Оттенки чёрного

[" И свечи на стенах собора Преследуют слабый свет под святыми глазами За вас и ваши разбитые слова для тех, кого вы потеряли В вашем плаче только вы одни, вы так одиноки. " Куда мы уходим отсюда? Эта тишина говорит за миллион слов, Слова утешения так мелки... Как я желаю ещё одной слезы... Но для моего сердца уже поздно... Куда мне идти, когда печаль превращается в ненависть? Куда я уйду отсюда?] © Swallow the Sun - Cathedral Walls _____________­______­___________

" Сегодня я снова видела похороны. При них присутствовало всего два человека: мужчина с отстранённым видом и мрачным лицом, на котором застыла бесчувственная маска, и женщина, что прижимала к своей груди урну, словно на её руках был плачущий младенец, которого она пыталась успокоить. Мужчина всё время находилась чуть вдалеке от неё, пока она, бесшумно плача, поцеловала на прощание урну и высыпала прах усопшего около посеревшего от зимы озера, одного из многих, что находятся в Риме, около которого в то бесцветное утро я прогуливалась. Там же неподалёку находился и крематорий, от которого в воздух вздымалась труба дыма, говорящая о том, что вот ещё одну человеческую жизнь обратили в ничто и развеяли в воздухе. Как я потом узнала, это не были родные усопшего. Женщина была нанятой плакальщицей, которые, как я думала, уже не существуют в наше время, а мужчина - коллега по работе того человека, всё существо и душа которого уместились в этой самой урне. Я подумала, разве можно быть настолько одиноким, что даже на твоих похоронах никто не вспомнит твоей любимой песни, и похоронят тебя в пустующей тишине? Но потом, когда они ушли, я подошла к тому месту, где развеяли прах умершего, увидела в отражении озера своё отражение, и поняла, что это реально. Подобное одиночество. Поняла, что когда-нибудь и меня вот так выкинут где-нибудь, и как бы я не буду хотеть ещё хотя бы одной слезы для себя, для моего сердца уже будет поздно, и никто больше никогда меня не оплачет. Прах того человека не удостоился даже ни одного слова утешения. Ни одного. Слова утешения всегда так мелки, но когда их совсем нет... И что, это всё? Вот так мы уходим из этого мира? Просто в никуда? Я знаю, что ты был там тоже, ты тоже видел этих людей и этот серый пепел одинокой жизни, потонувший в воздухе, в замёрзшей от холода зимы мёртвой траве и в этом беззвучном озере. Я знаю, потому как приоткрыла свои губы и шепотом произнесла твоё имя. В этот момент ты был со мной, а этот звук превратится в твоё прикосновение. Ты обнял меня из-за спины и положил свой подбородок на моё плечо. Ты никогда не успокаивал меня так, но в тот момент это казалось мне таким реальным, что я накрыла своими ладонями твои невидимые руки, обвившиеся вокруг моего живота. Ты не произнёс ни слова. Знаешь, почему меня до сих пор не оплакала ни одна плакальщица, и ни один товарищ по работе не пришёл проверить, как я навсегда исчезла с лица Земли? Я не сдаюсь и иду дальше только потому, что у меня есть ты. Память о тебе, о том, как ты уже однажды спас меня из сыпучих песков реальности и вернул к жизни. У меня ничего не было, и поэтому ты стал для меня всем, в тебе я искала силу жить. Ищу и до сих пор. Это ведь так естественно - жить для того, кого любишь. Даже после его смерти. Жить потому, что ты бы так хотел, потому что ты бы не желал видеть, как я ломаюсь под тяготой обстоятельств, как слабею. И я до сих пор благодарна тебе за каждую минуту той безмерной и неподвластной смерти и жизни любви, которую ты мне подарил, я благодарна тебе за неё, как и прежде. И сейчас, когда ты близок ко мне как никогда, когда ты во мне и в то же время так далеко от меня, я не заметила бы разницы, даже если бы весь мир сгорел и обратился в пепел, поскольку до тех пор, пока я знаю тебя, мне будет ради чего жить. Память - единственная тонкая ниточка, что осталась между нами. И единственное, чего я теперь боюсь, единственное, чего мне осталось бояться, это того дня, когда я забуду, как звучит твой голос и как выглядит твоё лицо. Во мне больше не осталось места никакому другому страху. Только страх забыть...

2012 год, 5 января, Рим. "

С того дня, когда я написала ему первое письмо, я стала писать Бельфегору каждый день обо всех малейших подробностях, что происходили со мной в течении суток, обо всех мыслях, которые посещали меня те двадцать четыре часа, что в какую-либо минуту меня посещали. Писала ему даже о своих снах, которые после пробуждения мне удавалось запомнить и о тех эмоциях, которые они у меня вызывали. Я ходила повсюду, как и раньше, с маленькой записной книжкой для черновых заметок, которую прежде носила с собой для того, чтобы не забыть о том, что мне нечаянно приходило на ум и чтобы позже записать это в свою историю. То, что я писала прежде для себя, выкладывала на страницах интернетовских сайтов, и так было для меня как ведение личного дневника, где я меняла разве только, что говорила о своих чувствах словами своих главных героев и не всякий раз прямолинейно, переводя выражения и эмоции в метафоры и в ситуации, которые редко происходят в жизни нормального человека без криминального прошлого и мало вообразимого настоящего. А теперь всё это превратилось в личные письма к покинувшему меня любимому человеку, так, словно он до сих пор был, вопросы без ответов и ответы на те вопросы, которые он не мог мне задать, но я это делала за него. Письма возлюбленному, которые он уже никогда не прочитает. Истории из реальной жизни, которые будут похлеще любого вымысла, к тому, кто даже после своей смерти остаётся важнее всех на свете, в этом мире живых. Для меня они были как мольбы на ночь, перед сном, когда кто-то встаёт на колени перед своей кроватью, опирается локтями о постель, складывает руки в молитвенный жест, поднимает голову выше и обращается к тому, кого он никогда не видел и никогда не увидит, к тому, от кого никогда не получит ответа, но к тому, кому важно сказать то, что ты хотел бы сказать, важно поблагодарить и попросить о милосердии. В своих письмах я никогда не просила его о милосердии, не просила его вернуться за мной, или забрать меня с собой, но то, что я писала, было ещё хуже. Я писала ему, к примеру, как однажды после рабочего дня решила зайти в развлекательный центр и посидеть в ресторане, походить по магазинам, в одном из последних увидела замечательный мужской свитер, который мог бы ему понравится, купила его, повесила дома у себя в шкафу, где до сир пор лежала нетронутой вся его одежда, и как бы мне хотелось, чтобы он примерил мой подарок, увидеть, как бы он улыбнулся, взглянув на себя в зеркало и поняв, что тот ему очень идёт. То письмо я получила третьего февраля. Оно не было от Бельфегора, но всё же повлияло на меня и на изменения в моей дальнейшей жизни не меньше, как если бы оно пришло от Потрошителя. Письмо было от Маргариты, моей младшей сестры. Уже факт того, что на конверте стояло её имя, заранее сообщил мне о том, что на этот раз мне придётся ответить. Не потому, что это было первое письмо именно от неё, здесь акцент шёл на логический вывод, что моя почти шестнадцатилетняя сестрёнка, одногодка Франческо, никогда прежде не приславшая мне ни строчки и не видевшая меня в лицо, не слышавшая мой голос, не решилась бы неожиданно наладить со мной связь после такого длительного времени безмолвия между нами, когда она как-то обходилась без моего общества. И в этой своей догадке я попала прямо в точку, однако довольство собой от подобной проницательности не посетило меня ни на секунду, поскольку то, о чём она мне написала, никаких положительных эмоций не предполагало собой вообще. В её письме не было ничего личного и сентиментального, оно не высказывало никаких родственных чувств ( во всяком случае, ко мне ). В своём послании касательно меня она сообщила только то, что ей не хотелось бы говорить мне об этом, и что она не должна мне об этом говорить, что ей запретили, но она не может оставлять меня в неведении в первую очередь из-за нашей материи, о которой позже и пошла речь. Оказалась, что моя мама больна и умирает. Уже этого было достаточно, чтобы, пока есть возможность говорить, набрать номер скорой помощи и заранее вызвать её по своему адресу, прежде чем лишиться сознания или заработать инфаркт. Но после этих слов продолжалось подробное описание её болезни, описание страданий моего отца и самой моей сестры, и цитирование слов матери, из-за которых, как писала Маргарита, она и обратилась ко мне. Из-за того, что моя мать, которая теперь в основном лежит и которую, по крайней мере, раз в день посещает врач, чтобы делать ей укол, от которого она не будет задыхаться, когда Рита в очередной раз вернулась со школы и, беря её за руку, начинала говорить с ней, рассказывая ей обо всём от ужасных обедов в школьной столовке и грядущих контрольных до мальчиков, которые ей нравятся, и противных, дерзких одноклассниц, однажды ей сказала, что единственное, последнее, что она хотела бы сделать перед смертью, чтобы отойти в тот мир счастливой и со спокойной душой, это увидеть меня ещё раз. О своём отношении к этому желанию Рита не сообщала, хотя и по тем сухим строчкам с сильно вдавливаемыми в бумагу словами ручкой, когда она писала, я поняла, что она в ярости. Что моя любимая младшая сестрёнка, которую я никогда не видела кроме как на фото, но которую это нисколько не мешало мне сильно полюбить, с которой я мысленно отмечала все её достижения, устраивая здесь в Риме праздники, когда приходил её день рождения, или же она с отличием переходила в следующий класс, меня откровенно недолюбливает. Это в лучшем случае. И, тем не менее, превозмогая эти чувства, она написала мне только из-за того, что такого было желание матери, святой для неё женщины, чья последняя воля была для неё равносильной библейскому завету для папы римского. Хотя первой моей мыслью было, что она меня ненавидит. Не знаю, почему. Причин могло быть много. Может, ей жутко не нравилось, что родители продолжают писать мне письма и тревожиться обо мне, не смотря на то, что я, др*нь такая, так ни разу им не отписала, не навестила их, а только отсылаю им ежемесячно деньги - определённую сумму и " премии " на подарки и новый линолеум, если они хоть словечком обмолвились о том, что прежний устарел и отрывается от пола, словно откупаюсь от них. Может, это была обычная человеческая ревность, которая часто случается в семьях, где детей несколько, даже если ни один из них не страдает недостатком внимания, или, наоборот, излишком. Может, это была своего рода такая особенная экзотичная зависть, что последняя воля нашей матери фигурировала именно на мне. А может, она просто считала меня чужим человеком и бесилась от того, что родители не разделяли её взглядов, что пора бы было меня уже забыть. Да, вариантов было предостаточно, но сейчас меня это волновало в последнюю очередь, и потому вместо службы спасения тут же после прочтения письма я позвонила в аэропорт и поставила бронь на ближайший самолёт до Москвы, после чего позвонила в Москву и забронировала билет до Волгограда, выбрав, разумеется, наиболее близкий и моему прилёту рейс, чтобы не пришлось долго задерживаться на месте. Вы представляете, какого это, не видеть родную мать полжизни и встреться с ней фактически перед самой её смертью? Представляете? Я нет. Даже когда всё произошло, мне не удалось собрать свои ощущения в кучку, чтобы осмыслить всю глубину данной трагедии. К тому же, какой бы глубокой она не была, я тут же принялась заполняет её алкоголем. В больших, яростных количествах. Заполнять до тех пор, пока меня не начало выворачивать наизнанку, после чего попробовать отдышаться, постоять под холодным душем, выпить поллитра воды, и начинать по-новому. Хоть и все люди рано, или поздно умирают, и нам приходится жить с осознанием того, что у нас и наших близких есть свои сроки годности, я никогда, ни разу в жизни, не представляла себе тот день, когда умрёт кто-то из моих родителей. Не то, чтобы я была уверена в их бессмертии, просто они... они не могли умереть! Только не раньше меня! Это они должны были бы похоронить меня, но никак не я их, я не должна была бы когда-нибудь увидеть смерть одного из них, просто не должна! Вот Бельфегор представлял себе это очень отчётливо и без сентиментальности, как нечто разумеющееся. Он был уверен в том, что они умрут раньше и ему придётся их хоронить. Получилось же всё в точности наоборот, но лишь с одной поправкой - на похороны сына старшие Каваллини не явились. Наверное, меня бы это должно быть если не возмутить, то во всяком случае удивить - потерять первого сына, возложить все свои надежды на последнего, лишиться и его тоже, остаться без детей и наследников и даже не навестить могилу последнего из них должно было бы быть выше моего понимания. Но я понимала. После того, как Бел однажды мне вкратце рассказал о них, я не удивилась, что те не пришли на его похороны и ни разу не прислали цветов на кладбище. Как и о том дне, когда он убил своего старшего брата, Бельфегор не желал мне рассказывать о своих родителях, и сделал это только из-за того, что я его вынудила. Вынудила тем, что за всё время нашего знакомства, ни разу не услышав о них ни словечка, ни увидев, чтобы они ему звонили, или писали, и что он бы их навещал, решила, что они уже мертвы. И однажды, переборов саму себя спросила у него об этом на прямую, после чего добила его ещё одним подозрительным взглядом, который не планировала, но который пришёл в процессе самого разговора, когда спросив, если они уже отошли на тот свет, я нечаянно подумала, а не помог ли кто им это сделать. И, зная, что особой ласки Бел к ним не питал, что он наоборот, " любил " их ничуть не меньше, чем Расиэля, которого зарезал хоть нечаянно, но с радостью, подумала, что возможно он их порешил, на что принц посмеялся надо мной, как человек, услышавший абсолютно абсурдный упрёк либо обвинение в свой адрес и сказал: - Ши-ши-ши, я их не убивал, Мина, - а, заметив, что мой взгляд не изменился, перестал улыбаться и, насколько мог серьёзно добавил, - Нет, честно, не убивал. - Тогда почему ты никогда мне о них не рассказывал? - никак не унималась я. - Да потому что нечего рассказывать, - немного резковато и раздражённо ответил мне варииц, но, увидев, что я всё ещё во внимании, наверное, ненавидя меня, пока это говорил, начал, - Ладно, слушай. Отец мой - наследник итальянского престола, которого от детства натренировали таким депутатом, что он уже к завтраку всегда являлся в костюме и с галстуком, а перед сном заново брился и укладывал волосы, лежа всегда только на спине и с серьёзным выражением лица, как если бы умер, пока спал, и был бы уже на следующий день в абсолютной готовности для прессы и политиков, которые пришли бы навестить его ещё не остывший труп. На меня у него времени никогда не было, но если оно и случалось, то в основном он осведомлялся о моих успехах в учёбе и спорте, а затем критиковал мою глупость, безалаберность, ненадёжность и безответственность, воспитывая меня кулаками, ибо иначе не умел. За всё то время, что я жил возле него, я видел от него улыбок меньше, чем от моего босса, у которого постоянно такое выражение лица, что он либо кого-то только что похоронил, либо готовится к Третьей мировой. Представила себе этого человека? Представила? Хорошо. Теперь о моей матушке. Моя мать - из старинного английского рода аристократов, в чьей семье матери перед первой брачной ночью обычно советуют своим дочерям закрыть глаза и думать об Англии. В моём воспитании она вообще не участвовала, отдавая меня полностью на волю педагогов, гувернанток и нянечек. Если же у неё была необходимость как-то на меня повлиять, она никогда меня не била, даже ни разу не огрела пощёчиной, поскольку в совершенстве овладела искусством психического насилия, и этого было вполне достаточно. Улыбалась она куда чаще отца, но в основном то была профессиональная, оттачиваемая годами до идеала, бесчувственная улыбка, которая появлялась и пропадала, когда того требовала ситуация, как и все прочие эмоции, которые она когда-либо проявляла. Я никогда не видел её стоящей. Свою мать я запомнил как её портрет, в котором она была точная копия, как и в жизни, постоянно сидящая ( не важно где, на стуле, на кресле, на диване, на скамейке ) с идеально осанкой, следка приподнятом подбородком и сложенными на коленях руками в замочек. Она могла сидеть так часами, как статуя, слушая гимн Великой Британии и новости из Великой Британии. Она была патриотом, но как живого человека её трудно было воспринимать. Представила себе её? Так вот, то, что эти два человека подарили жизнь мне и моему покойному братцу граничит с чудом, и если бы я не был так уверен в том, что являюсь наследником королевского престола, ни за что не поверил бы, что они вообще мои родители. Я просто ни разу не видел, чтобы мой отец коснулся или поцеловал бы мою мать. Ммм, хотя, нет, лгу, видел - на нашем семейном портрете, где он положил свою ладонь ей на плечо. Ему было положено быть богатым, ей - дамой. Думаю, тот факт, что мы с Расиэлем всё же появились на свет, объясняется тем, что им просто нужен был наследник. Один. Вот почему от самого моего рождения они устроили нам битву за корону, вынудив воспринимать друг друга в первую очередь как соперников, и недолюбливая того, кто опаздывал от другого на две минуты при рождении, то есть, меня. Ши-ши-ши. Ещё подробности нужны? Больше подробностей не понадобилось, а эта тема была закрыта раз и навсегда. Когда после долгой разлуки ты вновь встречаешь человека, ваша встреча превращается в празднование. Помимо рассказов о том, как вы жили всё это время друг без друга, объятий, поцелуев и сентиментальных слёз, в праздновании традиционно участвует ещё и водка, или любой другой её аналог. Особенно прочно эта традиция укрепилась в русских семьях. Этакое родовое наследство. Когда я приехала домой, водки не было. Не было и её аналога. Впрочем, слёзы с обеих сторон были настолько горькими, что никакой другой высокоградусный ядрёный напиток не понадобился. Моё возвращение в родной дом лишь укрепило ту старую, как мир, чью-то мысль о том, что ничто так не воссоединяет людей, как общее горе. И в этих словах, хоть они и верные, никогда не передать всю глубину моего сожаления и ненависти к себе, что спустя столько лет и столько просьб родителей вновь объявится в их жизни хотя бы на краткий миг, я сделала это только тогда, когда стало ясно, что это последний шанс. Смерть какого-то человека - это всегда пересчёт выживших родственников, ибо как долго бы они не виделись, какое бы не разделяло их расстояние и какие бы отношения не были установлены между ними, они почти всегда собираются вместе на похоронах, как одна большая дружная семья. Смерть почти всегда достаточный повод, чтобы забыть о том, что было в прошлом, она объединяет. И как же мне было стыдно и неприятно оказаться среди тех людей, которые возвращаются к своим семьям, только когда смерть забирает одного из их родных. Эти чувства были настолько сильны, что всю дорогу до дома я мучилась в размышлениях, а не развернуться ли мне и не поехать ли обратно. Так я, к примеру, опоздала в Москве на самолёт в Волгоград, из-за чего мне пришлось ещё переждать ночь в аэропорту, чтобы сесть на утренний рейс. Так же я долго стояла перед аэропортом в родном городе, отказываясь от редко появляющихся в такой глуши такси с предложением подбросить меня до города. Так же в нерешимости стояла перед железной дверью подъезда, оснащённой домофоном, пока из неё не вышла одна женщина и тогда я вошла внутрь, так же стояла и перед дверью в родной дом, отдаваясь на волю случайных воспоминаний, когда в детстве не редко мои глаза намокали от слёз, если я жала на звонок и слышала, как с другой стороны раздавалась неимоверно печальная и красивая мелодия, что всегда вызывала во мне сентиментальность. Стояла ли она там до сих пор? Была только одна возможность выяснить это. Нажать на звонок. Просто немного протянуть вверх руку и нажать на него. Не так уж сложно. Но меня словно парализовало. Говорят, чтобы уйти от человека, надо иногда придумывать ложные причины. Потому что истинные бывают слишком жестоки. Но чтоб прийти, ничего не нужно придумывать. Надо просто прийти, и всё. И всё... Но как, оказывается, трудно это сделать. Насколько, оказывается, это труднее, чем просто исчезнуть из чьей-то жизни, исчезнуть, не попрощавшись... - Вы кто? - я обернулась на раздавшийся у меня за спиной девичий голос. Это была Маргарита, моя сестра. Впервые я видела её так близко. Эта молоденькая девушка была словно осень во плоти: от её буро-коричневых вьющихся и растрёпанных волос, заплетённых в такие же две " корявые " длинные косы, кончающиеся где-то около её поясницы и словно переливающихся миндалево-медовых непропорционально больших кукольных глаз до светло-смуглой с желтоватым оттенком кожи. Её легко было представить в платье, сотканным из опавших осенних листьев, но сейчас она была в длинном чёрном и определённо очень тёплом полиэстеровом пальто, из под которого чуть выглядывали тёмные джинсы и тут же шли тёплые зимние сапоги без каблуков, на руках у неё были вязаные варежки, а через левое плечо весел рюкзак. По всей видимости, она только что вернулась из школы. - Вы кто? - повторила она вопрос, после чего перевела взгляд на небольшой чемодан, стоящий около меня, и, явно тут же поняв, эта мысль отразилась в её глазах так, что медовый оттенок усилился и они стали светлее, - Алина? - Кто? - на какой-то миг я растерялась, поскольку последний раз в живом разговоре моё настоящее имя произнёс Бельфегор, и то это было ещё вначале наших отношений около пяти с половиной лет назад, но тут же пришла в себя и ответила, - Да, это я, Рита. Эта встреча поставила меня в тупик. Я не знала, что ей сказать, а главное, что делать, как мне поздороваться с ней. Нужно ли мне обнять её, поцеловать в щёку, пожать руку, или что? И пока я лихорадочно думала, что же мне всё-таки делать, она решила всё за меня, подойдя ближе и, взглядом велев мне посторониться, после чего открыла дверь своим ключом, впустила меня в прихожую и протяжно позвала: - Пап! О дальнейшем нет смысла и говорить, поскольку мои мысли и ощущения не были понятны даже мне, чтобы я сейчас могла их объяснить. Знаете, что самое страшное в жизни? Опустить руки. Это легче всего. Я приехала слишком поздно. Приехала тогда, когда руки были опущены уже у всех. Тогда, когда руки опустили и врачи, сказав, что больше ничем не могут помочь и на санитарной карете отправившие мою мать домой, где она медленно, постепенно отходила день за днём, и когда руки опустили и мои родные, а отец, который всю свою жизнь проработал дипломированным санитаром и водителем в скорой помощи, не мог делать ей уколы во время приступов удушья. Человек, который приходил к нам домой и делал это вместо него, поначалу появляясь раз в день, под конец стал навещать её по пять раз в сутки. Обезболивающее уже не помогало, и ей приходилось терпеть, бесшумно плача и, насколько у неё было сил, слабо улыбаясь, когда Маргарита утирала её слёзы и испарину со лба, просиживая иногда с ней целые ночи и стараясь учиться около нашей умирающей матери, чтобы показать ей, какая она сильная и чтобы не огорчать её лишний раз. Рита знала, что отец не мог долго выдерживать маску спокойствия и супротив всему улыбаться ей, а потому эта тяжкая доля досталась моей шестнадцатилетней сестрёнке. Я чувствовала, какая эта была боль для неё, наблюдать, как самый близкий ей человек медленно чах и его покидал последние силы. Чувствовала, какая это была боль для отца, для которого его жена была смыслом и стимулом в его жизни, и которому приходилось мириться с тем, что он нечем не мог ей помочь, и что, когда она скоро оставит его, он не сможет поддаться унынию из-за того, что у него растёт молодая, ещё не способная за себя постоять дочь, которую нужно поставить на ноги, прежде чем позволить себе роскошь уйти следом за своей любимой женщиной. Чувствовала я и какая это была боль для матери, по всей комнате которой, где она лежала, уже не поднимаясь с постели, были расставлены иконы, свечки, крестики и святая вода, и возле которой сидело её мужавшееся на грани возможностей чадо, при котором она не могла себе позволить кричать от боли, стискивая зубы и прикусывая язык, уже моля Бога, чтобы тот побыстрее забрал её с собой, и грешно мечтая о том, чтобы кто-то облегчил её страдания. Я не видела всего этого, когда вернулась домой, но знала, что так оно и было, словно кто-то нашёптывал мне всё это на ухо, словно стены этой квартиры рассказывали мне о тех страданиях, что насмотрелись здесь за последние месяцы. Если бы Маргарита мне не написала, нарушив волю родителей, я, наверное, так никогда и не узнала бы об этом, или узнала бы, но уже слишком поздно, чтобы как-то облегчить эту ношу. А так мой приезд неожиданно стал для них, словно лёгкое дуновение ветерка в очень жаркий летний день, будто кто-то открыл форточку в душной комнате. Отец не видел меня пятнадцать лет, он не знал ровным счётом ничего о моей жизни, кроме того, что на моём безымянном пальце было надето обручальное кольцо, которое я, не смотря на то, что моя свадьба так и не состоялась, носила, и того, что я не нуждаюсь, что у меня есть работа и моя жизнь более-менее устроена. Этого ему вполне хватало. Хватало для слабой надежды на то, что если после смерти матери он не сможет идти дальше и что если с ним что-то случиться, на свете будет человек, который сможет позаботиться о Маргарите. Этого он мне тоже не говорил, но я видела это по его глазам, как за долгое время невообразимых мук, что в них отражались, благодаря моему приезду появился слабый, но уверенный лучик света. Он не знал, какой я стала за то время, что мы не виделись, но почему-то был уверен в том, что Риту я не брошу на произвол судьбы. Видела я тот же лучик света и в глазах матери, которая даже не смогла мне ничего сказать, когда я вошла в её комнату и, сев рядом, взяла её за руку. Она только с благодарностью смотрела на меня и плакала. Сама же Маргарита, как только я зашла на порог дома, ушла в свою спальню, и больше оттуда не выходила. Не знаю, так ли её раздражало и бесило моё присутствие, или же она просто решила, что родителям необходимо побыть со мной наедине, и не стала мешать, словно не была частью этой семьи. А может, просто впервые за долгое время ей представился шанс отгородиться от того, что происходило по другую сторону двери из её комнаты и, наконец, немного отдохнуть. Вскоре после того, как я приехала, в дом пришёл человек, который сделал моей матери укол и, проследив, что она уснула, так же ушёл словно блудный призрак. Я не сказала, что вполне могу сделать это сама, оставив всё, как есть. Я просидела с мамой до тех пор, пока она не уснула, дыша так трудно, словно каждый вздох давался ей с огромным усилием. После этого я ушла на кухню к отцу. Там было накурено, хоть топор вешай, а на столе стояла уже пустая бутылка из-под водки и лежали их старые с матерью фотографии. Некоторые из них я вспомнила, некоторые нет. Я села напротив него и, положив руки на стол, одной ладонью успокаивающе накрыла его ладонь. Он сделал в ответ тоже самое. - Папа... - Прости, дочка, что так оторвали тебя от дел, - хриплым голосом, прокашлявшись в кулак, сказал мой отец. - Ничего, это не важно... - Ещё как важно! - возразил он, - Ты ведь теперь замужняя женщина, у тебя своя семья. - Ничего... Ничего, папа... Он... Он понимает, - ни одни слова с тех пор, как я переступила порог этого дома, не дались мне с таким трудом. - Тогда это хорошо... Тебе повезло. - Да, папа... - Как свадьба прошла? Ты получила нашу открытку? - Да получила. Спасибо. Свадьба прошла... хорошо. Он ничего не сказал по поводу моего немногословия и зажатости. Может, решил что за столько лет между нами образовалась некая разрастающаяся пропасть, и я чувствую себя не в своей тарелке из-за того, что за то время, что не видела своих родных, отгородилась от них, что они стали мне чужими. В любом случае, он не стал спрашивать, как я жила все эти годы, чем занималась и почему им не писала, ни звонила и ни разу не приехала их навестить, и напряжение между нами потихоньку стало спадать. Я же тем временем поняла, что когда-то давно, не знаю когда, от меня ускользнул момент, когда я потеряла свой родной дом. Раньше, когда я была маленькой, квартира родителей и семья были для меня единственным пристанищем, единственной тихой гаванью, куда я всегда могла вернутся, чувствуя себя там любимой и защищённой, зная, что обо мне позаботятся. Приходит время, когда каждый возвращается на своё место. Но сегодня я поняла, что мне некуда вернуться. Знаете, есть такая игра - все вокруг стульев бегают, потом садятся - а одному стула не хватает. Прежде я чувствовала нечто подобное, когда неконтролируемо становилась Бельфегором, когда Потрошитель вытеснял из моего тела моё сознание и начинал жить в нём вместо меня, а когда он уходил, то с трудом вспоминала, что делала, пока он был во мне. Моё сердце словно стало работать на два фронта, превратилась в один стул для двух человек, где одному приходится стоять и ошиваться где-то рядышком в окрестностях подсознания, пока второй принимает на себя бразды правления. Я не боялась этого, не сторонилась, не старалась контролировать. Ведь он был моим возлюбленным, моим любимым, моим шипом в сердце. И для меня было потрясающим упоением кровоточить для него, дарить ему каждую каплю своей крови и каждый удар своего сердца, возможность жить им. Он был моим лекарством и моей болью. Я не боялась того, что однажды могу не вернутся, и мой " стул " навсегда останется принадлежать ему. Я боялась только того, что даже находясь в такой близости друг от друга, мы больше никогда не встретимся, что наши дорожки продолжат разминаться до конца пути, что я всегда буду приходить лишь тогда, когда уходит он. Раздвоение личности на то и называется раздвоением, что эти два человека не имеют ничего общего между собой кроме одного организма, в котором поселились их " я ", и никогда не встретятся, но всё же как приятно было думать, что хоть Бельфегор и прекращает мной управлять, он всё ещё во мне, рядышком, что он говорит со мной, шепчет мне на ухо. Во мне это не вызывало никаких опасений. До этого дня. Я любила свою семью и знала, что никогда не причинила бы ей боль, но я не знала, что случится, завладей Бельфегор моим разумом и управляй он моими действиями, пока я нахожусь тут. По этой же причине я отказалась остановится дома и заказала себе номер в гостинице в получасу езды на машине отсюда. - Я знаю, она хотела бы, чтобы я покончил со всем этим, - голос отца вырвал меня из раздумий, - Но я не могу. И не только потому, что не хочу наложить на наши души такой тяжкий грех, я просто, я..., - он закрыл глаза ладонью с потрескавшейся грубой кожей и принялся плакать. Я видела, как сдавали его нервы. - Ты думаешь, что от этого всем станет лучше, но ты ошибаешься, отец. - Дело не во всех. Дело во мне. Я знаю, как ей больно, как она мучается, но я не могу избавить её от этих страданий, не могу потерять её раньше времени. Это так эгоистично по отношению к ней. Я посидела с ним ещё немного, после чего поднялась и пошла в комнату Маргариты, так как там находилась единственная ванная комната. Пошла, чтобы поправить макияж. Да, знаю, как это выглядит со стороны, но, возможно, только один Бельфегор знал, что когда мне очень плохо, я всегда иду прихорашиваться, чтобы отвлечься от этой боли. Я вспомнила, как однажды, ещё до смерти Бельфегора мне позвонил кто-то из Варии ( видимо, какой-то посыльный, подначальный принцем ) и сообщил, что тот попал в автокатастрофу и погиб. Было первое апреля. День шуток и розыгрышей. В общем-то тут всё было понятно, и мне стоило ожидать в качестве " прикола " от хранителя урагана какую-то особу жестокую и совсем не смешную потеху, игры для которого всегда носили в первую очередь нещадный и зачастую кровожадный характер. Но в тот раз шутки я не поняла. Когда мне позвонили и сказали, что Бельфегор разбился на машине, я находилась в супермаркете и, поставив на пол пластмассовую корзинку с продуктами, села рядом с ней, не обращая внимание на изучающие взгляды других покупателей, достала зеркальце и принялась поправлять причёску. Спокойно сидела на полу, прихорашивалась и удивлялась странному совпадению, что ошибшийся номером человек именно мне сказал, что именно Бельфегор ( а ведь в Италии не один Бельфегор живёт ) погиб в автоаварии. Даже с фамилией моей угадал, ведь он назвал меня госпожа Вильсон... Я чисто механически поправляла причёску и не замечала, что перестала видеть в зеркале своё отражение из-за хлынувших из глаз и слёз, закрывших мне весь обзор. Ко мне стали подбегать с вопросами о моём самочувствии продавщицы и меня окружили покупатели, а я лишь рыдала, пыталась что-то сказать, но не могла. Кто-то взял меня под руки, помог подняться на ноги и проводил к какому-то стулу, кто-то вызвал скорую помощь... Я же, охваченная безмерным горем, в состоянии шока беззвучно плакала и продолжала поправлять волосы, хоть зеркальце и выронила уже где-то по дороге. Я потеряла голос и не могла произнести ни звука. А потом ко мне подбежал непонятно откуда взявшийся санитар, взял меня за левую руку и вколол что-то в вену. Я подняла на него глаза, смотря на него как на пришельца с другой планеты, а несколькими минутами позже у меня случился сердечный приступ. Кульминация бельфегоровской шутки окончилась для меня тогда в палате государственного госпиталя. Я постучалась в комнату Маргариты и только услышав с той стороны слегка удивлённое " войдите " ( видимо, в жизни девочки такое понятие, как личное пространство присутствовало отнюдь не на уровне ), вошла в её спальню. Рита лежала на кровати и читала какую-то книгу. - Мне бы в ванную. Она кивнула в сторону приоткрытой двери в нескольких шагах от меня, за которой было темно и сказала: - Полотенец в гостиной в комоде найдёте. - Можно на ты? - неуверенно улыбнувшись ей, спросила я, - Я вроде пока ещё не такая старая, да и не тётка там чужая какая-нибудь. - Ну это как посмотреть, - не отрываясь от книги, ответила мне девочка, - Насчёт " чужой тётки ". Я-то тебя впервые вижу, даже если ты мне сестра родная. А что касается старой, то нет, старой ты не выглядишь, это просто проявление уважения. - Ты меня уважаешь? - задала я встречный вопрос. - Ммм, нет, - немного подумав, ответила Рита. - Тогда зачем...? - Этикетом прописано, - не дав мне договорить, ответила моя младшая сестрёнка. " Кого-то она мне напоминает, " - подумалось мне. - Может, расскажешь мне что-нибудь? - попробовала я ещё раз завести с ней диалог. - Что конкретно? - Ну, чем интересуешься, - предположила я, войдя в ванную и включив свет. - Ладно, слушай, - отложив книгу и поудобнее сев в постели, с неожиданным энтузиазмом отозвалась Маргарита. Пока я стояла у зеркала в открытой ванной ( в спальнях у нас никогда не было зеркал, из-за набожности семьи ) и поправляла причёску, моя сестрёнка, чьи волосы вились такой же бесформенной копной, что и у меня в её возрасте, заставляя избегать любого контакта с водой ( в особенности с дождём ), чтобы на голове не образовалось птичье гнездо, продолжала говорить. Я её не перебивала и даже время от времени делала вид, что слушаю, о чём она распинается. Предложив ей немного рассказать о себе, я вызвала целую исповедь, говорящей о том, что она мало с кем общается и ей нужно выговориться. В каком-то смысле я была недовольна собой, что с возрастом уподобилась своей матери, которая когда-то точно так же, как и я сейчас, была занята чем-то более важным, чем выслушиванием незрелых мыслей ребёнка, но всё равно иногда кивала и даже делала нужные по теме моего монолога выражение лица, чтобы я думала, что мои слова в этом мире хоть что-то значат. Как низко я пала... Это возраст так повлиял на моё поведение? Или, может, это Бельфегор продолжает медленно ломать меня, заставляя отгораживаться от мира, чтобы никто не увидел, насколько я невосприимчива. И что самое страшное, кажется, чем дальше я буду идти вперёд, оставляя то время, когда мы с Потрошителем были вместе позади и я хотела слышать слова людей, хотела слышать жизнь, тем сильнее будет развиваться моя глухота к окружающим и к самому миру. И когда-нибудь на меня снизойдёт откровение, когда-нибудь я пойму, что вокруг меня больше не осталось шума, и что единственный звук, который я слышу - это биение моего сердца. - Я слышала, что в детективных романах, когда мы их читаем, нам хочется, чтобы детектив разрешил загадку и нашёл преступника не только потому, что нам хочется, чтобы свершилась месть, или чтобы прекратились убийства, а в первую очередь потому, что нам хочется, чтобы преступник исправился, - перешла на литературную тему моя сестрёнка, - Детектив - это спаситель убийцы. Представь себе, что Иисус гоняется за тобой, пытаясь поймать тебя и спасти твою душу. Что он не просто пассивный и терпеливый Бог, а въедливая и агрессивная ищейка. Детектив - это пастырь, и нам хочется, чтобы преступник, блудная овца, вернулся в стадо, вернулся к нам. Мы его любим. Мы по нему скучаем. Мы хотим заключить его в объятия и прижать к груди. Может, поэтому столько женщин выходит замуж за заключённых, и за убийц в том числе. Чтобы их исцелить. Я даже обрадовалась тому, что она, увлечённая беседой фактически сама с собой, для которой требовались только безмолвные зрители, смотрит куда-то пустым взглядом в открытую книгу у себя на коленях, которые использовала как подставку для литературного издания, лежа слегка сгорбившись на идущих в гору подушек, подпирающих её голову. Так она наверняка не могла увидеть проступившую на моём лице насмешливую улыбку, что я не в состоянии была сдержать, пока открывала броский колпачок помады и несколькими поворотами пальцев заставляла выйти из него кроваво-красный столбик помады. Сестрёнка продолжала что-то говорить ( я уже не вслушивалась, что именно ), а я растянула губы и принялась подкрашивать их по новой: красным поверх красного. Поджала их и медленно приоткрыла, быстро обвела кончиком указательного пальца контуры нижней губы, с чётким щелчком закрыла помаду и отправила её обратно в косметичку. Ну и ну, а я-то думала, у меня в её возрасте мысли были не совсем здоровые. Впрочем, чему тут удивляться? Теперь, когда мы смотрим на обычного человека - неприметного, одинокого, всё более изолированного по мере того, как распространяются средства массовой коммуникации, человека, чьи уши и чувства оглушены вездесущими радиоприемниками и тысячами слов, которые обрушивает на него телевидение и газеты, сознающего свою идентичность только тогда, когда он ее потерял, жаждущего общения, но испытывающего неудобство и беспомощность, когда он его находит, - когда мы смотрим на этого современного человека, кого удивит, что он жаждет экстаза, даже такого, который может дать насилие и война? Но Маргарита всё равно была не права. Будь то, что она говорила, правдой, наверное, у того же самого Занзаса уже случилось бы тринадцать жён, как у Мухаммеда. И это я ещё не говорю про остальных членов организаций вроде Варии, или Вонголы. Вот Бел бы, будь слова Ритки оправданы, могу сказать наверняка, будь он " нарасхват ", до нашей с ним встречи уже раз десять овдовел бы, это точно. - И что, ты действительно в это веришь? - всё же не сдержалась я от вопроса на почве насмешливого возмущения абсурдными мыслями своей младшей сестрицы. - Ты что, не слушала меня? - не злобно, как должен был бы произнести эти слова подросток, страдающий недостатком внимания, а искренне удивлённо задала она встречный вопрос, - Я сказала, что слышала это. - Ну и? - Ну и... теперь ты тоже это слышала, - я в лёгком недоумении простояла ещё пару секунд не шевелясь, ожидая продолжения, но его не последовало. Закончив, я вышла из ванной и пошла к выходу из комнаты, но меня остановил голос Риты: - Ты замужем да? - Что? - я обернулась. - Ты замужем? - повторила вопрос она, - Родители говорили, что ты недавно вышла замуж. У тебя обручальное кольцо на пальце. - Да, - слегка ошеломлённо ответила я. Глаза Маргариты потемнели до тёмно-коричневого оттенка, в них пронеслась какая-то мысль и я поняла, что она не поверила. Она... знает? - Ясно, - Рита выдержала маленькую паузу, - Мама скоро умрёт. Врач, что к нам приходит, дал ей ещё месяц. Максимально. - Почему ты так спокойно об этом говоришь? - Спокойно? - горькая усмешка пронеслась по её губам, - Свои слёзы я уже выплакала. Закрывалась в ванной, включала воду, чтобы за этим шумом не было слышно, как я плачу, и рыдала. Или в школьном туалете для девочек во время урока, когда просилась " выйти ". При родителях я этого не могу делать. Отец... он никогда не пил раньше, но с тех пор, как мама заболела, хоть первое время и старался держать себя в руках, постепенно начал сдавать позицию, я постоянно вижу его с бутылкой. Он хоть и говорит мне, что всё обойдётся, я знаю, что это не правда. Он меня любит, любит очень сильно, но долго после того, как мама умрёт, долго не продержится. Наверное, отправит меня к своим родителям, или кто-то из дальних родственников проявит своё благородие. Я поняла, к чему идёт речь. - Рита, я не могу взять тебя с собой. Не потому, что не хочу. Я просто... не могу. - Ладно, - она вновь взялась за книжку и тут же погрузилась в чтение. Я же, постояв ещё минуту в ожидании того, что она скажет что-то ещё, открыла дверь и ушла, прикрыв её за собой обратно. Прошло более пятнадцати лет, когда я напоследок прогуливалась по улицам родного города. Более пятнадцати лет... Я ожидала увидеть новые здания, вычищенные улицы с урнами и новой, проложенной дорой, по которой можно ходить на каблуках, не боясь споткнуться и подвернуть ногу, новые, чистые и удобные автобусы, но в Волгограде ничего не изменилось. Единственным достижением здесь была постройка одного единственного Макдональдса в центре города, где очередь выстроилась целеустремлённой цепочкой даже за стенами дворца фастфуда, и люди с нетерпением стояли за своей порцией таких новых для них гамбургеров как в сорок-первом году с талончиками на кусочек хлеба. Для них то было колоссальное развитие продуктового рынка и решительный шаг вперёд. Они, конечно, не знали, что мер Рима недавно провёл не менее колоссальное изучение данных заведений и, придя к выводу, что те и вполовину не отвечают заданным санитарным нормам, сделал заявление о том, что закроет все Макдональсы по всей столице гордой Италии. Хотела бы я посмотреть на того, кто отважился бы выступить с подобным заявлением в Москве. Но итальянцам было всё равно, у них другой менталитет и по отношению к своему правительству они более терпимы, относятся к нему с уважением, да и к тому же у них есть пицца, которая в тысячу раз окупает все расхваленные прелести американского фастфуда. Моя гостиница находилась неподалёку от развлекательного центра Пирамида ( кто не знает, это одно из немногих в Волгограде заведений, где продают настоящий готовый попкорн во вполне настоящих европейских кинотеатрах, представляющих для граждан данного города очередной такой шаг вперёд к развитию, правда на сей раз к развитию технологии ). Ехать туда от моего дома пришлось бы около двух часов на автобусе плюс-минус сколько-то там времени на трамвае, и ещё пешком, думаю, минут десять-пятнадцать. Но у меня было гениальное решение - ехать туда на такси, и потому все те минуты, которые я бы потратила, пробираясь туда иным транспортом, трансформировались в рубли, которые я потратила, выбрав это самое " гениальное решение ". Знаете, с моей работой в Италии я вполне могла бы обзавестись собственным домом в престижном коттеджем районе ( что и сделала ), машиной, могла бы каждый день ужинать в хорошем ресторане и пить хорошее вино, а, если бы немного поднакопила, то и открыть, к примеру, небольшую библиотеку. Здесь в России за ту же самую сумму я смогла бы купить однушку где-то у чёрта на куличиках, раздолбленные жигули, облезлый киоск, место на рынке для торговли куриными яйцами, питаться дошираком и пить пиво Охота. Последнее, к слову сказать, объясняло зависимость русских граждан от алкоголя. Не сомневаюсь, что многие из них уже задумывались о нормальной, не собачьей жизни где-то за границей, но хоть времена коммунизма для моих соотечественников и были, слава Богу, уже за спиной, выехать за пределы Российской Федерации на сей раз им мешали загран-виза, загран-паспорта и ещё вагон и малая тележка необходимых документов, для которых им пришлось бы работать чёрт знает сколько времени, жить на бобах и спать на картонках, пока они, наконец, не собрали бы все необходимые бумаги и поняли бы, что система уже поменялась и теперь необходимы другие документы, а им пора бы уже и на пенсию выйти. Мне когда-то в своё время " повезло " оказаться в Риме благодаря тому, что в Москве меня " вежливо " подловили прямо на вокзале, отобрали всё, что только можно было ( за исключением паспорта, его у меня отняли уже в Риме местная итальянская мафия во время " доставки товара " из России ) и в Италию отправили с охапкой плачущих, стонущих русских девушек, которых не убили бесконечные изнасилования, наркотики, венерические болезни, голод и избивания, фактически в качестве секс-рабыни. Повезло так повезло... Повезло, что выжила... Повезло, что встретила Бенитто Де Пацци, который в измученной проститутке-стриптизёрше, которая ещё бы выдержала максимально год подобной жизни, после чего померла бы от передоза, спида, отравилась бы, или её просто застрелил бы какой-нибудь крутой клиент, которому минет не понравился, увидел потенциал жить и вытащил её из этой грязи. Да уж, царство ему небесное... Я расположилась в своём гостиничном номере, с удовольствием избавилась от нескольких лишних килограммов тёплой одежды, которую, несомненно, взяла с собой, отправившись в Россию в зимний сезон, но облегчения не почувствовала. Перед глазами у меня всё ещё стояли мои домочадцы, которые хоть и не рассказали мне свои мысли по поводу того, что я не осталась ночевать дома, их взгляды были красноречивее любых слов. И, тем не менее, думаю, они меня понимали. Могу поспорить, самой Рите не раз перепадала возможность переехать к ближайшим родственникам, или заночевать у знакомых, лишь бы не видеть всего этого ужаса хотя бы некоторое время, но отважная девочка всё оставалась со своей умирающей матерью. Я никогда не забуду, как она смотрела на неё, силясь улыбаться и вести себя так, словно ничего не произошло. Никогда не забуду потому, что у меня самой был точно такой же взгляд, когда Бельфегор ослеп. - Чёрт, не надо меня под руку вести! И не тычь мне этой палкой, а то я тебе её в глотку сейчас засуну! - в тот день, когда после операции он вернулся ко мне домой со своим врачом-надсмотрщиком, его голос я, вскочившая не свет, не заря, чтобы всё подготовить к его возвращению, услышала ещё на улице, когда машина подъехала к коттеджу. Впервые оказавшись в таком беспомощном положении, принц бесился от любой предложенной ему помощи донести его вещи до квартиры, открыть перед ним дверь, в скважину которой он тщетных минут пять пытался попасть ключом дрожащими от злости руками, или подняться с ним по ступенькам. Он даже отказался от специальной трости для слепых, которой, хоть и не видя, куда целился, едва не выколол врачу, приехавшему с ним, левый глаз. Да, он лишился зрения, и со временем ему пришлось бы привыкнуть к тому, что сам он уже не сможет делать некоторые вещи и что ему время от времени нужна будет чья-то помощь, но гордость и себялюбие у него остались прежние. И поэтому варийский хранитель урагана скорее уж сдох бы, чем разрешил бы кому-то помочь ему с тем, с чем он когда-то вполне справлялся сам, а, что ещё вернее, убил бы того, кто предложил бы ему эту самую помощь, так как всё это было ниже его королевского достоинства. Я это знала, и потому, не смотря на то, как мне хотелось бы позаботится о нём, вела себя как ни в чём не бывало, жестоко со стороны всякого, кто видел это моё поведение. Но остальные этого не знали, и поэтому тот же самый врач в тот день уехал побитым, махнув рукой на крайне озлобленного его добротой и вежливостью Бельфегора. Я стояла в прихожей за закрытой дверью, когда Бел сам поднимался по лестничным пролётам и дёргалась и вздрагивала каждый раз, когда он падал, матерясь при этом такими словами, которых я даже от дебошира Скуало не слышала. Но он всё равно поднялся сам. Сам вошёл в квартиру, растрёпанный и с парочкой свежих назревающих синяков от ушибов о крутые ступеньки, пылающий неподкупной яростью к моим любопытным соседям, которые выглядывали из своих квартир на тот шум и скандалистские матюги, которые слышали за пределами своих тонких стен. Вошёл с высоко поднятой головой и тут же отправился по стеночке в ванную, где поскользнулся и упал ещё пару раз, рявкнув на меня, когда я вошла к нему со свежем полотенцем и сделала заметку по поводу того, что свой шампунь он перепутал с моим молочком для тела. С тех пор, чтобы я ему не говорила в подобном роде, я всегда слышала только одну реплику в ответ: - Бел, ты положил в чашку соль вместо сахара... - Заткнись! - Бел, эта тряпка для пола, а не полотенец... - Заткнись! - Бел, ты свитер одел задом наперёд... - Заткнись! - Бел, ты одел разноцветные носки... - Заткнись! - Бел, осторожно с кипятком, сейчас прольётся... - Заткнись!... Ай, сука!!! Но больше всего меня беспокоило то, что только вернувшись из госпиталя, он тут же позвонил в Варию и, сообщив, что он работоспособен, велел Занзасу предоставить ему новое задание. Я, разумеется, понимала, что отказаться от неё, от того мира, в котором он жил всю свою сознательную жизнь, от своего призвания для него будет очень тяжело, понимала, что это может растянуться на целые годы, пока он, наконец, не поймёт, что не сможет уже жить, как раньше, и что ему придётся в корне менять свою жизнь, но я не думала, что он супротив всему продолжит заниматься наёмничеством. Бельфегор как-то рассказывал мне, что в мафии были случаи, когда там работали люди с физическими недостатками, однорукие, в инвалидных колясках, глухие и немые ребята. Но я с трудом себе представляла, как он будет охотиться на свою мишень, чаще всего окружённую непроходимыми толпами профессиональных телохранителей, рябят, у которых разряды по стрельбе и которые имеют звания мастеров по борьбе без правил, боксу и разным другим " опасным " видам спорта, если даже не видит, куда целится и не знает, если кто-то целится в него. Но сам Потрошитель относился к этому с небывалым, я бы даже сказала, с нездоровым оптимизмом, объясняя свою способность и дальше заниматься своей профессиональной деятельностью тем, что звание хранителя урагана наложило на его характер свой отпечаток, и то, что зрение теперь ему будет заменять слух и шестое чувство. Не спорю, те двое были у него развиты феноменально, как у настоящего гения, ведь Бел по малейшим колыханиям в воздухе мог обнаружить летящую в него пулю, траекторию её полёта ( куда она обязана попасть ), и даже расстояние и время, через которое она достигнет своей цели. Но всё же это было очень опасно, и каждый раз, когда он отправлялся на своё задание, я не находила себе места, иногда тайком следуя за ним для перестраховки, поскольку я абсолютно точно знала, что у пола нет звука, у косяка нет звука, он мог споткнуться и упасть, и даже если бы на то, чтобы подняться у него заняло бы секунду, именно этой секунды могло хватить бы его противникам, чтобы нанести смертельный, или хотя бы опасный удар, который вывел бы его из боевого строя. Он ведь даже не знал, кто из этих людей его мишень, как она выглядит, и поэтому ему для того, чтобы устранить её наверняка, приходилось убивать всех, каждого! С тех пор, как Бельфегор ослеп, я всё время была как на бочке с порохом, так что порой мне казалось, что его слепота наносит больше мне урона, чем ему самому. И даже если порой он позволял мне объяснять ему планы зданий, когда приходили карты, которых он не видел, и описание личной жизни его будущей жертвы, от его предпочтений в еде и любимых телепередач до мест, где он бывает и женщин, с которыми спит, и брал иногда меня с собой на особо сложные для него в его состоянии задания, как " план Б ", так он выражался, не в состоянии просто сказать, что ему может понадобиться поддержка, это ничуть не притупляло мои ошалевшие чувства страха и беспокойства за него. Единственное, что действительно волновало Потрошителя, хоть он этого и не показывал, если во время нападения его будущая жертва находилась со своей семьей. Даже при всей беспринципности и отсутствия моральных ценностей, принц детей не трогал, и если в процессе атаки его мишени он нечаянно мог убить какого-нибудь ребёнка, это сильно портило ему настроение. Не знаю, почему именно маленькие бессознательные человечки, чьи жизни ещё только-только начались и которые даже ещё толком не понимают, в какой мир они попали, что такое смерть, злость, боль, ненависть, зависть и жестокость, удостаивались его милосердия. Дети - самые жестокие создания на планете, они просто не понимают, что такое страдание, им может быть забавно топить щеночка, а если кто-то из них нечаянно оторвёт своей декоративной мышке хвост, пока он с ней играл ( на самом деле, мучил ) и его это огорчит, то съев мороженное и получив новую " целую " мышку, всё вновь образуется и будет хорошо. Ребёнок может нечаянно убить другого ребёнка, пока будет над ним издеваться с компанией своих приятелей, думая, что это забавно, но почему-то именно малыши все были в зоне неприкосновенности изощрённого убийцы под именем Бельфегор Каваллини. Было ли с этим связано как-то его детство и некие переживания, о которые он мне никогда не говорил, мысли о том, что его жизнь могла бы сложиться иначе, которые он никогда не озвучивал, и которые я даже не знаю имели ли место быть у него в голове. Просто факт оставался фактом и точка. Бел никогда преднамеренно не убивал детей и старался избегать их вовлечение в его кровавую игру в принципе. Я была не такая. Для меня не существовало ничего святого, кроме моих чувств и людей, которых я любила. На всё остальное мне во все времена и всегда было наплевать, всё остальное вызывало только любопытство. - Что же мне делать? - встав в ванной перед зеркалом, висящем над раковиной, опиревшись ладонями о края раковины, вслух рассуждала я. Я понимала, что никто из наших дальних родственников так не позаботиться и не даст столько Маргарите, как могу это сделать я. Понимала, что здесь в России, в этом городе никто так не поставит её на ноги, не поможет с самореализацией и не устроит её жизнь, как это в моих силах. Понимала, что ей нечего делать в этом прогнившем городе, понимала, что без родителей она сильно ослабнет, ей не у кого будет попросить помощи и никто не сможет дать ей хотя бы иллюзию защищённости, но брать её с собой в Риме, где повсюду мафия, рыскающая в поисках ещё одной затерянной душонки, которая, чуть что я неправильно сделаю, тут же ополчится на неё... В мафии родственные связи превыше всего, там могут убить любого, кто положил глаз на жену участника мафиозной организации, но ровно так же могут убить и эту жену, если она пойдёт на измену. Мафиози защищают семью своих коллег по бизнесу, но как только этот самый коллега допустит малейшую ошибку, или перестанет быть нужным, откажется что-то выполнять, убивают и его, и его семью, и его собаку, и лечащего врача его семьи. Да, вот так. Поэтому, хоть Рита и думает, что я не хочу брать её с собой из-за ответственности, которую это решение возложит на мои плечи, даже если она будет стараться вести себя самостоятельно, оправдывать все мои ожидания и надежды и обращаться ко мне только в крайних случаях, она и в половину не понимает, какая это на самом деле ответственность. Рита, должно быть, понимает, какой это риск для неё оказаться в незнакомой стране, где говорят на незнакомом языке и где, случись что-то со мной, помощи ей ждать будет не откуда, но она и в половину не понимает, какой это на самом деле для неё риск поехать со мной. - Нужна помощь? - раздался весёлый шепот у меня над ушком, и чьё-то дыхание обожгло мне кожу, отчего та покрылась мурашками не смотря на то, что в номере было довольно тепло. - Бел?... - я не успела продолжить. - Тшш, не нервничай ты так, я помогу, - сказал он, обняв меня сзади, и его руки, которые он обвил вокруг моего живота, начали гулять по всему моему телу, словно успокаивая, - Ши-ши-ши, да, я подскажу тебе выход, - мне почему-то не понравился тот тон, в котором он это сказал, упершись лбом мне в спину чуть ниже шеи, там, где проступал позвонок, тёрся о неё точно ласковый кот, - Знаешь, решение есть всегда - решительности нет. Решительный шаг вперёд - результат хорошего пинка сзади. Давай я тебя немного пну, - и тут же я почувствовала в теле невообразимую боль, не дающую мне вздохнуть, сердце защемило, а я только с широко открытыми от ужаса глазами наблюдала за тем, как руки принца погружаются в моё тело, словно сливаясь с ним воедино, то же самое происходило и за спиной и по бокам. В конечном итоге я обессилевший упала на пол, закашлялась до тех пор, пока в глазах не потемнело, а в следующую минуту перестала существовать. Схватившись за ободок раковины, на ноги уже поднялся другой человек. Минерва Вильсон перестала существовать, а в зеркале над раковиной отражался облик Бельфегора Каваллини. Начало шестого. Сквозь зашторенные окна серой дымкой пробирается седой свет раннего зимнего утра. Из-за приоткрытой всю ночь форточки в комнате застыла утренняя прохлада, заставляющая с головой кутаться в лёгкое гостиничное одеяло, облачённое белоснежной отглаженной наволочкой. Город досыпает свои последние часы, и лишь немногие из его жителей уже выкарабкались из своих тёплых постелей. Меня разбудил звонок. Слишком рано, чтобы звонить ради обычного светского разговора. Да и кто бы стал звонить мне просто так? Сев в постели и сонно взглянув на трезвонящий мобильник, я не решилась сразу ответить на звонок. С тех пор, как однажды ночью меня разбудил такой же неожиданный звонок из Варии, и подозрительно притихший голос Скуало сообщил мне о смерти Бельфегора, каждый подобный звонок стал ассоциироваться у меня с неприятностью. Но в этот раз, как и тогда, мне пришлось ответить. Звонила Маргарита. На фоне её обрывистых, неразборчивых слов был шум из голосов посторонних людей, и прежде чем она успела что-то сказать, я уже поняла, что заставило её мне так рано позвонить. Это была повестка о смерти моей матери. Дежавю. Я схватила рядом стоящий на ночном столике изящный ночник и, рывком вырвав его из розетки, что есть силы, швырнула его о стенку. Слёз не было. Вернее, на них не было времени, поскольку ближайшие несколько часов вплоть до позднего вечера, пока я выясняла отношения с менеджером гостиницы, грозившегося мне милицией в связи с тем, что я даже не стала выслушивать его претензии и явно завышенную цену за испорченное имущество, а едва ли не кинулась на него с кулаками, пока он мешался мне одеться и рвануть домой, пока пробиралась сквозь утреннюю пробку, пока утешала отца и сестру и пока решала свалившиеся на меня вопросы с врачами, квартирой и похоронами, у меня не было буквально ни одной свободной минуты для себя, минуты для того, чтобы осознать произошедшее горе. За ней было не угнаться, и она всё время ускользала от меня. Стоило мне только на секунду остаться наедине с собой и начать давать волю эмоциям, как тут же раздавался звонок в дверь, или по домашнему телефону, и мне приходилось кого-то слушать, с кем-то говорить, или куда-то ехать. В конце концов, когда же эта шумиха, наконец, утихла, желание плакать уже отпало. Отпало и чувство безмерного несчастья. Во мне не осталось ничего кроме меланхолии и усталости, сопровождающей меня весь остаток вечера, пока я убирала из ванной материну зубную щётку и старенький халатик, а из её комнаты недочитанную книжку с закладкой на сороковой страницей, которую поставила обратно на полку библиотечного шкафа. Всё это я делала механически и неосознанно, не задумываясь. Осознание происшедшего же пришло ко мне только на следующий день, и я, оставшаяся в ту ночь дома с родными, которым сейчас как никогда нужна была моя поддержка, проснувшись утром с чувством того что меня вот-вот вырвет, закрыла рот рукой и понеслась в туалет, где просидела последующие полчаса, выворачиваясь наизнанку и плача, когда только проходил очередной приступ рвоты. Проснувшаяся то ли от моих стенаний, то ли от тех же самых переживаний, что разбудили и меня, замученная и затравленная Рита потом принесла мне стакан холодной воды и таблетку, и меня слегка отпустило. Она не сказала ни слова по поводу моего болезненного состояния, наверное, решив, что так я переживала произошедшую трагедию, но на самом деле всё было гораздо сложнее. Ведь меня разбудило осознание того, что прошедшей ночью, после того, как я уехала в гостиницу, вернулась через несколько часов и, открыв дверь материнским ключом, который мне дал отец, двигаясь, точно тень, прошла в её комнату и задушила её подушкой во сне. Как и обещал Бельфегор, который тогда управлял моими действиями, её смерть позволила сделать мне решительный шаг вперёд. Отец... Фактически после смерти матери его жизнь кончилась, и хоть во время приготовления похорон и ближайшие сорок суток траура, как было положено, он старался вести себя нормально, будто действительно сможет жить дальше, даже ходил на работу, было ясно, что долго он уже не проживёт. А когда он начал хворать, я окончательно поняла, что он не дотянет и до следующего года. Я пыталась сделать с этим что-то. Предложила ему уехать вместе со мной, поддаваясь слабой надежде на то, что смена обстановки окажет на него благотворное влияние, что в Риме он вновь обретёт вкус жизни, но он отказался. Я знала, что так будет, но всё равно использовала этот шанс, шанс на то, что могу ошибиться, что отец предпочтёт жить дальше, переживая новые года и новые возможностями в мире живых, с живыми, а не останется доживать своё время воспоминаниями об умершей матери. Но он отказался. Он был так похож на меня... И хоть я пыталась вначале как-то смириться со смертью Бельфегора, и на свете было мало вещей, которые выглядели так же смешно, глупо и жалко, как те мои лихорадочные попытки забросать внутреннюю пустоту всем, что попадается под руку, он отказался от этого сразу же, по мудрости своей поняв раньше меня, что они не принесут никаких плодов. Отец сказал, что всю свою жизнь он прожил в родном городе и большую её часть прожил в том доме с моей матерью, поэтому изменить что-то уже было поздно. Что растение, глубоко впившееся своими корнями в землю, даже если со всей аккуратностью попробовать его пересадить в другое место, не перенесёт этого и умрёт вскоре после пересадки. А он, он хотел только одного - чтобы когда-то наступил радостный день, когда его похоронят около его любимой женщины, вместе с сердцем которой умерло и его сердце. Отец сказал мне одну очень важную вещь, которую я никогда не забуду. Он назвал жизнь больницей, в которой каждый, несмотря на невероятные особенности его диагноза и истории болезни, мечтает перебраться на другую кровать в другое отделение. Но в конечном итоге, как сказал он, даже если какому-то пациенту удастся это проделать, боль останется, куда бы он не перелёг. И тогда наступил ответственный момент: я больше не могла оттягивать свой отпуск, взятый у Демьяна в последний момент в связи с трагедией в семье, мне необходимо было возвращаться к работе, пока терпение моих работодателей окончательно себя не исчерпало, и мне пришлось принять решение. Решение же моё было таким: обратно в Италию вместе со своим небольшим багажом я решила взять с собой и свою несовершеннолетнюю сестру. За загран-паспортом, визой и прочими официальными документами дело не стало. Мои связи в итальянской мафии, наконец, нашли себе применение, а опекунство на меня отец переписал безо всяких лишних вопросов, и даже с благодарностью. Так и получилось, что в начале марта я, до самого конца мучаясь дурными предчувствиями, вернулась в Рим с Маргаритой Новельской, чьё пребывание в столице Итальянской Республики обещало преподнести в мою жизнь парочку будоражащих рассудок событий и парочку не менее колоссальных и нервных решений. Когда я и моя младшая сестрёнка оказались в аэропорту Леонардо да Винчи, более известного как аэропорт Фьюмичино, находящегося неподалёку от Рима, меня охватил жуткий соблазн упасть на колени и, наклонившись всем телом, поцеловать землю. Возвращение в Италию оказалось для меня возвращением на родину, словно меня когда-то силой забрали на войну, надели на меня каску, вручили в руки автомат, и я уже не надеялась когда-то вернуться домой. По приезду в родной Волгоград я не испытала ничего, кроме чувства дежавю, а отъезд оттуда напоминал долгожданное окончание воинской службы и возвращение домой. Уму не постижимо, что возвращение на землю, которая принесла мне столько горя и разочарования, вызвало во мне настолько мощные патриотические чувства, и что, ступив с трапа аэроплана Москва-Рим в аэропорту Леонардо да Винчи, я словно сделала глубокий глоток воздуха после долгого пребывания под водой, забравшего из моих лёгких весь кислород. В то время как первые дни марта месяца никак не отразились на серости и холодах словно всё ещё зимующих Волгограда и Москвы, в Риме всё уже дышало головокружительным непревзойдённым парфюмом Касторы, божеством этого сезона. Итальянцы с честью пережили жестокое царствование Мораны, грозного и могущего божества зимы, и будто бы начинали свою жизнь с чистого листа невинно-родившейся весны. В чьих-то богатых особняках итальянской элиты, аристократии и мафии последние догорающие в каминах дрова обливали полы светом, в котором была видна их предсмертная агония, а над крышами домов веяло чистое дыхание молодого дня. Вся Италия просыпалась от зимней спячки, полная боевого настроения и твёрдого решения продолжить жить, не смотря ни на что, а, может, и изменить что-то в своей жизни. Мои изменения уже произошли - уехав из Рима в тотальном безнадёжном одиночестве, вернулась я сюда с родным человеком, частицей моей плоти и каплей моей крови, способного стать для меня весной. И хоть вначале мне казалось, что это я спасаю её жизнь, спасаю от эфемерности и безнадёжности того мира, в котором она привыкла жить, и который только и ждал момента, когда ослабеет её защита, чтобы накинуться на неё в смертельной атаке, я только теперь поняла, что, возможно, именно этой девочке, повзрослевшей за последние месяцы как никогда перед ними, суждено разбавить оттенки чёрного, в которых, как в болотной трясине, погрязла вся моя жизнь, и преподнести в неё новые яркие краски. Возможно именно она, как когда-то это случилось благодаря Бельфегору, сумеет снова наполнить мою жизнь смыслом, как если бы кто-то наполнил пустой стакан водой, что уже покрылся пылью от лет и собственной бесполезности. Я никогда ни во что не верила, потому что просто невозможно верить во что либо, если не веришь в себя. И всё же в окружающих меня людях я видела гораздо больше предназначения, силы волы и способности влиять не только на собственные судьбы, но и на чужие, чем в самой себе. А потому, если бы мне когда-то и захотелось поверить во что-то, если бы я обладала достаточной мужественностью и силой духа, чтобы начать верить, то моей верой, безоговорочно, стала бы вера в людей. Это почти что вера в богов, языческая вера в тех многих богов, которые, как некоторые надеются, способны и изменят их жизни к лучшему. Лишь только люди реальны, я их вижу, слышу, могу к ним прикоснуться, поэтому и их возможности всегда будут намного реальнее, чем возможности различных божеств. Но мой Бог умер. И после его смерти я превратилась в куда более циничного, хладнокровного и неверующего Ницше, чем была перед ним. Во мне не осталось веры, только мечты. А люди... они оказались бесполезны, и если раньше я и проявляла к ним хоть какое-то уважение, то теперь всегда вместо того, чтобы вытирать ноги об ковёр, буду вытирать ноги об людей. Остаётся мечта о том, что Маргарита не разочарует меня так же, как они. Я открыла дверь своим ключом и тут же почувствовала, как сладковатый запах отдушки в доме впитался в толстый слой затхлой пыли, словно меня не было здесь не полтора месяца, а полтора века. Я тут же открыла ближайшие окна, чтобы впустить свежего прохладного воздуха. Бельфегор, помню, ненавидел, когда я заполняла комнаты в нашей бывшей квартире различными отдушками, ароматическими палочками и разбрызгивала повсюду освежители и свои духи. Его это бесило, и мы часто всерьёз ругались по этому поводу, потому как меня точно так же не устраивало, когда, бывало, в холода он настежь раскрывал все окна и, казалось, что в наших апартаментах ещё холоднее, чем на улице. Принц любил свежий воздух, я - надушенный. От его предпочтений я постоянно замерзала и, бывало, ходила по дому в тёплых штанах и вязаных носках и свитерах, а он от моих чихал, и у него кружилась голова. А поскольку в бытовых условиях мы оба были настоящими тиранами, умеющими только диктовать собственные правила и не прислушивающиеся к просьбам других, на этой почве в своё время возникало множество скандалов. Даже процесс наряжения ёлки к Рождеству в нашей семье был таким - крики, ругань, драка, кровь и синяки, битые лампы и тарелки, перевёрнутые стулья и столы, разрезанные настенные картины, осколки повсюду, " с*ка, куда вешаешь шарик, он здесь не гармонирует! ". Я объясняла то, что при таких глобальных различиях во вкусах и взглядах на жизнь мы были вместе тем, что сколько бы недостатков не было у человека, он всегда будет идеальным, если он любим. Бельфегор - что нет никаких вторых половинок, просто ты однажды находишь человека, от которого не хочешь уходить, ни к кому и никогда. - Так, выбери себе какую-нибудь комнату, - говорила я Рите, пока открывала окна, что раньше никогда бы не сделала, поскольку на улице всё же было прохладно, - Поживёшь у меня пару дней, пока я решу вопросы с твоим обучением. Я уже подобрала тебе хороший английский колледж, у тебя ведь с английским нет проблем, как я поняла? Так вот, будешь учиться там, параллельно изучать итальянский, а жить в студенческой общине. - Ладно, - я слышала, как она стала подниматься вверх на второй этаж, таща за собой багаж с немногочисленными вещами, которые у неё были. Однако её ответ меня удивил. Не было никаких лишних вопросов и разговоров по поводу того, что ей будет трудно так сразу начать обучаться на английском языке, хоть в своей прошлой школе она и имела по нему отличную оценку, или почему я не позволю ей жить вместе с собой, дом ведь просторный, а я собираюсь запихнуть её в общежитие, где она будет жить рядом с совсем незнакомыми ей людьми. Рите было либо и впрямь всё равно, либо она пыталась поддерживаться роли милой послушной девочки, благодаря неожиданной покладистостью своей характера меня за то, что я увезла её с собой. Она даже не спросила ничего о том, где мой " муж ", ведь уже в прихожей видела в шкафчике для обуви мужскую обувь. И за это я её мысленно благодарила... Этот день пронёсся быстро. Наверное, именно так и происходит в жизни нормальных людей: ты просыпаешься с восходом солнца, делаешь себе завтрак, идёшь на работу, которую ответственно исполняешь, как и все свои обязанности, входящие в роль обычного человека, где-то гражданина, где-то обожаемого друга или приятеля, где-то семьянина, делаешь передышку на обед и пустую, но почему-то греющую тебя болтовню с товарищами по работе во время этого самого обеда, когда за разговором не замечаешь, как остыл твой заварной суп и из тщательно приготовленного сандвича выпали огурцы, а соус залил твои пальцы, потом работаешь дальше до вечера, а когда с чувством выполненного долга заканчиваешь свою смену, то идёшь домой на семейный ужин, или куда-то поужинать с друзьями, в конечном итоге ложась спать и занимая свой мозг крепким сном без сновидений. Мой график был построен несколько иначе, но впервые я была готова приравнять его к обычному дневному распорядку дел: утренний приезд в Италию, возвращение домой, распаковывание вещей и помощь для обустраивания моей младшей сестры в её временной комнате, возвращение на рабочее место, чтобы доложить боссу о своей готовности работать и выслушивать какое-то время его недовольные речи и претензии, потом болтовня с товарищами по работе, их рассказы о последних новостях, вопросы и соболезнования по поводу семейного несчастья, непродолжительный забег в варийский штаб на чашку кофе и такую же болтовню ( сама не знаю, зачем туда пришла, но главное, что не выгнали и отнеслись к моему визиту с вежливым терпением ), решение вопросов по поводу колледжа и студенческого общежития для Риты, решение бытовых вопросов с платежом за свет, газ и т.д., в конечном итоге вечернее возвращение домой, ужин с сестричкой... Не сказать, что этот день прошёл для меня слишком мирно, моя жизнь и прежде редко сопровождалась большим количеством экшна и провокационны ми ситуациями. Люди, замешанные в мире мафии отнюдь не ведут " наэлектризованный " образ жизни, а ведут примерно ту же относительно рутинную жизнь, лишь занимаясь более экстраординарными обязанностями. День прошёл почти обычно, важно лишь то, что я целые сутки не испытывала ни какого душевного дискомфорта, что со мной случалось довольно часто, и создавалось ощущение, словно внутри меня работает жужжащий миксер, из-за чего моё тело и мои мысли постоянно в каком-то нервном напряжении. А может, я уже настолько ко всему этому привыкла, что небольшие откровения офицеров Варии по поводу того, как они последние пару месяцев играли в кошки-мышки с озверевшей полицией и участвовали в тёрках и перестрелках с французской мафией, воспринимала как само собой разумеющееся. В общем, в конечном итоге наедине с собой и своими мыслями я осталась только под вечер, закрыв за собой дверь в своей спальне и слыша небольшой шум работающего телевизора из комнаты Маргариты, где она уединилась через некоторое время после ужина со стаканом кефира и листовками из своего будущего колледжа, с ректором которого ей предстояло небольшое собеседование завтра утром. Только тогда ко мне вернулось чувство привычной меланхолии, словно облегчившее моё тело на несколько килограммам. Меланхолики легко отгадают подобное состояние: ты просто стоишь где-то или сидишь, безучастно осматривая окружающий тебя тарарам безжизненным взглядом, и превращаешься в этакого сумрачного призрака - тебе не то, чтобы на всё плевать, тебе плевать даже на себя, в голове у тебя ни мысли, и тот мир, в котором ты находишься, воспринимаешь его слухом, зрением, нюхом и касанием, проходит сквозь тебя, как луч солнца через стекло, не оставляя на тебе ни малейшего отпечатка реальности. Тебя просто нет. Нет мыслей, нет ощущений, ничего нет. Ты исчез как на клеточном, так и на духовном уровне, распарился в воздухе. Ты - пустота. Закатные небеса были будто вымощены огнём. Привет из Преисподней, Дьявол улыбался людям и показывал им прелести природы своего провонявшего серой мирка, который скрывался за каждым углом и поворотом в доме и на улице, стоило только сердцу человека отбить свой последний удар. Я никогда не обладала верой в мистику вроде Бога и Сатаны, выражение " о, Господи! ", если оно и срывалось с моего языка, всегда несло в себе один только жест изумления без каких-либо религиозных " специй ", но, сколько себя помню, если речь заходила о жизни после смерти, я всегда, не раздумывая, отвечала, что хочу в Ад. В моих творческих фантазиях он выглядел куда более красочным и любопытным местом с куда более интересными собеседниками, которых я там, в перерывах между нестерпимыми муками и издевательствами над своим духом, могла бы там найти. А главное - там нет солнца, солнце всегда нагоняло на меня депрессию. Бел, насколько я знаю, тоже никогда не был особо религиозен, но он говорил, что за то, что уже наделал, его засунут в самую глубокую дыру горящего царства Люцифера, поэтому быть " хорошим " и пытаться изменится в лучшую сторону в этой жизни для него уже не имеет никакого смысла. Ровно, как и то, если он станет ещё " хуже ". Ах, Бельфегор, Бельфегор, он всегда занимал в списке интересующих меня вещей первое место, он был и книгой, и фильмом, и музыкой, и искусством в целом. Никогда я не встречала личности интереснее его. У него всегда были ответы на любые вопросы, всегда было своё, независимое от ничего, мнение и абсурдный, но удивительно логичный взгляд на вещи. Он не любил разговоры, не любил думать и выражать свои мысли и ощущения в словах, но если до этого доходило дело, казалось, что его ответы всегда заранее были заготовлены, словно он мог предугадать, что они ему понадобятся. Принц был порождением лени, хоть сам этого никогда не признавал, и, валяя дурака, порой от скуки швыряя ножи в стену вместо того, чтобы что-то делать, когда его называли лентяем, говорил, что лени как таковой вообще не существует, и что люди обычно называют ленью или отсутствие интереса к чему-либо, или здоровья. Когда он спал до трёх часов дня, не поднимаясь с постели и плюя на то, что у него целые сутки были буквально поминутно расписаны, на упрёк " лентяй, сколько можно спать! " самым что ни на есть искренним голосом заявлял, что влюблён, что зачем ему куда-то идти, когда у него такие замечательные отношения с кроватью и им так хорошо вместе. Он из всего умел составить парадокс, умел " заткнуть " кого угодно. Ему скажешь, что он не умеет ценить человеческую жизнь, он заявит, что дешёвку ценить не возможно, ведь жизнь можно купить, а всё, что удаётся уладить с помощью денег, обходится дёшево. Намекнёшь на его интерес к сильной половине человечества, заявит, что мальчики с серёжками в ушах для него предпочтительней уже из-за двух причин: они знают, что такое боль, понимают толк в украшениях и осознают, что красота требует жертв; поэтому они не так уж отличаются от женщин, а его смело можно назвать убеждённым гетеросексуалом. Обзовёшь психом - заявит, что в жизни человека должно быть хотя бы чуть-чуть безумия, поскольку оно и определяет его, как личность, и что полное, тотальное отсутствие безумие - это тоже патология, и имя ей " нормоз ", а после ещё и ехидненько поинтересуется, с чего это его собеседник в таком случае возомнил себя адекватным. Принц никогда ничем не дорожил и постоянно рисковал, но не потому, что ему терять нечего, в жизни у него было всё, и с точки зрения сторонника он мог многое потерять, но сам Бел говорил, что иметь всё - значит, не иметь ничего, поэтому и терять нечего. Единственной потерей в его жизни могла считаться потеря его крови или короны, без всего остального он мог запросто обойтись, ничто другое не вызывало в нём ощущение важности и ценности. Я отошла от окна и, сделав два шага по диагонали влево, остановилась около небольшого комода с множеством ящичков из светлого дерева, где хранила всякую мелочь вроде косметики, зонта и бутылки грушевой низкоградусной водки на тот случай, если не охота будет спускаться за чем-то более качественным и выдержанным вниз на кухню. Последнюю я как раз и достала. Всего пятнадцать градусов алкоголя. Маловато, да и пить её стоит со льдом, но для меня она была чем-то вроде бутылки с водой, которая всегда при тебе на случай жажды. А ещё она легко открывается, без штопора и без особых усилий. Я открыла бутылку и, сделав первый глоток, чтобы войти во вкус, перешла к своему рабочему столу, где, открыв крышку ноутбука и включив его, закурила сигарету. Открыла iTunes и поставила хорошо знакомую песню, будоражащую само моё нитро. Когда-то давно, ещё при жизни Бельфегора, музыка, которую он выбирал, почти всегда ассоциировалась у меня с сексом и вызывало во мне восторженное возбуждение. Я помнила, как однажды принц взял меня на одно из своих заданий для компании, и как, после хорошего кровавого пиршества, рискуя всем, чем только можно, он отказался идти домой и предложил заночевать прямо в особняке своей жертвы, где подобно семенам по всем этажам были рассеяны ещё не остывшие тела убитых им людей. Он думал переждать там ночь, поспать на хозяйской постели, в последний раз выполняющее своё предназначение ,прежде чем её навсегда забудут, когда обнаружат её убитого хозяина, но выспаться ему всё же не удалось. Просто в какой-то момент через пару часов, как он только прилёг вздремнуть, принц проснулся оттого, что его тело придавила какая-то тяжесть. Сначала он решил, что спит, но поскольку странное ощущение не покидало его и " во сне ", постепенно сонно открыл глаза и обнаружил на себе голую с явно свежими алыми разводами на бледной коже меня, когда я, вздрагивая и тяжело дыша, ритмично поднималась и опускалась на нём. Осознание того, что же за странное ощущение его разбудило, не заставило долго себя ждать. Бел понял, что я решила его не будить, и, добившись его возбуждения в бессознательном состоянии, тр*хала его, пока он спал. Обычная ситуация, ей Потрошитель не удивился. Да, у нас было так - кто раньше проснулся, тот и водит. Правда, обычно раньше просыпался он, несмотря на то, что порой его и одолевала просто королевская лень. Но чаще всего, поскольку физические нагрузки на работе, да ещё и потом дополнительные ночные бодрствования с Бельфеогором, когда он брал меня на исполнения заданий, меня истощали, и я не привыкла по нескольку дней, как Бел, обходится без сна, обычно засыпала не менее мёртвым сном, чем те ребята, которых заказывали у Варии и отправляли хранителя урагана их устранить. Тогда Бел сделал вид, что спит. С учётом того, что за его густой чёлкой не возможно было разглядеть глаз, это было довольно просто, и продолжил наблюдать за зрелищем. Я находилась в его наушниках, и его музыка возбуждала не меньше, чем его голос, который, как я однажды сказала, был для меня как порнография, только влияние это было ещё сильнее, ведь каждый звук, слово и смех Бельфегора могли возбудить меня в считанные секунды хоть по телефону. По этой же причине я говорила, что если бы могла выбрать, быть ли мне слепой, или глухой, то предпочла бы ослепнуть, чем потерять возможность слышать голос принца и биение сердце, желая всё время слушать его мелодию и тонуть в каждой его малейшей вибрации. У стен комнаты он заметил пришпиленных к ним его сюрекенами молчаливых зрителей, которых старательная и требующая внимания и зрителей в точности, как и он, я перетащила с разных уголков дома и оставила безжизненными потухшими глазами наблюдать за тем, что вытворяла. Это Бельфегора подзадорило, и он больше не мог безучастно смотреть за тем, как я то ускоряю, то замедляет ритм, дыша то быстрее, то медленнее, периодически срываясь на стон, вырывающийся через мои приоткрытые губы, которых я время от времени касалась пальцами и облизывала. Я поняла, что он не спит ещё раньше потому, как он уже не мог сдерживаться, и его эрекция стала интенсивнее. Жестом, приложив палец к губам, велела молчать и, подав ему вторую пару наушников, одев их на его голову, не переставая двигаться, подала ему руку, дёрнула на себя, чтобы он сел и мог бы плотнее прижать к себе моё горячее дрожащее тело с поднимающими и опадающими грудями. Передала ему валяющийся на скомканной постели острый стилет с уже засохшей, свернувшейся кровью, лезвием которого Бел провёл идеально прямой хирургический порез у меня на языке, когда я попыталась облизнуть его губы, только после этого позволив себя поцеловать, добавив в этот поцелуй привкус моей разгорячённой крови, быстро наполнившей его рот, смешавшейся со слюной, пока он стискивал свободной рукой моё бедро, прижимая плотнее к себе и заставляя действовать жёстче. После чего я оттолкнулась от его груди, откинувшись и оперившись обоими ладонями назад, уронив голову на спину, давая ему простор для ответных действий. Теперь я не только приподнималась и опускалась, а двигалась ещё в горизонтальной плоскости по направлению к нему, время от времени делая круговые движения и стискивая бёдра, подстраиваясь под него и под музыку. Трек уже подходил к концу, когда я одновременно с ним впала в экстаз, запрыгав на кровати, ощущая тот же спазм внизу живота, что и он. Всё тело напряглось, перед глазами поплыли разноцветные круги, дыхание стало отрывистым и учащённом, в нём тонули смех и стоны, нервы же напряглись, как струны рояля. Мало! Нужно больше крови! И тогда на моём теле появились новые алые полосы, свежую кровь от которых Бельфегор растирал по моему животу и разбухшим грудям, едва не захлебаясь от охватившего его восторга собственной похотью и дикостью, которые в конце концов, когда композиция отыграла свои последние секунды, вынудила его сорвать с себя наушники и, усмехнувшись неожиданно застывшей и с лёгким оттенком опасения взглянувшей на него меня, резко и резво скинул меня с себя и повалил на спину. Власть, наконец, перешла в руки принца и, придавив меня за шею к постели, не давая мне вздохнуть, он вначале добрался до первого оргазма, и, позволив мне дышать, но толком не дав отдышаться, вернув наушники на голову и прижав меня обратно, когда я попыталась встать, правда ,уже в области ключицы, ухмыльнувшись и прошипев: - Куда? Я с тобой ещё не закончил, - услышав, как в тех отыгрывается вступление композиции At the left hand ov god, продолжил на чём остановился, решив отомстить за то, что я исподтишка взяла на себя бразды правления, пока он спал. После чего ножом чиркнул по своему запястью в опасной близости от вен и... в общем, когда он закончил, я таки потеряла сознание. То была обычная ситуация. И хоть наши игры никогда не были преисполнены особо светлыми чувствами, во время секса с Потрошителем я всегда чувствовала ощущение полёта, как если бы он был моим вторым крылом. Секс может быть действительно восхитительным, если в нём замешана любовь, или влюблённость. Всё остальное - фитнес. Узнавала я от Бельфегора и такие песни, которые драли и рвали мою душу не хуже, чем его ножи с зазубренными лезвиями человеческую плоть. Одной из них была Cathedral Walls, композиция, которая должна была бы играть на нашей свадьбе, при нашем первом танце. Как тогда, когда я услышала её впервые и, сидя, как теперь, за столом с дымящейся сигаретой, зажатой между пальцев, тихо глотая слёзы, без слов была приглашена на первый в своей жизни вальс. Тогда Бельфегор, вернувшийся домой раньше, чем я ожидала, увидел меня в таком состоянии и, радостно улыбнувшись, взял меня за руку, мягко поднял со стула и, отложив мою сигарету в пепельницу, начал вести меня в танце. Но теперь я знала, что он уже не придёт и не подаст мне руку. Чёрные когти этой правды больно вонзились мне в вены. И поэтому я достала чистый лист бумаги и начала писать. Последнюю точку в моём письме поставил Бельфегор. По глазам человека можно определить очень многое. Изменения диаметра зрачка возникают в ответ на световое раздражение сетчатки, конвергенцию, аккомодацию, а также в ответ на различные внутренние и внешние раздражители. Зрачок никогда не бывает абсолютно спокойным. Его постоянные движения зависят от многочисленных внешних и внутренних раздражителей. Состояние повышенной активности, эмоциональное напряжение, страх, боль, возбуждение, неожиданный резкий раздражитель вызывают расширение зрачков. Перед смертью зрачки тоже резко расширяются. А во время сна или состояния покоя, подавленности, депрессии, усталости, - суживаются. Диаметр зрачка выдает наркоманов. Он даже может указать на вид применяемого наркотика. Кокаин вызывает заметное расширение зрачков, а морфин - сужение. У заядлых курильщиков и алкоголиков зрачки узкие. Реакцией зрачка на свет является его сужение, при снижении же освещенности зрачок расширяется. По глазам Бельфегора Каваллини никогда не возможно было определить что-либо. Вначале то было из-за того, что их всегда прикрывала плотная ширма в виде густой чёлки, за которой кроме него никому не удавалось ничего разглядеть; потом же он ослеп. Но теперь он снова начал видеть. Постепенно рассеивающаяся тьма позволяла реальности обрести чёткие и острые очертания, как это было когда-то давно. И первое, что он увидел, был лист бумаги. Бельфегор находился в незнакомом доме, в спальне, сидя на довольно широком чёрном кожном " офисном " стуле, который обычно покупают для работы за компьютерном, чтобы можно было регулировать высоту и перекрутиться вокруг своей оси, когда это необходимо, или просто со скуки. Находился за столом, небольшое количество полочек которого было завалено кучей разной ерунды от дисков с фильмами и музыкой, до ручек, карандашей, стеклянных шариков, тетрадок маленьких картинок, статуэток, вазочек, статуэток, батареек, игральных карт и прочего-прочего хлама. На видном месте лежали складной ножик, заряженный пистолет и пластмассовая баночка с пулями; главное стояло посередине стола: открытый ноутбук, наигрывающий знакомую песню, пепельница, исписанный лист бумаги, где на последнем предложении принц уткнулся в него оказавшейся в его руке ручкой и... фу, ну и мерзость! - початая бутылка грушевой водки. Если бы его вновь обретённое зрение в первую очередь сконцентрировалось именно на этой бутылке, он бы тут же решил, что находится в кабинете у Занзаса... Взгляд вернулся к письму ( написанному принцем? ), в котором он поставил последнюю точку. Почерк оказался знакомым. Минерва. Отлично, определились, первый шок пройдён. Значит, это её письмо. Но где сама Вильсон, и что вообще, чёрт подери, происходит? Бельфегор начал читать. " Меня словно разделили надвое. Разрубили пополам. Знаю, описания не самые чёткие, но ты должен меня понять. В конце концов, сколько я тебя помню, ты никогда не был кем-то определённым, ты мог быть в одну минуту Бельфегором Каваллини, а уже в другую Потрошителем. Теперь кто-то из них, а может, и они оба посещают меня фактически каждую ночь. Знаю, ты никогда не считал это время суток чем-то особенным, но ночь хранит в себе множество тайн, мой милый принц. Ночь тем и прекрасна, тем и опасна, что ночью человек никогда полностью не принадлежит сам себе, ночью он становиться кем-то ещё. А утром все мы возвращаемся на свои места, и наши жизни вновь соединяются с рассудком. Но куда уходишь ты? Куда уходит каждый, кто навсегда остаётся в той ночи, Бел? Где ты, и какие дороги могут меня к тебе привести? Что ты чувствуешь, когда ночью ухожу я и приходишь ты? А ты ли это? Осознаёшь ли ты своё существование, помнишь ли что? Видишь ли моими глазами, дышишь ли моими лёгкими, чувствуешь ли моей кожей, живёшь ли моим сердцем? Или ты как дух, что нечаянно вселяется в тело медиума, попадает в тюрьму из плоти? Помнишь ли ты, кем ты был, и что с тобой случилось, помнишь ли меня? Сегодня мои именины, ты это помнишь? Помнишь ли ты, что прежде перед знакомством с тобой я их никогда не справляла, помнишь ли, как мы впервые справили их вместе, именины Минервы, потому что ты так сказал, потому что ты сказал, что моё имя Минерва, а не Алина, что Алины нет и она умерла давным-давно в своей чёртом забытой стране? Помнишь ты, как подарил мне тогда розу без единого изъяна, цветок, что ты так ненавидишь, и что сорвал на старом римском кладбище; как я потом ухаживала за ней, кладя её на четыре часа в ванную, наполненную ледяной водой и подрезана каждый день на сантиметр, как впервые увидела, когда она плакала ядом, которым её когда-то, ещё растущую в каком-то искусственном саду, опрыскивали? А " сувенирную ручку-шприц " помнишь? Ты мне тогда тоже подарил её, и я ещё смеялась, какая мелочь, а ты мне так никогда и не сказал, что та " искусственная красная жидкость ", пятью миллилитрами наполнявшая ручку-шприц, была настоящей кровью, разбавленной, чтобы она не загустела и не свернулась. Что это была твоя кровь, Бел. Ты мне никогда не говорил этого, но я сама поняла. Там уже давно нет чернил, но я боюсь заменить их на новые, боюсь пролить хоть единую каплю, поэтому до сих пор просто храню её, словно от неё зависит моя собственная жизнь, словно это игла, на кончике которой моя смерть. Помнишь, как тогда я сказала, что когда встречаешь нового человека, происходит так: сначала ты видишь его издалека и он тебе нравится, поскольку ты видишь его целиком, его силуэт, но когда подходишь ближе, то начинаешь замечать новые детали, фиксируешь их, думаешь о них, и в конечном итоге приходишь к выводу, что не так уж он и хорош. Тогда я сказала: " Сейчас я нахожусь близко к тебе, но я всё равно не вижу никакие детали, лишь твой силуэт, и я до сих пор им восхищаюсь. В мире нет ничего идеального, не считая тебя. Ты - совершенство. " Я до сих пор не вижу этих деталей. Недостатки есть у всех. Но я просто не могу их видеть. Их нет. Они есть, но их нет. Так же, как и тебя. " Так же, как и тебя... Он ещё с минуту всматривался в эти слова, пытаясь понять их смысл и вспомнить, что происходит, после чего его зрачки резко расширились и, рывком отпрянув назад, принц слетел со стула, который тут же перевернулся и упал на пол. В голове, словно на ускоренной видеоплёнке пронеслись эпизоды из последнего полугода его жизни, где окончательным, заключающем звуком в полнейшей неразберихе тысяч пронёсшихся слов оказался приглушённый выстрел пистолета. Этот шум был быстрым и ёмким, но от него словно заложило уши, этот глухой меткий гул будто поглотил все остальные звуки, оставив только один единственный - бьющий в висках ток крови, рывками разносимый по телу взбесившемся сердцем. Оно было в панике, оно... билось.