти, преподававший Лиаму дифференциальную психологию, пытался взять парня, что называется, «на слабо». – Думаешь, мне это нравится? – сорвался Гарри. – Когда лучший друг молчит, боясь задеть случайным словом, когда сестра смотрит так, словно я умираю, а родители выдавливают из себя улыбки, чтобы потом рыдать всю ночь? – Гарри вскочил на ноги. – Думаешь, мне хорошо? – в зелёных глазах блестели слёзы. «Крикотерапия же провалилась ещё в декабре?..» – припоминал историю терапии Стайлса Лиам. «Всем изнасилованным её предлагают…» – Да что ты вообще понимаешь, крыса учёная?! – он отвесил психологу пощёчину, и тот порадовался, что отрастил бороду – удар, в который парень вложил всю свою боль и ярость, едва чувствовался. Хотя, возможно, сказывалось просто давнее увлечение боксом. Но Лиам пообещал себе использовать эту пощёчину как аргумент, когда Дани в очередной раз будет просить его сбрить колючую бороду. В коридоре Энн была шокирована ничуть не меньше. С того момента, как она нашла сына в просвете между домами, всего в крови и сперме, Гарри говорил почти шёпотом, даже с клиентами в булочной. Решить эту проблему, как и снять с Гарри шарф, за девять месяцев не смог ни один доктор наук. А этот выпускник заставил её сына рассмеяться и закричать меньше, чем за десять секунд, а ведь если бы не рекомендация Дейзи, она бы в жизни к Пейну не пошла. Лиам уговорил дочь Дейзи не резать себе вены каждые две недели, что не удавалось более маститым специалистам. Выдохшись после крика, Стайлс обнаружил, что вскочил на ноги, и вновь сел в кресло. – Чего ты хочешь? – устало спросил он. – Помочь, но… судя по тому, что я прочёл о тебе, все методики уже перепробовали раньше. Была какая-то терапия, к которой ты бы хотел вернуться? – Гарри помотал головой, заставив подпрыгивать каштановые кудри. – Я бы испробовал, если ты согласишься… – Только через мой труп, – поморщился Гарри, перебивая психолога. Лиам неопределённо повёл плечом, и повисла тишина. Стайлс рассматривал горшки с алоэ, орхидеями и разномастными кактусами на подоконниках, пока любопытство не взяло верх над недоверием, и он спросил. – А что от меня было бы нужно, если бы я согласился? – Отвечу в трёх словах: встретиться с насильником, – внешне спокойно ответил Лиам. Он уже сам начал сомневаться в выбранной тактике: как обычно, поставить всё на честность и равенство и не мешать пациенту самому себя излечивать. Подростки от этого приходили в восторг, но случай Гарри был серьёзнее, и Пейн хотел найти методику получше, но, если такая и существовала, на Стайлсе её уже испробовали. – Как это поможет? – наконец выдавил из себя Гарри, и зелёные глаза встретились с карими. Не выдержав, Стайлс отвёл взгляд и принялся рассматривать аквариумных рыбок. – Я ничего не обещаю, но… ты ведь не боишься остальных людей? Не паникуешь от покупателей в булочной, так? Не страдал паническими атаками в колледже? Встретившись с Томлинсоном лицом к лицу, ты увидишь свой страх. И победишь его. – Я подумаю, – напряжённо морщил лоб Гарри. Почему-то мысль о победе заставляла его внутренности судорожно сжиматься, хотя умом Стайлс понимал, что в словах Пейна есть логика. – Позвони, когда найдёшь ответ, – Лиам улыбался больше глазами, чем уголками пухлых губ. Пейн подал руку, и Стайлс крепко пожал её. Лиам проводил парня до двери, после чего обменялся рукопожатием с Энн. Та, увидев психотерапевта, годившегося ей в сыновья, стала улыбаться более натянуто, но промолчала. – Мам, он предложил мне встретиться с… Луи, – почти по слогам выдавил Гарри, поправляя кудри, пока Энн вела машину к дому. – Да уж, соотношение мозгов и мышц у него явно не в пользу первых. – Если поможет, всё станет, как было, – так же медленно и задумчиво произнёс кудрявый, рассматривая Лондон за стеклом. – А было замечательно, – вздохнул Гарри, и глаза его наполнились слезами.