A way through the dark

Луи шёл между партами, как Форрест Гамп между сидениями в школьном автобусе, и никто из одноклассников, как обычно, не обращал на него внимания, словно он стал невидимкой. Из высоких окон лился ослепляющий свет, неистово шуршала взвившаяся под толчками ветра листва. Трели птиц, неестественно громкие, пилой вскрывали его мозг. Каждый шаг, каждый вздох, каждый толчок крови в артерии лишь усиливал яркость картинки. Обивка кресла справа, серая с пёстрым геометрическим узором, кровоточила. Тёмные капли осенними листьями опадали на медовый паркет и тотчас чернели, сердито шипя. Голова начала болеть, и он уткнулся взглядом в пол, кое-как очищенный от плевков жвачки. Проход словно стал лабиринтом. Каждый шаг давался с трудом – доски покачивались, расплываясь перед глазами. «Не наступить бы на трещины. Не наступить бы… не… И почему за партами кресла? Стоп, откуда они?!» Томлинсон провалился в зиявшую пустоту и, пробарахтавшись в ней пару мучительно долгих секунд, проснулся. Колено пульсировало, но Луи не замечал его – по сравнению с горевшими рёбрами и почти отнявшейся правой рукой это было сущим пустяком. Томлинсон как можно осторожнее закутался в одеяло, свернулся на левом боку в позе эмбриона и закрыл глаза. Повернулся на спину – не лучше. Переворачиваться на живот или правый бок он не стал, прекрасно помня, что от этого только хуже. Тяжёлые тучи сдавливали небо, и света от окна почти не было. Томлинсон с удивлением обнаружил, как громко сопел во сне Пол, один из двух его сокамерников. Каждый его вдох спицей колол Луи, и было бы не сложно посчитать, сколько их уже пронзило светлую кожу, покрытую татуировками. Но парень не считал – зачем?.. Как обычно, Луи попытался отвлечься от боли, думая о чём-то хорошем, но нывшая голова упорно прокручивала причину его заточения. Каждая слеза, выжатая из зелёных глаз, кислотой жгла его кожу. Томлинсон снова и снова беспомощно наблюдал, как Гарри шипел и стонал под ним в переулке, чувствовал его трясшуюся спину и гладил покрытую мурашками кожу. В воспоминаниях его шею щекотали длинные каштановые кудри. Боль несколько успокоилась – на смену ей пришли жгучий стыд и ненависть к самому себе. Глаза Стайлса метали молнии, когда он ударил его. И, как не мог не признать Луи, в гневе Гарри был адски привлекателен. В его лице появлялось что-то хищное, что-то, что заставляло Луи судорожно сглатывать от одного воспоминания и чувствовать, что следует вновь повернуться на бок. Луи охнул и едва сдержал слёзы – Пол тряс его за больное плечо, что-то спрашивая. – По... – Томлинсон откашлялся, отвлекаясь от собственных размышлений. – Повторить можешь? – На завтрак идёшь? – Луи покачал головой. – Принести что-нибудь? Снова отрицательный жест. Махнув левой рукой, Луи вновь скукожился под одеялом в тщетной попытке согреться. Мысль о горячем душе, пришедшая в его голову, была более чем разумной, и после ухода Пола Луи поднялся и, захватив полотенца, поковылял в ванную, с мрачным юмором пытаясь понять, какая нога болела сильнее – правая или левая. Вернувшись оттуда, Луи оделся и лёг, успев заснуть быстрее, чем вернулась боль. Охранник, растолкавший его, минуты три пытался втолковать, что у Томлинсона сегодня назначена встреча с посетителем. Наконец, ему удалось донести сообщение до заключённого, и мужчина вышел, давая Луи время собраться. Громкий хлопок тяжёлой металлической двери окончательно разбудил голубоглазого. Сосчитав до трёх, Луи протяжно охнул, пользуясь тем, что его никто не видел, и вылез из кровати. Привычка притворяться, что ничего у него не болит, не раз спасала его – не подводил этот навык и теперь. Томлинсон взял с тумбочки блокнот, забытый Гарри во время их предыдущей встречи, и пошёл за охранником. Каждый шаг давался ему с трудом, каждое движение занимало его мысли, выгоняя из них зеленоглазого парня. Сев на стул немного тяжелее обычного, голубоглазый не выдержал и положил голову на руки. Металл холодил лоб, а дыхание согревало пальцы, и становилось спокойнее, даже боль несколько отступала. Приближение Гарри он скорее почувствовал, чем увидел. Подняв голову, Луи на миг задохнулся от всплеска боли, а затем подал Гарри книжечку: – Ты забыл свой блокнот, – заметил парень, протягивая его через стол. Стайлс вытянул руку к сиреневой обложке, и кончики его пальцев на мгновение соприкоснулись с ладонью Томлинсона. Тот слишком резко вдохнул, и грудную клетку словно пронзило тысячей раскалённых игл. Заключённый едва смог подавить слёзы, откинувшись на спинку стула и посмотрев на белый потолок. Гарри сел напротив, поглаживая блокнот. Зелёные глаза, почти не моргая, изучали спиральные царапины на серебристой столешнице. Луи вновь удивил его, и было тяжело понять, что невозможнее – бояться этого парня или ненавидеть. По крайней мере, Стайлс не мог, не покривив душой, признаться, что точно ощущает хотя бы одно из этих чувств. Молчание давило на обоих, и Луи сдался первым, попытавшись выдавить из себя какое-то подобие улыбки. – Я заслужу в глаз за вопрос о том, как твои дела? – слова, которые должны были выглядеть непринуждённо, получились натянутыми, потому что голос Луи никак не желал подчиняться владельцу. Глубокий вдох вновь ожёг грудную клетку, но Томлинсон и бровью не повёл. – Наслаждаешься тем, во что превратил мою жизнь? – мрачно покачал головой Стайлс. – Нет у меня жизни. Я больше не чувствую ничего. Ничего, доволен? Теперь ответь мне на один вопрос. Честно, я прошу те… – Я никогда тебе не врал, – качая головой, горько вздохнул Луи, вызвав новый взрыв боли, так же равнодушно проигнорированный. Взгляды парней встретились, и по спинам обоих пробежал ток. – Почему я? – тихо спросил Гарри, подавляя дрожь. Он мучился нестерпимо зудевшим желанием прекратить вглядываться, запоминая, как отливает сталью ледяная голубизна глаз насильника в искусственном освещении. За окном было пасмурно, и ни единого солнечного луча не пробивалось сквозь набрякшие облака. – Потому что я думал, что ты справишься. Я ошибался. Прос… – Почему я?! – в хриплом голосе Гарри звенел металл, а в зелёных глазах искрило напряжение, но он продолжал глядеть Луи в глаза, упиваясь контрастом чёрного зрачка и прозрачной радужки. Заключённый вздохнул ещё несколько раз, борясь с собой, затем кинул взгляд на блокнот, по которому Гарри барабанил пальцами, и затараторил: – Я выбрал тебя, потому что считал, что ты сможешь пережить это. Ты казался весёлым, оптимистичным, жизнерадостным, сильным… У тебя куча друзей, они бы помогли тебе пройти… через это всё, – не находя слов, Луи промычал что-то. – Найдётся человек, который… полюбит тебя, потому что… там, в клубе… ты адски обаятельный, к тебе так и тянутся… – парень отдышался и продолжил. – Я видел, там, на суде… у тебя красавица-сестра, она так на тебя похожа! У неё очень добрый взгляд. Твоя мама такая любящая, заботливая… – голос Томлинсона оборвался. Гарри краснел, утыкаясь взглядом в собственное размытое отражение. Гладь стола холодила кончики пальцев, пока Стайлс машинально очерчивал ими контур блокнота. Он точно знал, что будет в его следующем ночном кошмаре – высокий, мелодичный голос, почти нараспев выпаливший комплименты. Ну, или серо-голубые глаза, глубже любого океана. – Зачем тебе вообще понадобилось кого-то насиловать? Томлинсон прикусил язык до крови, несколько раз глубоко вдохнул, дёрнул плечом и закрыл лицо руками. – А зачем тебе приходить и выпытывать это? – его голос стал жёстче. Слова не шли, их приходилось буквально проталкивать сквозь глотку. – Ты же знаешь, что я не отвечу. Я же вижу. Только всё равно приходишь и задаёшь этот чёртов вопрос. Сам-то веришь в то, что я отвечу? – хмыкнул голубоглазый, пытаясь выдавить в слова как можно больше яда. Получалось просто отвратительно, он был слишком измучан, и заключённый скрестил руки на груди. – Надеешься, что именно сегодня звёзды выстроились в какую-нибудь снежинку, и я скажу правду? Я и так сказал достаточно, – Томлинсон хотел выплюнуть последние слова, как парфянскую стрелу, но замысел провалился. Луи решился взглянуть на Гарри и замер: в зелёных глазах стояли слёзы, и Стайлс поднял голову вверх, пытаясь не дать им сползти по щекам. На душе стало мерзко, словно в груди поселилось что-то склизкое. На спине он ощутил тяжёлый взгляд охранницы, добавивший дров в огонь его вины. – Я просто хочу жить дальше… – Гарри вновь посмотрел в глаза своему насильнику. Ему казалось, что глаза насильника наливались слезами, но Стайлс лишь усмехнулся этой мысли. В аспидно-чёрных зрачках просто отражались длинные белые лампы. – А я хочу, чтобы ты не приходил ко мне больше, – устало прошептал Луи, с удивлением отмечая, что и в его горле колючий комок. – И… не плачь, пожалуйста… я этого не заслуживаю, – последние слова он прошептал так тихо, что Гарри едва их расслышал. Это и стало последней каплей – закрыв лицо руками, Гарри глухо разрыдался. Он уронил голову на блокнот, съёжился и затрясся. Таким маленьким и хрупким Луи его не видел. Он напоминал ему младшую сестрёнку, сжавшуюся после пощёчины. Слёзы душили Луи, и он до крови закусил губу, пытаясь сдержаться. Обоих дырявили взглядом уже несколько охранников, других заключённых и посетителей, но никто не решался подойти. – Не надо, прошу тебя, не надо… А то я тоже заплачу, – в высоком голосе слышалась такая бархатистая нежность, что слёзы брызнули с новой силой. Гарри больше не чувствовал ни страха, ни ненависти, только удивление и боль. Он тёр щёки, размазывая жгучие слёзы по красным щекам, и шмыгал носом. Несколько раз глубоко вдохнул, восстанавливая дыхание, и зашёлся в приступе кашля. Прикосновение было невесомым, но Гарри вздрогнул – Луи сидел сбоку от него на корточках и, боязливо протянув руку, поглаживал его предплечье. – И всё же, почему?.. – севшим голосом прошептал Гарри. В его голосе слышалась такая безысходность, что Луи чуть не разрыдался. Утренняя боль в груди показалась ничем в сравнении с тем взрывом, который поджигал этот тусклый взгляд. Это был не благородный, искрящийся всеми гранями изумруд, а осколок бутылочного стекла. – Если я э… – забывшись, жалобно начал Томлинсон, но опомнился и неуверенно произнёс: – Меньше будешь спрашивать – меньше вранья услышишь*. – «Гарри Поттер»? – задумчиво сказал парень. В голове стучал один вопрос: ему показалось, или в серо-голубых глазах действительно мелькнул страх? – Любимая книжка, – тонкие губы сошлись в кривой усмешке. – Иди на хуй, – не то горько, не то равнодушно пожал плечами Стайлс. Он взял блокнот и, почти отшвырнув стул, встал. Луи, едва подавив тяжёлых вздох, поднялся следом. Всё тело жгло, но слёзы блеснули в глазах не из-за этого. – Постой, Гарри! – проскулил он. Гарри вдруг подумал, что окончательно запутался в своём к нему отношении: он точно знал, что порой Томлинсон ведёт себя как последняя сволочь. Но теперь он был уверен, что в его глазах может жить тепло, понимание и даже нежность. – Что? – оборачиваясь, спросил Стайлс, глядя на заключённого сверху вниз. Воспалённые глаза побаливали от яркости его формы. – Мне правда очень жаль, что я, – пересиливая себя, прошелестел Луи, – не могу ответить на твой вопрос, – голубоглазый зажмурился, выглядя таким несчастным, что Гарри почувствовал, как сжимается его сердце. – Брось. Действительно, какое мне дело?.. – повёл плечом Гарри. Стараясь выглядеть невозмутимым, он не то хмыкнул, не то вздохнул, и неопределённо улыбнулся, с трудом раздвигая уголки губ. Парни стояли меньше чем в метре друг от друга, не в силах пошевелиться. Охранник, оказавшийся поблизости, кашлянул, вырывая их из собственного мира, и Гарри пошёл к двери, не слишком ловко маневрируя, так что один из стульев даже впился ему в бедро своим углом – наверное, останется синяк, отрешённо отметил Стайлс. У парковки его уже ждали мама, сестра и психолог. Найл остался дома – по такой погоде у него побаливало колено. Начал моросить дождь, и ветер становился всё холоднее, так что Гарри поднял воротник и побежал к машине. На немой вопрос Энн он как можно более безучастно ответил: «Да никак, на самом-то деле» и больше за всю поездку не проронил ни слова, достав наушники и углубившись в свои мысли. Он не заметил, как мать высадила Пейна у входа в метро, как она обогнула невесть откуда взявшуюся пробку (Джемма в последний момент умудрилась узнать о ней в интернете) и подъехала к дому. Он листал блокнот, размышляя, открыл ли его Томлинсон – и, если открыл, как он умирал со смеху, разбирая бессмысленные каракули. «А бояться было проще», – вздохнул Стайлс, поднимаясь к себе в комнату. При воспоминании о печальном Луи его передёргивало, и по спине проходил ток. Гарри машинально открыл очередную книгу с тумбочки – ему попался Саймон Грин, любимый в детстве. Парень сам не заметил, как задремал, скрючившись на постели, с книжкой на коленях. Пейзаж вокруг казался смутно знакомым, как будто его привозили на это побережье в детстве. Узкая полоска песка, искристо-белого и пушистого, манила своей солнечной теплотой. Стоял полный штиль, и водная гладь едва колебалась, отражая дорожку заходившего солнца. Гарри лёг на горячий песок, полной грудью вдыхая запах морской соли, позволяя ему щекотать ноздри и оставлять горький привкус во рту. Справа сосновый лес теснил полоску песка, словно сталкивая её в воду, но запах хвои перебивался морем. Касание татуированной руки было похоже на солнечный луч – тёплое, невесомое, непроизвольно вызывавшее улыбку. Вновь повернувшись налево, Гарри увидел, что рядом с ним лежал Луи, но какой-то очень… безопасный, что ли?.. Шум волн приятно заполнял голову, и казалось, что вода плескалась в глазах Томлинсона. Гарри поднял горсть белоснежного песка, позволяя ему стечь сквозь пальцы, и с улыбкой наблюдал, как заключённый, всё ещё в форменных красных штанах и голубой майке, повторил его действие. На дне его глаз таилась печаль, но столь глубоко, что Марианская впадина рядом с ней казалась лужицей. Гарри чувствовал, как всё глубже продвигался, заглядывая в них, и печаль манила его, словно неразгаданная тайна, влекла, наполняя голову сладким туманом. Кончик носа упёрся в загорелую кожу, и запах Луи вытеснил солёность моря. Зрачки Томлинсона расширялись, печаль утопала всё глубже, и Гарри, опьянённый загадочностью нежной грусти, следовал за ней. Стайлс машинально сглотнул, заворожённый игрой оттенков неба в глазах Луи. Пространство сжалось, и на миг не осталось ничего, кроме мглы, окутавшей мысли в голове Гарри, игривой колкости щетины и осторожного, нерешительного касания тонких губ. Вокруг было темно, лишь оранжевый свет фонаря освещал пустую комнату. За окном шелестел дождь, соревнуясь со свистом ветра, и, казалось, уверенно выигрывал.